Текст книги "Ученик Истока. Часть I (СИ)"

Автор книги: Серафим Волковец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 57 страниц)

– Значит, знаешь только неправильное, – нахмурился Михейр. – Он-то хороший, на самом деле. Просто не понимают его люди, потому что он… странный. В полном смысле этого слова. Вечно в себе был, сколько его помню, молчаливый, серьёзный…, но ответственный. Как-то у него так мозги повёрнуты… не туда, что ли. Иначе он мир видит и людей вокруг, не так, как ты или я. А всем этим историям, мол, что он зло во плоти – не верь. Очень добрый был мальчишка. Очень! А своих-то как защищал, из Триады-то…

Наконец-то, вот оно! Вот о чём действительно можно спросить.

– Расскажете мне об этой Триаде? Я уже несколько раз слышал это слово, но не совсем понимаю, что оно значит.

– Это тройка пострелят моих. Они десятков пять лет назад… в одно время в одном месте появились.

– Какими они были?

Михейр сделал несколько больших глотков.

– Да ничем особенным от других не отличались – дети как дети. Испуганные, потерянные, но добрые ребята. Всё друг дружки держались, как оленята осиротевшие. Их сначала по Дендрием гоняли, как волков – это соседнее королевство, если что, где детки-то «упали», там с Путниками разговор короткий был… на тот момент. Потом кое-как по Паберберду полгода провозили их в каких-то тюках добрые люди, скрывали от стражи чудом. А уж потом только ко мне привезли – голодных, запуганных, нервных. Я как на них посмотрел, так чуть не разрыдался.

И правда, воспоминания тех лет уже смочили старику глаза.

– Взял к себе в ученики, конечно, куда их ещё было девать? Сначала теорию им объяснил, потом к практике перешли – так, в общем-то, всегда делать надо, чтобы чего не вышло нехорошего… Но Захарка уже тогда от них отличался. Они же, детки-то, с полгода почти жили как на пороховой бочке: погони, погони, без конца – сплошная угроза для жизни, куда ни пойди. И ни оторваться, ни отбиться – только прятаться и надеяться, что удастся ещё денёк небо покоптить. Жестокая это жизнь, да и не жизнь даже толком – выживание. Такое кого угодно в зверя превратит, а то дети малые, Максим, дети! Сколько им было-то – Маринке десять, Кольке девять с половиной вроде, да Захарке едва восемь стукнуло. В таком возрасте в песочнице играть надо, на велосипеде с сачком за бабочками гоняться… А они волками по лесам да полям рыскали, в канавах спали, неделями нормально не есть могли, на одной воде дождевой и корешках держались – долго ты на дубовой коре-то протянешь, скажи?

Неприятная вырисовывалась история, тут юноша спорить бы не стал. Представив, как ему самому по прибытию в незнакомый мир приходилось бы вот так вздрагивать от каждого шороха, а потом – вспомнив, с каким радушием приняли его в той же «Звонкой монете», – Макс и вовсе приуныл.

– Жизнь их вынудила повзрослеть, и не сладкая жизнь, – продолжал вспоминать магистр Воздуха. – Маришка долго потом кошмарами мучилась, ни одного мужчину к себе не подпускала на пушечный выстрел – долго я гадал, не сделали ли уж с ней чего… Да как спросишь-то, ребёнок совсем. Боялась каждого куста, каждой тени, как бы я её ни выхаживал – долго, очень долго боялась. Колька – тот в хитрецу пошёл: и подворовывал, и обманывал, и пакостничал по мелочи, да всё исподтишка. И такой уж он ловкий был на выдумку, что даже я диву давался – где только фантазию берёт. Из любой ситуации выворачивался, сухим выходил, даже когда я уверен был, что за хвост его поймал. А Захарка стал серьёзным очень. Вечно сосредоточенный, хмурился много, всё говорил как есть – и попробуй ему что запрети. Самодурства было – на трёх взрослых хватит, никаких авторитетов не признавал, и пока свои шишки не набьёт, хрен к мнению старших прислушается. Они за ним, Марька-то с Колюшей, как ручные ходили, хотя, казалось бы, старшие должны младшего защищать, а не наоборот. И всё к нему с вопросами, мол, Захарыч, как правильно – вот так или вот так?

Михейр рассмеялся и хрюкнул.

– «Захарыч», представляешь? Младшего своего Захарычем звали… Хотя их понять можно было, он действительно был именно… Захарыч. С большой такой буквы… – ещё несколько глотков вина исчезло в глотке магистра. – Он им всё объяснял, что знал, а если не знал – то только тогда посылал ко мне. И правильно же объяснял-то, засранец! Добрый мальчонка был, но беспокойный. Дёргался, если кто рядом крикнет – да что там, даже если громко скажет что, – и всегда ходил с оружием… Их же по всему Дендрием травили, Максим, не представляешь, какая охота тогда была на Путников. Это было страшное время, жуткое! Пришельцев из нашего мира как собак последних жгли прямо в домах вместе с семьями, которые их приютили – вообрази себе! А тут сразу трое, да ещё дети совсем, ничего не умеют – все думали, что это хорошая добыча, лёгкая, прибыльная. Тогда наёмники за головы Путников такие деньги колотили, такой был бизнес – наши девяностые отдыхают. Хорошо, что сейчас такого нет, хорошо… Хотя в некоторых глубинках, от цивилизации далёких, нас ещё в пищу-то употребляют, будь уверен. Так что с тракта советую не сворачивать, Максимка. На тракте умные люди живут, прогрессивные, а вот дальше – там темень тёмная.

Чем больше Максим слушал, тем меньше понимал. Конечно, кое-что на свои места вставало, но основная мысль, которая у пьяного Михейра растекалась, не зная берегов, охватывала слишком большой пласт информации, чтобы успеть его осмыслить.

– Ты слушаешь ещё? – трясущимся голосом поинтересовался старик.

– Да, конечно, – кивнул Макс. – Так что с Триадой-то? Они чем-то известны, надо думать?

– Как же – известны, разумеется. И талантом, и деяниями. Захарка, ещё когда до меня не добрался, научился касанием руки вещи поджигать. Представляешь? Без теории, без наставника! А это, я тебе скажу, сильный дар должен быть, чтобы без теории-то, на одних только воле да страхе такому научиться. Когда они от облав сбегали, пару-то раз точно спасались только по той причине, что он вот так вот умел, иначе не добрались до безопасности да так и сгинули где-нибудь…

Он рвано вздохнул, сдерживая слёзы.

– Хорошие мои, такие добрые были, как оленята друг к другу жались всё время… Но Марька-то потом долго говорила, что ей кошмары снятся, будто Захар её заживо жжёт. Я ей пытался объяснить, конечно, мол, Мариночка, солнышко моё, глупости всё это, он тебя в жизни не обидит, он тебя любит. И она это знала, конечно, не могла не знать, и тоже его любила очень… Но спать с ним в одной комнате не могла, кошмары совсем замучили… И Коленька тоже говорил, будто ему снятся ужасы всякие, где Захар с огнём шалит. Так и пришлось их в другую комнату отселить. Представляешь, какая у него силища была? Я-то сразу понял, что это не дети просто так боятся, что это сила его во сне из-под контроля выходит и на мозги им капает. Сразу понял. Да только… Что уж там сделать-то было? Не убеждать же их, что это они неправы, когда им страшно…

Да и никак такое не объяснить маленькому ребёнку, – мысленно согласился Макс.

– Когда они подрастать начали, у него это сильнее проявлялось, почти с каждым днём сильнее. Встанет он с кроватки-то, оденется, а в глазах пламя полыхает со сна. Пару раз, помню, спускался он во двор на тренировку, а волосы опалены. Я ему пытался объяснить, что это просто сны – ему же всё время снилось, как на них охотятся головорезы, как он им глаза выжигает… Он поэтому-то, наверное, и ходил такой сосредоточенный: сам боялся, что из себя выйдет и дел натворит. Пытался сдерживаться, все чувства свои закрыл, чтобы только не сорваться на кого-нибудь и непоправимого не наделать. Сложно им было, бедным, ох сложно… Попасть в чужой мир в таком юном возрасте, стать объектами охоты, прятаться ото всех, не доверять никому… Такие они были дружные, Максимка, не представляешь. Кто-нибудь что-нибудь не так сделает – все вместе признаются и вместе наказание отрабатывают. Вместе, говорят, веселее. Такие дружные… Помочь ему пытались, но куда им помочь-то ему? Захарка сам был как факел – и для них путеводной звездой, и по магии пламенем управлял, а пламя-то очень неспокойная стихия, в ней такой самоконтроль должен быть! Он же буквально горел у меня на глазах, истлевал день за днём!

Глаза рассказчика заблестели. Растроганное воспоминаниями пьяное сердце готово было расплакаться. Пьянел он непозволительно быстро – видимо, не просыхал со вчерашнего вечера. А может, и того дольше. Но, как бы то ни было, говорил ещё членораздельно, а значит, сохранялась возможность слушать.

– Мариночка под моим руководством мысли читать обучилась быстро, – продолжал рассказчик. – Я поразмыслил, что, может быть, если она этому научится и будет окружающих-то проверять, может, поймёт, что не каждый встречный человек её на суку вздёрнуть хочет. Откроется миру. И так и вышло – правда, не сразу. Она к этому ремеслу способная оказалась: так в мозги вгрызалась, что всю подноготную выскабливала, вплоть до самых ранних детских воспоминаний, о который человек и сам помнить не мог. Удивительный талант – но, признаюсь, страшновато мне стало, когда развился он до такой степени. Из-за страха много кто ума лишается и может бед натворить неосознанно, а Маришка долго боялась миру довериться, лет до шестнадцати, думаю. Слава богу, что обошлось – она всегда была разумная. Сейчас вроде как колдуньей в Эпиркерке трудится – а большего я не знаю.

Снова в его руке появилась бутылка.

– Вот Колька – этот был страте-е-ег. Не зря у него мозги работали как швейцарские часы, пока они по Дендрием бегали: он и падок был на схемы разные, и изобретал, и чего только не вытворял, на какие только ухищрения не шёл! Военное ремесло его больно интересовало: все книги по тактике ведения боя перечитал, с детства мечтал стать полководцем великим – магия ему не так была интересна, как Маринке с Захаркой. Но каков он сейчас – герой Эпиршира, как есть герой! Самому королю служит, генерал всех армий нашего королевства.

Михейр тяжело и рвано вздохнул, словно каждое слово давалось ему с неописуемым трудом.

– Сильными выросли, всех троих сильными вырастил. Коля – верховный генерал, правая рука Его Величества, считай. Марина усадьбу себе отгрохала в половину города – знамо дело, не просто так свой хлеб ест, где бы ни работала. Ближе, чем эти двое, у короля сейчас никого, наверное, нет – даже сын его, Айгольд, не так с отцом дружен, как мои ребятки. Захарка вот от них отделился только, но они и сейчас дружат, я уверен. Не бывает так, чтобы такая дружба разрушилась… Не может такого быть!

Магистр прикрыл ладонью лицо, и до Макса дошло вдруг, что старик говорит с таким жаром, потому что сам не верит в то, что говорит. Судя по его поведению, не так уж и хорошо дружат с Захарией другие двое членов Триады.

– Я тебе вот что скажу, Максимка, – отняв ладонь от лица, сказал старик. – Если друзей таких найдёшь, что за тобой на край света пойдут, никогда их не теряй. Держись за них со всей силы, потому что они и есть сила твоя настоящая. Захарка – хороший мальчик, замечательный, добрый, всем помогал всегда – а всё потерял, всех от себя разогнал, каждого против себя настроил. Теперь хорошего слова о нём добиться можно только от тех, кто его боится, да от тех, кто с ним уже долгие годы знается, кого он подпустил к себе раньше и уже не смог отпугнуть. Нельзя так жить, чтобы над твоим камнем могильным никто слова доброго не сказал, Максимка, нельзя!

И почему-то показалось в этот момент парню, что эти слова – и не слова пьянчуги даже, а будто бы предсказание, приказ, распоряжение на будущие события. Которые, чувствовал он, непременно произойдут. От этого осознания ему стало холодно.

– Ты тоже хороший мальчик, Максим, добрый, – сказал Михейр. – Вижу, что добрый. Ты ещё пока боишься, но это нормально – все боятся. Главное в свой страх с головой не нырнуть. Не дать ему тобой управлять. Захар очень сильный, очень – но боится, что людям навредит, до дрожи. Всё время, что он со мной тут прожил, боялся – и сейчас наверняка продолжает, потому-то и отворачивается ото всех, гонит от себя как можно дальше. Я, дурак старый, в этом виноват. Я ему сказал, чтобы он глаз не смыкал и не расслаблялся ни на миг, потому что сила в нём большая – и такая же опасная. Он меня, глупого, послушал, да слишком сильно послушал, видать – и теперь один совсем, а так жить нельзя, точно нельзя. Я сам один живу, потому что боялся, я знаю, о чём говорю. А ты, Максимка, не бойся. Ни его ошибок не повторяй, ни моих. Когда станешь сильным – а ты станешь, все становятся, если доживают, – живи с умом, но смело. В нас, Путниках, великий дар заложен – мы ни одним миром ограничиться не можем, настолько этот дар велик и сложен. Поэтому береги его и развивай.

Михейр замолчал. Потом пригубил из бутылки, крякнул совсем уже как-то жалко и, положив голову на руки, замолк – только плечи несколько раз дрогнули. Наблюдать эту картину Максу доводилось лишь однажды – когда пьяный Стёпка вернулся домой и рассказал, как чуть не убил человека. Он точно так же сел на кухне и заплакал, поскольку впервые за всю жизнь пришёл в ужас от того, кем являлся и на что оказался способен.

Братец своей силы не понимал. Силу свою не контролировал. И этот Захария, кем бы он ни был, очень похож на Стёпу.

Странное чувство вернулось и наконец сформировалось: парень вдруг понял, что ему во что бы то ни стало надо попасть к магистру Хаоса в ученики. Понял это так ясно, что покрылся мурашками. Не зная этого человека и ни разу не видя его в лицо, Макс ощутил с ним какую-то фантастическую, нелогичную и даже немного пугающую связь, и осознал, что именно Захария – и только Захария – сможет научить его всему, что ему по-настоящему необходимо. Какое-то время парень продолжал наблюдать за тем, как вздрагивают плечи старика, потом тихо встал со стула и углубился в темноту зала, рассматривая выставленные на полках и стеллажах мечи и доспехи. Кончики пальцев юноши нетерпеливо подрагивали. Ему было неловко покидать Михейра, но и оставаться рядом оказалось невозможным – становиться свидетелем чужой слабости, особенно когда речь шла о мужской слабости, Максим не умел и не хотел. В его возрасте ещё не принято было поддерживать. Да и случай научиться подвернулся не самый благоприятный.

На полках грудами лежали порядком потрёпанные клинки: на многих красовались глубокие царапины и даже трещины, а рукоятки, обтянутые ремнями из кожи, облезли и выцвели. Прямо здесь же лежали и запылённые перчатки из грубой кожи, и шлемы с погнутыми краями и вмятинами, и свитки каких-то текстов – возможно, магического содержания, но трогать их Макс не рискнул. Он бродил в полумраке, разглядывая безмолвных свидетелей старых битв и тренировок, и с каждым шагом всё глубже погружался в размышления о прошлом – у этого мира оно явно не из бедных.

Однажды какой-то солдат пользовался вот этим мечом, чтобы пронзить врага, и тяжёлая кровь текла по его руке из груди другого человека. Однажды этот шлем защитил своего хозяина от стрелы, а потом был брошен за ненадобностью, и вмятина со следом от наконечника – единственное, что этому шлему осталось на память от бывшего владельца. Вот эти перчатки защищали руки какого-то мастера, на них остались дырки от пламени и шрамы от ножа. И всё это бесчисленное множество предметов, созданное людьми для убийства людей, теперь пылилось здесь, храня в себе историю ненависти человека к человеку. К ним хотелось прикоснуться, хотелось обратиться в то время, когда они ещё были новыми и чистыми, когда они ещё были кому-то нужны, и почувствовать всё, что чувствовали они, когда служили своим хозяевам верой и правдой.

Повинуясь несвойственному ему порыву и предвкушая что-то неведомое, Максим осторожно занёс руку над свисающей с полки рукоятью короткого меча. От него веяло странным теплом, будто только что кто-то горячий и злой держал его в руке. Лёгкое прикосновение кончиками пальцев, потом уверенное движение вперёд – они крепко обхватывают рукоять, сжимаются…

И ничего. Меч не стал раскрывать своих секретов и не произнёс ни слова.

За входной дверью раздался топот. Через мгновение она распахнулась, впуская в пыльную мрачную лавку здоровяка-кузнеца.

– Ну что, как вы тут? – бодрее естественного спросил Спар, стремительно проходя глубже. – Я молодец, управился раньше… подлеток, ты чего, старика Михейра до слёз довёл?

– Честное слово, это не я, – быстро ответил Макс.

– Не ругай его, Кагл… – пожилой путник громко икнул. – Каглсп…

– Да, я уразумел, что вы меня кличете, – беззлобно усмехнулся кузнец. – Не шибко он вам докучал?

– Нет-нет… что вы… хороший мальчик, оч-чень хороший…

– Благо, раз ладный. Будет, господин Михейр, нам пора. Ещё свидимся, – и Спар оперативно вывел Макса на улицу, не дав ему даже толком попрощаться. – Бежал, как только мог. Не шибко он тебе надоедал со своими историями?

– Нет, наоборот, – парень улыбнулся. – Мы, оказывается, из одного мира. Даже из одной страны, представляешь!

– Ладно, ладно, – покивал верзила, слишком настойчиво ведя спутника под руку. – Давай-ка мы пошустрее возвратимся к телеге, добро?

– Что-то случилось?

– Ничего такого, – как бы невзначай осматриваясь, ответил кузнец, тараня толпу: они уже вышли на оживлённую улицу и теперь спешили к площади, где оставили Плушу. – Просто нам лучше более тут не задерживаться.

– Что случилось, Спар?

– Я, быть может, малость перебрал, когда балакал кое с кем, – Каглспар всё сильнее и сильнее толкал Макса в спину, бегая взглядом от одного встречного лица к другому. – И этот кое-кто, быть может, малость донёс на меня страже города.

– Вот же… блин.

– Этот кое-кто должен был кое-что мастеру, так что странно, что этот кое-кто, мать его за ногу да трижды вокруг солнца, не помыслил о таком вот раскладе, – прорычал раздражённо громила. – Хотя теперь, думается мне, мыслит.

– Ты выбиваешь деньги из должников магистра?

– Тихо ты, дурной, – оскалился кузнец. – О таких вещах давай-ка не ори на улице. И нет, не «выбиваю». Просто у нас с ним… взаимовыгодный обмен.

– Какие мы слова-то знаем…

– Не беси меня, подлеток.

Эпфир готовился к еженедельной ярмарке: повсюду сновали оживлённые торговцы и покупатели, выгружали ящики со всевозможными яствами и представляющими хотя бы мало-мальскую ценность предметами, по воздуху носился гомон сотен голосов, и все, кто попадался Максу на глаза, были единодушно поглощены предстоящими выходными и счастьем, с ними связанным. Он практически бежал по тротуарчику вслед за Спаром, мельком смотря на лица прохожих, и не без удивления замечал, что люди-то, похоже, с первого на него взгляда понимали: перед ними не простой гость из другого города. Кто-то глядел в ответ с трепетом, кто-то даже со страхом, но большинство изучали заинтересованно и дружелюбно. Правда, тот факт, что они явно быстрее большинства двигались в сторону повозок, немного окружающих смущал.

Если это то, что люди на Земле называют загробной жизнью, то Максим Вороновский однозначно оказался в Раю, пусть у него и не было времени им насладиться – равно как и не оставалось больше времени пройти по специальным, «только для Путников» местам, о которых говорил здоровяк. По крайней мере, пока.

Запрыгнув в повозку, Макс автоматически прижал к себе брошенную Спаром в телегу сумку и почувствовал, как сильно она потяжелела. Что бы там ни находилось, оно наверняка было чародею очень нужно. Кузнец споро отвязал Плушу, вскочил на облучок и как мог оперативно, стараясь не царапать бортами соседей, вывел телегу на объездную дорогу. Сейчас, понимал Путник, главное – успеть покинуть город до того, как стража на воротах узнает, что им его покидать вообще-то нельзя. Кобылка, ободрённая быстрым темпом развития событий и возбуждённым состоянием обоих своих человеков, порывалась подняться в галоп, но это стало бы уже чересчур подозрительно, поэтому кузнец кое-как её сдерживал.

Стражники, судя по их скучающим лицам, не заметили в личностях возничего и его пассажира ничего подозрительного и спокойно пропустили через охранные посты. Плуша процокала по крепостному мосту, легко пробежала через небольшой перекрёсток за стенами города и, стоило брусчатке закончиться, а Каглспару – ослабить хватку на вожжах, радостно поскакала прочь от Эпфира, помахивая гривой и хрустя удилами. А Максим во второй раз за последние несколько часов смог спокойно выдохнуть, оставив досмотрщиков позади. Они легко отделались в этот раз, но вообще-то подобные авантюры вряд ли будут спускаться им Удачей с рук вечно.

– Объяснишь, что произошло? – без особой надежды спросил парень, когда гигантская стена почти скрылась за поворотом.

– Позже, – предсказуемо ответил Спар. – Давай вначале доскачем до места, где об этом без опаски можно побалакать. Заодно брашно схарчаем, у меня с утра маковой росинки во рту нет.

Лишних вопросов Макс задавать не рискнул: его бесплатный извозчик и без того был на пределе.

Дорога тянулась ровной лентой мимо полей и перелесков, солнце медленно клонилось к горизонту, и когда через несколько часов на застланном тучами небе уже вовсю проступили розовые закатные пятна, телега остановилась у накренившегося заведеньица у края тракта. В отдалении гремело – с минуты на минуту начнётся гроза, пытавшая округу духотой почти весь день без продыху. Лошадь вновь была распряжена и привязана, путешественники вошли в тускло освещённое питейное заведение, грязное, пыльное и ветхое, на втором этаже которого, вне всякого сомнения, располагались такие же грязные и пыльные комнаты для гостей. Внутри оно выглядело ничуть не лучше, чем снаружи, поэтому доверия к местной пище у Путника не возникло ещё на подъезде к трактиру. Но на проверку здесь оказалось едва ли хуже, чем у Падмы в «Звонкой монете».

– В общем, так, – дожевав очередной кусок свинины, сказал кузнец. – Мы тут переночуем, потому как днесь ой как не покойно ночами разъезжать, а у нас с собою такие вещицы, что, посей мы их где, мастер нас с превеликой радостию добьёт, коль бандиты не сдюжат. С сумой будешь ты ночевать, потому что ты… ну, уразумел, словом. Путников скарб не трогают лишний раз. Так что беды с этим быть не должно.

– А что в сумке-то?

– Артефакты да кой-какие материалы для колдовского дела. Деталей не ведаю, я не маг, а если бы и прознал – не сказал бы. Это дело касается только меня и Захарии.

– Ни хрена подобного, Спар, – воодушевлённый разговором с Михейром, нахмурился Максим. – Ты меня в это ваше «дело» тоже втянул. Я хотя бы имею право знать, в чём участвую.

– Не по нраву – топай до Эпиркерка ногами, – отрезал кузнец, перестав жевать.

– Если бы не моя помощь, ты бы эти побрякушки даже в Эпфир не ввёз, – парировал парень, поражаясь, откуда в нём внезапно столько наглости и смелости взялось. – Они бы твою телегу вверх дном перевернули, нашли эти вещи, и было бы у тебя проблем…

– Не было бы у меня беды, – прорычал кузнец. – Ты коль не ведаешь чего, то и не трепли языком – за умного сойдёшь!

– Тогда зачем их вообще надо было прятать?

– Да чтоб у Друммера беды не стряслось, дурная твоя башка!

Жилка на виске у верзилы набухла, лицо побагровело. Он после этой загадочной встречи с неизвестным «кое-кем» до сих пор в себя до конца не пришёл, всю дорогу ехал злющий и дёрганный, и вот теперь получил возможность слить часть напряжения на Макса. Юноша рефлекторно вжал голову в плечи, но настроя получить ответы не поубавил.

– Друммер – мой старинный друг, уразумел? – слегка спокойнее пояснил кузнец. – Мы вместе в королевской армии служили до того, как её переформировали. Не желал я его подставлять, внимаешь? Эти артефакты и не запретные вовсе, но он бы принялся задавать вопросы – кузнечных дел мастер с такими вещицами не работает. Я не сдюжил бы ему солгать и поведал бы, куда их везу и кому. Зная Друммера, он тут же послал бы кого-нито к магистру, дабы узнать, почто ему эти вещицы. Магистр особливым доверием королевской стражи не хвастает, коль ты ещё не уразумел, за ним следят на случай, если он изволит чего-нито учудить. А он может чего-нито учудить, иначе бы не следили. Захария, зная его, тут же пойдёт к Его Высочеству Айгольду, они с принцем друзья, и шепнёт, мол, ай-я-яй, какие у вас стражники Эпфира любопытные, а любопытство – не любознательность, любопытство – это недоверие. Его Высочество, зная его отношение к Захарии, тут же Друммера ко всем чертям уволить велит, чтобы доказать магистру, что все ему очень доверяют и все его очень любят. И вот почто всё это надобно, поведай мне? Почто человека службы лишать, которую он несёт исправно, когда это дельце гроша бы ломанного не стоило?

– А просто соврать никак? – осторожно спросил Максим.

– Солгать? Другу? – Каглспар вздохнул. – У вас, у Путников, может, и благостно лгать друзьям, но у нас иные порядки. И слово – оно дороже золота. Коль один раз ты доверие предашь, его потом долго придётся назад зарабатывать. Особливо с такими людьми как Друммер. Они всё готовы простить, кроме лжи и предательства. Это зовётся честью, подлеток. Честью.

Он уже совсем успокоился и теперь мог неторопливо пить свой странный тягучий напиток. А вот Макс активно размышлял. Интересная выходит картина: Захария, значит, и правда на короткой ноге с принцем этого королевства, не первый раз уже звучат слова, подтверждающие этот факт. Выходит, не так уж и прав был Михейр в своих пьяных изливаниях – не всех и не каждого чародей от себя ссаными тряпками разогнал. Возможно, и ему тогда удастся войти в этот привилегированный круг «своих»?

– Теперича ты уразумел, надеюсь, что к чему, – проворчал кузнец. – И не вздумай ещё со мною так дерзить. Я пускай тебе не брат и не сват, Максим, но я старше – и не ведомо мне, как в вашем мире, а здесь возраст уважают, потому как дурак до моих лет в Паберберде не доживёт.

– Виноват, – признавая поражение, кивнул Путник.

– Хорошо. И да, благодарствую, что подсобил. Эти харчи за мой счёт, можешь не отдавать.

Обрадованный щедростью кузнеца, парень довольно кивнул в знак полного и безоговорочного примирения и принялся за уничтожение мяса. Жирные куски сочились сладким соком, жир стекал по пальцам – приходилось слизывать почти возле рукавов. Над ужином поднимался дивный пар. Несколькими минутами позже до Макса вдруг дошло.

– Слушай, Спар, – тревожно вглядываясь в лицо собеседника, позвал он. – А если так выйдет, что магистр не возьмёт меня к себе в ученики…

– Скорее всего, не возьмёт, он не дурак с детьми нянькаться.

– …что мне тогда-то делать?

– Возвратишься в Эпфир, придёшь к Михейру, – лаконично ответил здоровяк. – Он тебя всему научит и несказанно этому обрадуется. Или отыщешь какого-нито Путника в Эпиркерке – город немалый, найдётся тройка тех, кто окажется радушнее. Но я, будь тобой, пошёл бы к Михейру.

– А как я вернусь? Не пешком же?

– Ты меня, морда рыжая, себе в рабы взять удумал? – гоготнул кузнец, уловив скрытый смысл этого вопроса. – Хочешь, чтобы я тебя всю жизнь по полуострову катал? Будет, спрячь эту рожу печальную. Опосля того, как я с мастером дела окончу, я всё одно проездом станусь в Эпфире. Довезу тебя.

Этот гигант от мира людей ничем не был ему обязан. Всё, что их связывало – это незаметный провоз свёртка в сумке Максима, и больше ровным счётом ничего. Но Спар оказался так добр к незнакомому подростку, так незамысловато щедр, что Макс с изумлением уставился на его неаккуратную трапезу, словно видел спутника впервые в жизни. Говорят, стоит беречь людей, желающих тебе добра или хотя бы не делающих зла, ибо таких встречается обычно гораздо меньше всех других – парень помнил эту мамину присказку с детства, поскольку слышал бесчисленное множество раз. И вот только сейчас, неожиданно для себя, в полной мере осознал смысл этой житейской мудрости, поскольку именно сейчас по-настоящему её прочувствовал.

– Спасибо, – дрогнувшим голосом сказал он. – Правда. Ты столько сделал для меня, хотя я тебе никто…

– Полно, подлеток, – фыркнул, выплёвывая обглоданную кость на тарелку, кузнец. – Мы тут все в одном мире. До той поры, хотя бы, покуда ты не обучишься его покидать. Так что все как семья… Боги милостивые, мне что, заставлять тебя есть каждый раз? Кончай таращиться и жуй, покуда не остыло! Дитя неразумное…