Текст книги "Королева Теней. Пенталогия (СИ)"
Автор книги: Ирина Успенская
Соавторы: Дана Арнаутова
сообщить о нарушении
Текущая страница: 90 (всего у книги 139 страниц)
– Люциус, вы с ума сошли?! – сдавленно поинтересовался Грегор. – Назначить вас инспектором по делам провинций?! В обход Аранвена, который управляет этим департаментом? Да просто в обход здравого смысла?! Какой из вас инспектор?! Вы же… вы…
Он замолчал, кипя негодованием.
– Что – я?! – зазвенел голос Люциуса, срываясь на визгливые обиженные интонации. – Чем я хуже других?! Ради Благих, Грегор, я такой же дворянин из Трёх Дюжин, как и вы! Да, профан, но ведь это не мешает мне быть умнее этих серых бездарностей, которым покровительствует канцлер! Да у него там даже простолюдины есть, это ли не позор коронной службы?! А я природный лорд, неужели я не справлюсь с какими‑то бумагами? Пф! К тому же, у инспектора есть секретари и всякие… э‑э‑э… прочие чиновники! Мне всего‑то нужно будет управлять ими должным образом, а вы же не станете отрицать, что у нас, Бастельеро, это в крови? В конце концов, Грегор, я стараюсь для чести и благосостояния рода! Вы уже взошли на вершину карьеры в Ордене, так помогите и мне занять должное место. Не вечно же вы будете протектором, следует использовать возможности, пока они есть. А я буду вам чрезвычайно благодарен… Ну, вы же понимаете…
– Вон! – тихо и, наверное, страшно сказал Грегор, потому что кузен запнулся, пошёл красными пятнами, ярко выделяющимися на светлой коже, и фамильная красота словно полиняла и сползла с него. – Вон, Люциус! Идите на коронную службу, в армию – да куда хотите, но не смейте использовать родовое имя как оправдание вашей тупости и жадности. Вы всерьёз думали, что я использую положение протектора, чтобы пустить вас к налоговой кормушке? Вы же проворуетесь в первый же год! И ладно, если сами угодите на плаху, вы имя Бастельеро измажете в нечистотах!
Он привстал, морщась от боли в ноге, и Люциус откачнулся в кресле, вжался в него, словно ожидая, что Грегор кинется на него через стол. В синих глазах, тоже фамильных, плескался страх и непонимание, так что Грегора переполнило омерзение, будто он заглянул в зеркало, но увидел там не себя, а гадкую тварь. Тупая, наглая, жадная скотина! И это – Бастельеро? Истинный аристократ из Трёх Дюжин, чем чрезвычайно гордится?!
Тысячу раз прав был дед, пересмотревший порядок наследования и урезавший имущественные права младшей ветви. Отец хотя бы признал свою неспособность управлять родом и заперся в дальнем поместье, полностью отдавшись живописи. Живёт незаметно, не прославляя семейное имя, но и не позоря, рисует картины… Весьма неплохие, как говорят. Но Люциус! Претёмная, за что ты разгневалась на род Бастельеро?! Чья жалкая душонка, проходя Колесо превращений, попала в это роскошное тело с пустой головой, но золотой кровью?!
– Грегор… Вы не так поняли…
Губы кузена дрожали, но в глазах теперь вместо испуга стояла чистая ненависть пополам с таким же искренним недоумением. И Грегор его даже понимал… Ну что Люциус попросил такого, в самом‑то деле?! Быть у вершин власти и не попытаться поднять туда родича – разве это разумно? Разве достойно лорда не оказать протекцию своей крови? Всем известно, что Аранвены превратили пост канцлера практически в наследственный. Дарра уже надолго покидает Академию по личному разрешению Эддерли, потому что выполняет роль доверенного секретаря своего отца. Райнгартены проталкивают Райнгартенов и вообще всех родственников, если только в их жилах течёт хотя бы капля нужной крови. Все, кто могут, лезут наверх и тянут за собой родню…
Но как объяснить кому угодно, хоть бы и самому Люциусу, что для управления государством мало быть аристократом?! За Аранвеном, кроме древней крови Дорве Великого и его жены Аран, ещё стоят годы учёбы, отточенный ум, величайшая аккуратность и терпение. Райнгартены тоже, в общем‑то, на своём месте. И даже Девериан, которому судьба подарила шанс в лице Грегора, поселился в Академии и восстанавливает её ревностно и влюблённо, как положено магистру Синей гильдии. Но этот‑то куда?! Отродье…
– Знаете, кузен, не ожидал! – оскорблённо фыркнул Люциус всё ещё дрожащими губами и поднялся из кресла. – Не зря ваш отвратительный характер уже славится, как образец неуживчивости. Но я полагал, что хотя бы к родственникам это не относится. А вы… вы хуже деда, Грегор!
И выпалив это последнее страшное, как он полагал, оскорбление, Люциус выскочил из кабинета. Грегор, продолжая морщиться от боли в ноге, осторожно опустился обратно в кресло. Да, он определённо хуже деда. Старый Стефан Бастельеро так и не нашёл в себе силы выгнать Люциуса из рода, лишив титула и наследства. Он ценил каждую каплю крови Бастельеро, пусть и текущую в таких никчёмных жилах.
Грегор же старательно много лет забывал, что вот это вот… недоразумение – его кузен, после смерти Стефана, брата Люциуса, единственный оставшийся родственник, не считая отца. И предпочёл бы не помнить об этом дальше. Доход с пары имений, выделенных дедом, который Люциус проматывал по своему усмотрению – совсем не великая цена за сохранение видимости приличий. Да и женился Люциус весьма удачно, взяв жену не из Трёх Дюжин, но с отличным приданым. Но вот одна встреча – и всколыхнулось!
Он бессильно ругнулся, понимая, что день испорчен безвозвратно. Видит Претёмная, как же мучительно ждать новостей! А ведь ещё месяц назад он не думал ни об одной женщине, кроме Беатрис, а на Айлин Ревенгар не смотрел иначе, чем должно наставнику смотреть на самых одарённых, и потому самых хлопотных адептов. Как же проста была тогда его жизнь! А сейчас от бессилия сводило скулы, ныло в груди и болезненно хотелось уткнуться лицом в пышные рыжие волосы, вдохнуть запах чистой девичьей кожи, зелёных яблок и грозы – запах то ли магии Айлин, то ли её самой. И замереть так, изнывая от нежности, на несколько мгновений послав к Барготу весь мир, кроме неё.
* * *
Альс показался на лестнице, и Лучано насторожился: он ещё никогда не видел у своего принца такого странного выражения лица. Ни при первой их встрече, ни на том коротком злом допросе в лесном домике, ни… В общем, попросту никогда – и всё тут. Челюсть и скулы словно окаменели, тщательно скрывая что‑то, ещё не понятное Лучано, а в глазах полыхала растерянность пополам то ли с виной, то ли со стыдом…
Вальдерон остановился на середине лестницы и вцепился в перила, будто решая, спускаться дальше или нет. На Лучано он при этом старательно не смотрел. Да что с ним этот грандсиньор упырей делал?! Выпил крови – и всё? Ой, что‑то здесь не сходится!
Лучано, наконец, понял, что ему напоминает застывшее лицо Альса. Такими выходят юнцы от своей первой женщины, если опыт оказался не слишком удачным. Или не от женщины… Хм, да нет, быть этого не может! Вальдерон бы никогда не позволил…
«Это если его стали спрашивать, – резонно возразил сам себе Лучано, рассеянно поглаживая бархатную шёрстку Перлюрена. – Но в противном случае Альс уже разносил бы таверну своими секирами в щепки, и неважно, о чём там были договоры с Витольсом. А синьорина и вовсе вниз не спустилась, между прочим. Заперлась у себя в комнате и сообщила, что ей нужно побыть одной… Очень интересно!»
– Альс? – осторожно окликнул он дорвенантца.
Тот вздрогнул и в несколько широких шагов почти сбежал в обеденный зал. Глянул зверем и мрачно предупредил:
– Я не буду об этом говорить. Никогда, ясно? Знал бы раньше… Бедная Айлин, как она… как она вытерпела?!
– Так плохо? – уточнил Лучано и поспешно добавил: – Я не ради любопытства спрашиваю. Если синьорине Айлин нужна помощь лекаря…
– Нет! – рявкнул Аластор и густо залился краской – лицо, шея и уши разом порозовели. – Не лезь к ней! И ко мне тоже! Ничего там… ничего страшного!
Передёрнулся всем могучим телом и пошёл к двери, выходящей во двор.
– Ты что‑нибудь понял, синьорино? – спросил Лучано у енота. – Вот и я нет. Ладно, всё равно моя очередь, так что сейчас все тайны станут явными. А вот с тобой что делать? Оставить без присмотра, так придётся вылавливать из кастрюль синьора Витольса – это у тебя быстро. И к Альсу сейчас не сунуться. Что ж, надеюсь, узлы развязывать ты не умеешь. Я постараюсь недолго, м?
Енот, привязанный платком за шлейку к ножке стула, жалобно застрекотал, но Лучано выдал ему в утешение блинчик и поспешил наверх, гадая, что могло привести в подобное состояние духа доблестного воителя и не менее доблестную магессу. Ну не потеря же трёх глотков крови, в самом‑то деле!
Витольс ждал в той самой комнате, где ночевали Лучано с Аластором. Стоял у окна, разглядывая что‑то во дворе. Лучано приблизился и тоже выглянул. Аластора видно не было, но приоткрытая дверь конюшни выдавала, куда дорвенантец направился за утерянным расположением духа. К своим любимым лошадкам, разумеется.
Аккару сдержанно фыркнул и обернулся. Лучано едва сдержался, чтобы не отпрыгнуть назад, выхватывая нож, – глаза «трактирщика» сверкали расплавленным серебром, так что зрачка не было видно, только сияющая радужка, затянувшая почти всё. Жуткое и красивое зрелище!
Лучано сглотнул, и узкие губы аккару тронула понимающая улыбка.
– Немного поздно для страха, – сказал он тихо. – Не так ли, юноша?
– Живому человеку бояться никогда не поздно, грандсиньор, – возразил Лучано. – Иногда это помогает остаться в живых и дальше.
– Мудрость убийцы?
Улыбка стала шире на какую‑то долю мгновения, и тут же Лучано захотелось оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда – за узкими, красиво очерченными губами блеснули игольчатые острия клыков.
– Давно мне не попадались Шипы Претёмных Садов, – задумчиво сообщил Витольс. – Возможно, когда всё это кончится, стоит опять навестить прекрасную Итлию?
– А как же ваша собственная таверна? – постарался спросить Лучано как можно беззаботнее. – Неужели бросите такое прекрасное заведение? Клиенты будут безутешны!
Аккару снова совсем по‑человечески фыркнул и сообщил:
– Ничего, открою её заново где‑нибудь в пригороде Верокьи. Ты ведь оттуда родом? Выговор знакомый.
– У грандсиньора прекрасный слух, – покорно согласился Лучано и зачем‑то снова посмотрел вниз, на пустой двор. – Знаете, обычно я сам люблю поболтать, но у меня там енот привязанный.
«И двое спутников непонятно в каком настроении и состоянии, – добавил он про себя, отчаянно борясь с желанием всё‑таки вытащить нож. – А время к обеду, пора бы выезжать!»
– Енот – это очень важно, – с шутливой серьёзностью согласился Витольс. – Что ж, тогда к делу.
И снова улыбнулся.
Лучано успел увидеть, как по‑гадючьи растягивается пасть аккару, как сверкают изогнутые клыки, показавшиеся вдруг немыслимо длинными… Это было похоже на кошмар: тело само попыталось дёрнуться, уклониться, наплевав на приказ разума, но Лучано словно увяз в воде, двигаясь медленно и скованно. Витольс оказался совсем рядом, в его лице больше не было ничего человеческого, сплошной серебряный голод, льющийся из глаз. Эти чудовищные глаза уставились Лучано прямо в душу, пронизывая его насквозь: мысли, желания, потаённые страхи…
– Ты прав, – шепнуло чудовище, которое ходило по земле, когда ещё ни один камень не лёг в основание Верокьи. – Живому свойственно бояться. Но я слишком ценю хороший букет, чтобы портить его страхом. Твои спутники злились и возмущались, а ты чем меня порадуешь?
И он склонился к шее замершего, словно муха в янтаре, Лучано. Укус‑удар был похож на змеиный – та же раскалённая мгновенная боль, а потом тягучее ощущение, что воткнутый в рану клинок медленно выходит обратно. Лучано задохнулся, не в силах кричать, но боль почти сразу прошла, а на смену ей пришло такое же сильное, почти мучительное удовольствие. Страх исчез, смытый волной жгучего и томного желания. Лучано глубоко вдохнул, расслабляясь… И пришёл в себя.
Наслаждение туманит разум так же надёжно, как боль, но плох тот Шип, который попадётся в его ловушку.
– Нравится? – шепнул кошмар с серебряными глазами, отрываясь от шеи Лучано.
– Да‑а‑а…
Лучано попытался сжать руку в кулак, сильно, до судороги, но мускулы предательски расслабились, и он никак не мог сделать себе больно, чтобы в этой боли найти противоядие от смертельного удовольствия.
Витольс облизнул губы, всматриваясь в лицо Лучано.
– Первый глоток, – шепнул он насмешливо. – Всего лишь первый. Не упирайся, мальчик, я в своём праве, и не тебе скинуть мою власть.
– И как… я… на вкус? – едва ворочая языком, проговорил Лучано, упрямо не позволяя себе утонуть в бессмысленном, но таком сладком экстазе.
– Тебе интересно? – хмыкнул Витольс и погладил его кончиками пальцев по щеке. – Вы прекрасны – все трое.
В голосе аккару появились мечтательные нотки, и Лучано снова содрогнулся – каждый звук низкого голоса Витольса будто проходился по его телу изощрённой лаской. Вот ведь… умелец! Если он творил такое с Айлин и Аластором… Понятно, почему эта целомудренная парочка теперь прячется от себя самих!
– В твоей крови – солнце, – снова склонившись, шепнул ему Витольс. – Жар итлийского полдня, цветение апельсинов и лаванды. Звон стали и алхимического стекла, сангретта со специями… Перец и шалфей – определённо! И очень много страсти… Я даже не рассчитывал на такую прелесть. У тех двоих – понятно, они – золотая кровь… Но и ты меня порадовал, юный Шип. И даже удивил.
– Я такой, да‑а‑а‑а… – лениво согласился Лучано, пытаясь вынырнуть из тёплых ласковых волн, что вот‑вот должны были сомкнуться над его головой. – А они? Какие они?
– Гнев и возмущение, – усмехнулся аккару. – Стук копыт, которому отзывается сердце. Можжевельник, звериная шерсть, выделанная кожа и привкус доброго северного железа пополам с родниковой водой.
– Аластор, – определил Лучано, и Витольс едва заметно кивнул. – А… она?
– Желание свободы, – тихо сказал аккару. – Зелёные яблоки, шамьет с корицей и свежесть только что разразившейся грозы. Она пахнет молниями и свежескошенной травой, старыми книгами и морем… И страсти не меньше, чем в тебе, юный Шип, но ещё скрытой, не вырвавшейся на волю. О, вы трое – редчайший набор! Право, я теряюсь в догадках, как сошлись три такие души! Ну, я утолил твоё любопытство?
Не дожидаясь ответа, он снова склонился, коснулся губами шеи почти в поцелуе, и Лучано скрутило, выбивая дыхание, уже знакомое мучительное наслаждение. Он закрыл глаза и остатками здравого рассудка съязвил сам себе, что у грандсиньора аккару нюх не хуже, чем у Перлюрена. Тот безошибочно нашёл не только котелок с потрохами, но и нужную сумку. Ему, наверное, Лучано пахнет сытой и безопасной жизнью. Великое дело – правильное чутьё…
– Доберусь до лаборатории – сделаю духи, – то ли сказал, то ли подумал он. – С их запахом. Интересно, как поймать аромат грозы и свободы?
– Сделаешь, – согласились едва слышно узкие чёткие губы совсем рядом. – Если доберёшься. Если выживешь там, куда вы едете. И если эта дрянь, что обвила твоё сердце, не проснётся… – Пальцы аккару коснулись груди Лучано напротив сердца, и по телу прокатился очередной томительно сладкий спазм. – Какое сложное проклятие… Красивое, беспощадное. Кто это так высоко тебя оценил, мальчик?
– А вы можете?.. – выдохнул Лучано, вмиг очнувшись от пронзительной надежды, но аккару покачал головой.
– Нет, – сказал он с беспощадной честностью. – Вернее, снять‑то я способен, но это тебя убьёт. Сердце не выдержит. Но я могу предложить тебе кое‑что иное. Ты когда‑нибудь думал о бессмертии?
Лучано прислушался к стуку собственного сердца. Оно шло ровно, как отменно сделанные часы, с идеально выверенными крошечными паузами. И где‑то там, рядом с удивительным живым механизмом, подаренным ему Благими, свернулась ядовитая дрянь. Ждёт приказа, гадина… Ему вдруг стало до дрожи обидно и жалко умирать. Бессмертие? О чём говорит Витольс? Тут бы каждый следующий день пережить, а их всё меньше, если верить гадалке Минри. Каждый – как подарок! А бессмертие… Это что‑то сказочное, небывалое.
– Я могу подарить его тебе, – шепнул аккару на ухо Лучано, небрежно и легко поглаживая его плечо пальцами через рубашку. – Бессмертие и весь мир в придачу. Все страны, которые ты мечтал увидеть! Долгие века приключений и путешествий. А ещё – знания, которые людьми давно забыты. Ты ведь мастер не только клинка, но и алхимии – я прав? Но человеческая жизнь коротка, всего каких‑то полсотни лет – и разум начинает слабеть, руки теряют прежнюю точность, а зрение туманится. Разве не обидно, мальчик? Десятилетиями воспитывать свой ум и волю, гранить их, как безупречную драгоценность, – и вдруг понять, что ты не блистающий алмаз, а всего лишь рисунок на песке. Река времени плеснёт – и тебя нет… Разве ты не достоин лучшего? Не достоин бессмертия?
«Бессмертие? Как? – невольно подумал Лучано и вдруг понял даже раньше, чем успел спросить. – Неужели любезный мастер Витольс хочет принять меня в род? Что ж, если люди, смешивая кровь, текущую в их жилах, становятся, милостью Благих, кровными братьями – кто сказал, что подобное невозможно для аккару? А ведь он предлагал Альсу оставить ему одного из спутников… Задумал это ещё тогда? Что ж, Айлин отказалась, а что делать мне? Я смогу увидеть весь мир, никогда не состарюсь… и даже Перлюрен не станет меня бояться, ведь не боится же он мастера Витольса! А какой немыслимый соблазн – вернуться к прекрасной королеве Беатрис и посмотреть ей в глаза, когда она попытается пробудить свой ядовитый подарочек! Благие и Баргот, как же жаль…»
– Я… не могу, – шепнул он, вдруг поняв, что каким‑то странным образом оказался сидящим на кровати в объятиях аккару. – Не могу… – И попытался объяснить, упорно сражаясь со сладкой ленивой истомой, наполняющей тело. – Мой мастер послал меня сюда. Если я брошу задание, отвечать перед гильдией придётся ему.
– Верный… – задумчиво сказал аккару. – Что ж, это тоже говорит в твою пользу. Не только ваши Благие считают верность великим достоинством человека, в этом я с ними, пожалуй, согласен. И если это единственная причина, то она не станет препятствием. Прими моё предложение – и я позволю тебе вернуться к твоему мастеру, мой юный Шип, – шёпот Витольса снова бархатом скользнул по телу. – Не сразу, конечно… О, всего год или два, как только ты привыкнешь к новому существованию. Отправишь ему пока письмо – он подождёт… Зато потом ты сможешь остаться с ним до самой его смерти, если захочешь. Двадцать‑тридцать лет – это совсем недолго, чтобы рассчитаться по всем человеческим долгам. Я понимаю, нелегко отринуть то, что составляло твою жизнь. Ты успеешь поиграть во все человеческие игры: дружба и вражда, власть и свобода… Захочешь – станешь грандмастером – это весьма полезная и забавная игра. А потом ускользнёшь от бывших собратьев, оставив вместо себя легенду. Ну как?
– Бел‑лис‑симо… – прошептал Лучано, ужасаясь той бездне, которая разверзлась перед ним, и о которой так легко говорит это страшное существо. – А как же… Вальдерон… и Айлин… Я отвечаю за них. И это… важно! Я не могу… не должен их бросить!
– Ну и не бросай, – с подозрительной лёгкостью согласился аккару. – Проводи своих друзей туда, куда они следуют, и возвращайся ко мне. Или ты всерьёз думал, что будешь нужен им всю жизнь? Потом, когда они вернутся домой и снова станут благородным лордом и леди магессой? Ты никогда не дотянешься до них, будучи человеком. Только для таких, как я, не имеют значения ни знатность, ни деньги, ни всё остальное, что так ценят люди. О, поверь, никто не предложит тебе лучшей доли…
«Это правда, – подумал Лучано, изнемогая в сладостно‑жуткой истоме. – Предложение королевской, если не божественной щедрости… но…»
Он вдруг с небывалой ясностью вспомнил то, что, казалось, вытравил из памяти калёным железом – экзамен на звание младшего мастера. Вкус травяного отвара, погрузившего его в глубокий сон, голос Ларци, читающий молитву Претемнейшей, услышанный так смутно, что он даже сейчас не мог бы с уверенностью сказать – было ли это во сне или наяву?
И то, как он очнулся, открыл глаза и увидел… сначала ему показалось – низкий дощатый потолок, и только спустя несколько мгновений Лучано понял, что это была крышка гроба. Вспомнил дикое отчаяние, яростную обиду и желание освободиться прямо сейчас, немедленно! Но даже поднять руки ему не удалось, и тогда на смену отчаянию пришёл покой. В тот момент Лучано понял, что принадлежит Претемнейшей Госпоже…
– Я – Шип, – сказал он уже с безнадёжностью, понимая, что аккару и на это найдёт, что ответить. – Моя жизнь в воле Претёмной, моё посмертие – тоже. Как я могу лишить Госпожу того, что её по праву?
– И ты думаешь, что она заметит потерю одной песчинки из бесчисленного множества? – шепнул ему на ухо насмешливый голос аккару. – Кого ты обманываешь, мальчик? Разве Претёмная сама призвала тебя на службу? Для неё ты всего лишь один из бесконечного множества, а для меня… для меня ты будешь единственным. Ученик, спутник, друг… Ну же, чего ты боишься? Чтобы полететь, придётся сделать шаг в пропасть, но иначе свободы не обрести. – Он помолчал, а потом сказал всё так же негромко, но очень ясно, и Лучано услышал в этом странном голосе чудовищное одиночество и жажду: – Время решать, мальчик. Третий глоток за мной, только от тебя зависит, чем он станет. Скажешь мне «да» – и века раскинутся у твоих ног. Откажешься – проживёшь обычную человеческую жизнь, и вряд ли она будет хотя бы долгой. Ты ведь помнишь об этом? – Его пальцы снова коснулись груди Лучано. – Это проклятие ведёт к смерти, но оно не последует за тобой, если ты пройдёшь через смерть, как через дверь в новое бытие. Думай – и решай.
– Как я могу? – прошептал Лучано. – Вы… стали бы отличным банкиром, грандсиньор. Сплошные выгоды, но что там в конце договора мелкими буквами? Сами подумайте, зачем вам спутник, у которого не хватило ума хорошенько всё взвесить? Или вы хотите подарить вечность идиотто?
Он скорее почувствовал, чем услышал едва уловимый смешок, и, ободрённый, продолжал:
– Ещё день назад я ничего не знал об аккару. Синьорина Айлин говорит, что вы чудовище… Поймите правильно, грандсиньор, я сам живу чужими смертями… Но эту дорогу я не выбирал. А вы хотите, чтобы я сделал такой шаг вслепую? На это способен лишь тот, у кого над головой топор палача. Ну, или всё‑таки идиотто…
Витольс рассмеялся. Почти обычным человеческим смехом, и всё‑таки чуткое ухо Лучано расслышало отсутствие в этом смехе чего‑то очень важного. Словно он увидел прекрасное чёткое отражение в зеркале и на миг принял его за действительность, а потом понял неуловимую разницу.
– Я тебя понял, мальчик, – отсмеявшись, сказал аккару. – Пожалуй, ты прав. Провести вечность с… идиотто, как ты говоришь, это было бы очень печально. Тебе нужно время, чтобы подумать? Хорошо, ты его получишь. Я найду тебя позже и спрошу ещё раз. Постарайся не погибнуть до нашего разговора, уж сделай мне такое одолжение.
– Можете не сомневаться, грандсиньор, приложу все усилия, – пробормотал Лучано и задохнулся – на этот раз удовольствие было резким, острым и всепоглощающим, как миг высшего наслаждения в любви.
Он выгнулся, чувствуя, как сильные, но бережные руки удерживают его за плечи, не позволяя упасть, содрогнулся… О да, почти как любовь – и всё‑таки не она! Будто к плотскому удовольствию добавили дурманное зелье, приправив его ровно выверенной порцией боли, от которой всё чувствовалось ещё острее. Немыслимое счастье, ощущение собственной нужности, бесконечное доверие и готовность отдать себя, в которых Лучано почти растворился, отчаянно цепляясь за ту крошечную частичку, которая была его сутью…
Сколько это длилось, он не понял. Но в себя пришёл, лёжа на кровати головой на коленях Витольса. Аккару лениво перебирал его волосы пальцами, и в этом жесте не было ничего чувственного, так сам Лучано мог бы гладить Пушка или Перлюрена. Ленивая расслабленная ласка…
– Лежи, мальчик, – сказал аккару, поняв, что он очнулся. – Всё равно ещё пару минут на ноги не встанешь. Я… немного увлёкся, прошу прощения. Твоим спутникам досталось меньше. Впрочем, они и восприняли это иначе. Бедные дети, рождённые и воспитанные в стране, где мораль запрещает удовольствие… У тебя, надеюсь, нет подобных предрассудков?
Лучано рассмеялся бы, останься у него на это силы. Но лишь немного повернул голову и потёрся щекой о сухую жёсткую ладонь Витольса. Сам удивился, как легко и естественно это получилось, прямо как тогда с Раэном… Было в этих двоих что‑то похожее, рядом с ними обычные законы учтивости и осторожности переставали действовать.
– Пожелайте нам удачи, грандсиньор, – попросил он. – И… могу я попросить?
Аккару молча кивнул, и Лучано снова почувствовал этот жест, будто невидимая нить протянулась между ними.
– Запомните нас, – сказал Лучано очень тихо. – У вас должна быть отменная память, мастер Витольс. Прошу, запомните нас такими, какими мы были. Потому что из этого путешествия даже те, кто выживут, вернутся совсем иными. Пусть хотя бы кто‑то помнит…
«Айлин… – тоскливо резануло по сердцу. – И Аластор, который тоже, может быть, идёт к собственной смерти, если не в Разломе, так потом, в столице. О да, предложение мастера Витольса роскошно… Только вот принять его – навсегда расстаться со всеми, кто тебе дорог в этой жизни. Они пройдут свой путь и шагнут за порог Садов Претемнейшей. Там встретятся и друзья, и враги, и любимые… Встретятся, чтобы омыть душу, очистить её и вернуться обновлённым в этот мир. Вечное Колесо судьбы, где ты снова и снова встретишься со всеми, кто оставил след в твоей душе. Но Сады закрыты для аккару, он пленник этого мира. И даже когда Аластор и Айлин в свой черёд вернутся в этот мир опять, я их не узнаю, даже встретив. Я навсегда потеряю и Альса с магессой, и мастера Ларци, и Фелипе… Вечность одиночества, разделённая с тем, кто сам одинок. Обречённость друг на друга, потому что остальные просто не понимают, каково это… О, мастер Витольс, эту чашу весов сложно уравновесить даже тем, что вы пообещали…»
– Да, мальчик, я запомню, – сказал Витольс и взъерошил ему волосы совсем как мастер Ларци. – А теперь вам пора, твои спутники уже беспокоятся. Наверное, решили, что я тебя всё‑таки съел.
Сухой смешок раздался в последний раз, и аккару исчез – Лучано только вздохнул от изумления и лёгкой зависти.
…Во двор он вышел всё‑таки не сразу. На всё ещё подгибающихся ногах сходил в купальню и быстро ополоснул горящее лицо, пригладил растрёпанные волосы. Вернулся в обеденный зал и отвязал Перлюрена, который уже почти перегрыз платок. Во дворе мрачный Аластор уже вывел осёдланных лошадей и о чём‑то говорил с Айлин, которая гладила морду Луны.
«Я никогда не буду об этом говорить», – вспомнилось Лучано. Да уж, и Альсу, и Айлин сейчас должно быть несладко. Вальдерону, воспитанному по‑дорвенантски, наверняка нелегко далось то блаженство, что он ощутил от укуса аккару. Без привычки от любовного удовольствия не очень‑то и отличишь. А признать, что можно наслаждаться объятиями мужчины – это совсем не про Альса… Да и Айлин не выглядит искушённой в любовных утехах. Лучано с удивлением понял, что впервые задумался о том, невинна ли синьорина магесса. Нравы в Дорвенанте строгие, к тому же девица знатного рода, но про эту их Академию рассказывает весьма вольные случаи. И ведёт себя так, что не поймёшь, то ли это от невероятной наивности и непонимания мужской природы, то ли совсем наоборот.
«Никогда не пойму эту страну и её людей», – философски вздохнул Лучано, подходя к спутникам с енотом в руках.
– Я твои вещи собрал, – хмуро сообщил Альс, кивком указывая на сумку и плащ Лучано, притороченные к седлу. – Едем?
– Одну минуту, – попросил Лучано, оглядываясь в поисках аккару.
Не обнаружил его поблизости и вежливо попросил, глядя поверх могучего плеча Аластора в пустое пространство:
– Почтенный мастер?
Силуэт Витольса соткался в двух шагах – Лучано только моргнуть успел. Аластор рывком бросил руку к секире, тоже висящей у его седла, но тут же отдёрнул её, зло глянув на аккару, который этого словно не заметил.
– Мастер Витольс, – со всей возможной любезностью обратился к нему Лучано. – Могу ли я просить об огромной услуге? Мне, право, очень неудобно…
Он виновато посмотрел на Перлюрена, клубочком свернувшегося у него на руках.
– …Но вы едете в опасные места, – понимающе закончил за него аккару. – Что ж, я не против. Хотите оставить его насовсем? Зверёныш хлопотный, но забавный, пожалуй, я готов согласиться.
– Ну… – Лучано снова глянул на Перлюрена, который завозился, будто почуял неладное. – Я всё‑таки надеюсь, что мы будем возвращаться этой же дорогой. И что он не доставит вам изрядных неудобств за… некоторое время.
«Зачем тебе в столице енот? – страдальчески вопросил голос разума. – Ты собираешься повсюду таскать его с собой?! А если погибнешь – кто о нём позаботится в городе?! Аккару столь любезен, что соглашается его оставить – так используй эту прекрасную возможность, идиотто! У Витольса не харчевня, а целый палаццо, рядом лес, Перлюрен будет счастлив! А ты… ты и сам не знаешь, каким окажется каждый твой следующий день, тебе только известно, что смерть совсем рядом…»
– Что ж, посмотрим, – пожал плечами аккару и бережно взял Перлюрена, которого Лучано протянул ему с щемящим чувством, что делает нечто очень подлое. – Ну, иди ко мне, малыш. Я тебя не обижу, не бойся. Хочешь молока?
Он поглаживал вздыбленную шёрстку зверька спокойно и уверенно, однако Перлюрен тревожно застрекотал, а потом оскалился.
Лучано стиснул зубы, понимая, что успокаивать енота – только длить неприятную сцену. И вообще, что это за глупости?! Ну, зверёк… забавный, конечно, но всего лишь дикое животное. Привыкнет к Витольсу, приручится, у таких малышей память вообще короткая…
– Тысяча благодарностей, грандсиньор, – поклонился он Витольсу.
Поймал сочувствующий взгляд Айлин, отвёл глаза… Но даже Аластор, кажется, смотрел на Лучано то ли с неодобрением, то ли с жалостью. Как сговорились! Да он просто боится тащить енота к Разлому – как они не понимают?! Самим бы там уцелеть…
– Едем, – уронил Аластор, придержал стремя для Айлин, а потом и сам взлетел в седло. – Мастер Витольс, моя… благодарность, – выдавил он нехотя и склонил голову.
Аккару ответил коротким поклоном – он был занят нешуточной борьбой с Перлюреном. Енот рвался у него из рук и жалобно кричал, так что у Лучано ещё сильнее защемило внутри. Старательно не глядя в ту сторону, он сел на лошадь, раздражённо подумав, что вот теперь для аккару самое время исчезнуть, как Витольс непревзойдённо умеет. Ну и зачем длить эту пытку?!
– Ах ты! – раздался удивлённый возглас «трактирщика». – Он меня укусил! Уезжайте быстрее, иначе малыш не успокоится…
Лучано тряхнул поводьями, так торопясь выехать со двора, что оказался впереди Ала, чего раньше себе никогда не позволял. Но чёрно‑серый меховой комок стремительно юркнул между копытами, лошади заплясали, нервная арлезийка магессы и вовсе заржала, а Перлюрен всё метался, истошно вереща, пока не оказался рядом с лошадью Лучано. Встав на задние лапы, он вцепился передними, так удивительно похожими на детские ручки, в лошадиную ногу и попытался по ней вскарабкаться. Кобыла, не боящаяся ни огня, ни демонов, тревожно всхрапнула, переступила копытами, и у Лучано в глазах потемнело – массивная подкова опустилась в волоске от мохнатого тельца.
