Текст книги "Поцелуй Валькирии - 3. Раскрытие Тайн (СИ)"

Автор книги: Астромерия

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 64 страниц)

Она не заставила его уйти, чтобы спасти Кэтрин, этого и не требовалось. Все больше и больше с каждым годом ему казалось, что Империус этот имел и другую цель. Спасти не только дочку, но и его – от ареста, от Азкабана… Розалина никогда не верила, что он Пожиратель, искренне считала своим другом, по крайней мере, до тех пор, пока они не перестали общаться совсем. И, кроме того, Антонин подозревал, что ее терзало чувство вины перед ним – за то, что ее треклятый дар испортил ему жизнь. В глазах у нее всегда, когда речь заходила о его к ней отношении, стояли слезы. Жалости ли, любви, горя – он не знал. Но никогда ее отказ ему не звучал жестоко и холодно, что и давало надежду…

В ту ночь он отправился с Беллатрисой не ради того, чтобы помочь ей. Он услышал, что там может быть Роуз…

Он хотел спасти ее, каким бы то ни было образом, не дать Лестрейндж причинить ей вред. Он прекрасно понимал, что расправившись с Поттерами, та сразится с Роуз. И то, что Роззи победит, было крайне сомнительно. Вдвоем же, при способностях Розалины и его виртуозном владении темной магией, которое отмечала и сама Беллатриса, впадая в экстаз от умений своей новой «правой руки», потеснившей даже Люциуса, ее первого Пожирателя, у них были шансы. А помогая Роззи, если бы вдруг им удалось отделаться от Беллы, он мог бы, возможно, стать героем в ее глазах, потеснить для нее Реддла, которого там и в помине не будет, он же вечно на работе. И тогда, пусть даже с дочкой на шее, она может вернуться к нему. Вернуться… Вместо этого же… Всего один взмах, всего два слова и непоправимое произошло. Страстно желая ее спасти, безгранично любя, отчаянно и безнадежно, он своими руками лишил ее жизни.

Он хотел не только спасти, кроме этого ему хотелось еще и отомстить, а смерть Поттеров, которых Роззи любила, была бы хоть немного достойной местью за ту боль, что она причинила и продолжала причинять ему. Даже после разрыва она не исчезла из его жизни. Она и не держала его, не давала обещаний, и не отпускала – всегда оставляя надежду. А уж приглашение на ее свадьбу… Этого при всей почти слепой любви к этой женщине он никак не мог ей простить. Это было настоящим издевательством над ним, над его любовью, над тем, что он пережил, когда они расставались. Реддла он тоже ненавидел, искренне и глубоко, уже за одно то, что Реддл существует. И живет его, Антонина, жизнью. За то, что Розалина, или скорее те пресловутые главные валькирии, которых он тоже ненавидел, выбрала Реддла… За то, что женщина, когда-то целовавшая его и строившая планы свадьбы – они собирались жениться сразу после выпуска из Школы, тем же летом, – выходила за другого.

Он ненавидел Реддла, валькирий, их дочку отчасти, себя – за то, что влюбился именно в ту, что оказалась «ему не предназначена». С Розалиной все было сложнее – он любил ее, и любил безумно, без оглядки, почти боготворя… И ненавидел. За ее предательство, за ее уход, за ее издевательства и после болезненного разрыва. Возможно, если бы она не писала ему, не навещала и уж тем паче не приглашала пару раз к себе, чтобы познакомить с какими-то девушками, имен которых он даже не запоминал, ему было бы легче. Но она до самого рождения у нее дочки и до начала активной уже войны пыталась его то ли поддержать, то ли удержать рядом. И этой злой и неоправданной на его взгляд жестокости он простить ей никак не мог…

Двойственность его желаний, двойственность его отношения к Роззи сводили с ума. В нем словно одновременно жили две личности, и жили они в нем обе сразу вполне даже активно.

Разумеется, на фоне такой внутренней противоречивости и борьбы разума с сердцем, психика его, и без того не самая устойчивая и хорошая, не могла не пострадать. И раньше будучи достаточно противоречивым человеком, после истории с Роуз и Реддлом Долохов производил впечатление помешанного, впечатление психа. Да, строго говоря, в определенном смысле он психом и был… Отчет в своих действиях он себе подчас не отдавал… К одному из таких вот поступков, вызванных аффектом, приступом… кажется, у маглов это называлось шизофренией, относилась его попытка убить девчонку Реддл. Вместо этого же он лишился той единственной женщины, которую по-настоящему любил… Погибшей от его же руки.

Оборотное зелье. На ее похоронах было очень много народа, почти все валькирии, школьные друзья, аврорат в полном составе, родственники, друзья, преподаватели из Хогвартса, не все, но кто-то был – Дамблдор, Флитвик, Слакхгорн, еще кто-то… Ее очень любили при жизни, даже Малфой испытывал к Роззи что-то сродни уважения, казалось, ненавидеть молодую валькирию было просто невозможно. Недолюбливать, испытывать равнодушие или неприязнь – да, ненавидеть – невозможно. Но один человек, ненавидевший ее столь же искренне, сколь он, Антонин, ее любил, и столь же искренне, сколь он же ее же и ненавидел после ее ухода, все же существовал. Беллатриса Лестрейндж.

Он даже не помнил, кем из их школьных приятелей, не сумевших прийти по вполне субъективной причине, притворился. Нет, он не убил его. Просто оглушил, связал, пару раз применил пытку для пущего эффекта – дабы не старался освободиться раньше положенного, и все. Запугал, что он за годы войны научился делать просто непревзойденно. А на следующее утро он же, спрятав палочку в руинах дома Поттеров (гениальная идея, однако же!), стоял у надгробия с портретом очень красивой молодой женщины с ангельской улыбкой, умоляя его простить и понимая, что сам себя он никогда не простит. Сам себя он с того момента еще сильнее, больше и искреннее ненавидел. Теперь уже не за то, что он влюбился в нее. За то, что он ее убил…

На Поттеров ему было искренне плевать, хотя их похоронили совсем рядом. Но она – совсем другое дело… Совсем…

Авроры словно знали, где его искать, а он даже не сопротивлялся. Суд, Азкабан и долгие-долгие, бесконечно тянущиеся дни наедине со страшными воспоминаниями…

Побег и мнимая свобода – от воспоминаний было никуда не деться, из их ужасного плена, да и скрываться пришлось довольно долго, повзрослевшая девчонка Реддл. Он вроде бы ненавидел ее, как и ее отца, за разрушенную жизнь, за то, что они отняли у него любимую женщину, искренне и глубоко. Так же искренне, как самого себя за то, что вообще потерял Роззи. При всей двойственности его натуры ни ненавидящей ее, ни боготворящей ее частью убивать Розалину он не хотел. Но девчонка Реддл… Ненавистное ему дитя, окончательно привязавшее Роуз к ее выбору… Избавиться от нее стало его идеей фикс, после идеи о мести, отмщении Розалине за разрушенную жизнь и причиненную ему боль.

Но отчего-то каждый раз, когда он намеревался убить ее, рука не поднималась. Перед ним вновь вставало ее напуганное детское личико и тихое «Мамочка!». И страх увидеть мертвую Розалину второй раз… И все же было что-то еще, необъяснимое, глубоко внутри, в душе. Что-то, что мешало ему причинить ей серьезный вред вопреки всей его ненависти к ней и желанию отомстить.

Что-то, что заставляло его молчать о романе ее со Снейпом, а ведь рассказ об этом стоил бы Северусу жизни, а девке – страданий от утраты любимого человека. Он отчего-то подумал тогда, что эта любовь все равно будет обречена, как и его собственная, если Снейп не ее выбор, ведь рано или поздно выбор этот она встретит. Или же любовь эту нельзя назвать настоящей все равно, в случае, если он ее выбор. Выбор, по мнению Долохова, был не любовью, а чем-то куда менее искренним… По крайней мере, и он всегда так считал, Реддла Розалина не любила. И даже сама она, в чем он не сомневался, это осознавала… И все равно ушла от него, от того, кто ее по-настоящему любил и кого она, казалось бы, тоже любила.

Что-то странное и не поддающееся объяснению, все же существовало. Что-то, что заставило его спасти девчонку вчера, и вообще заключить с Димитром и Верховным Хранителем договор, по которому Реддл бы не причинили вреда. Он должен был получить девчонку после «всей работы», иметь возможность сделать с ней все, что угодно… Он отчего-то не мог причинить серьезный вред даже ее отцу, хотя и это скорее из-за того, что Реддл-девке это причинило бы боль… И подчас ему казалось, что даже ее сходство с Розалиной здесь ни при чем. Причина была в чем-то большем, где-то глубже. Но в чем именно, он не знал. И никто не знал бы. Что-то заставляло его жалеть ее, сочувствовать ей, что-то большее даже, чем воспоминания и страх.

Он прекрасно понимал, что этот треклятый дар валькирии портит ее жизнь лучше всех пыток на свете, что существует много того, чего она лишена и всегда будет лишена из-за своей сущности. Что она, пожалуй, и ни при чем в этой идиотской истории…

Он слишком хорошо помнил Розалину и то, чем она платила за свои способности, даже до посвящения, которому он, к слову, был свидетелем, а уж потом – тем более. И что-то, возможно, связанное отчасти и с этим, заставляло его теперь жалеть ее дочку, как две капли воды похожую на мать. Что-то, названия чему один из первых и самых жестоких Пожирателей Смерти не знал…

***

Долохов тряхнул головой, отгоняя нахлынувшие мысли и воспоминания, и перевел взгляд на Лику. Прошлым вечером, вернувшись домой после взбучки от Беллатрисы за то, что слежка за особняком провалилась, где пришлось объяснять, что если бы Долохов не вмешался, ловить было бы некого, а Реддл нужна была ей же живой и здоровой, причем минуя собственные отношения с теми, кто заманил туда Реддл, он долго еще ругал молодую жену, что вызывало у той отнюдь не надутые губки и слезы… Это было бы не в духе Анж. Совершенно наоборот, такого скандала домик в Сэлмоне не видел, пожалуй, с самого момента постройки, родители Антонина никогда в жизни не ссорились, поскольку отец, Николас (в России его звали Николай, но после окончательного переезда тот сменил имя), души не чаял в Вирджинии, в девичестве Хилл, и ни разу с ней не ругался. Та никогда не повышала голос, Антонин вообще сомневался, что она умела кричать. А вот Анжи…

– Идиот несчастный! С твоей самоуверенностью тебе просто равных нет! – кричала девушка, наставив на него единственную в доме палочку, поскольку свою Антонин так и не нашел. По всей вероятности она осталась у девчонки Реддл. – Как ты смеешь на меня кричать, после того, что ты натворил?! Я чуть с ума не сошла, когда пришла домой, тебя нет и записка эта твоя…

– Я ведь предупредил, где я! – пробормотал Антонин, пытаясь вырвать у нее палочку. – И я не обязан перед тобой отчитываться! – рявкнул он. Анжелика отшвырнула палочку, схватив его за воротник рубашки. – Ты мне не же… – он осекся. – Не начальник!

– Я твоя жена! И ужасно волновалась за тебя! – ему удалось перехватить тонкие запястья, Анж вырывалась из его стальной хватки, что-то крича про то, что он идиот и что он напугал ее. И что ругать ее за помощь ему же и попытку как-то выручить его из проблем, в которые он вляпался, он просто не имел никакого права. Антонин тяжело вздохнул, начиная признавать для себя ее правоту. Он действительно достаточно глупо попался и в каком-то смысле Лика спасла его от уймы проблем, хотя и придется беседовать с Димитром, скорее всего. Но то одно, что Лика увела его оттуда, было уже помощью, а уж то, что она вообще пришла ему помогать, говорило о многом… В частности, казалось ему, подтверждало ее чувства…

В октябре, когда девушка посмотрела его воспоминания, тщательно скрываемые от редких в доме гостей, он всерьез намерен был избавиться от нее, да и до сих пор сомневался, что она видела не все содержимое флакончика. Но услышав «Я люблю тебя», просто не мог этого сделать. Эти слова в его адрес прозвучали впервые в жизни… Да и кому было их говорить? Тем девушкам, с которыми он разделил ночи? Эти встречи всегда были достаточно случайны, исключая, быть может, парочку Пожирательниц… Кто-то просто боялся, кто-то рассчитывал на его содействие в среде Упивающихся – уже в первую войну он стал ближайшим соратником Беллатрисы. Сама Белла (да, имело место до ее исчезновение и такое) вообще не придавала этому особого значения, для нее это был своеобразный отдых. Кто-то, подобно Белле, относился к этому как к развлечению. Никто и никогда не делал этого из любви к нему… Никто и никогда…

Розалина же и здесь была совсем другое дело. Желанная, любимая женщина, она осталась для него недосягаемой и неприступной. Сперва она хотела окончить Школу, будучи студенткой, она считала подобное событие неприемлемым. Когда же Хогвартс остался позади, они уже не просто расстались. Она начинала встречаться с Реддлом, как еще можно было назвать их прогулки вдвоем вокруг озера и встречи во время каникул? Тех самых, Пасхальных, когда она сказала ему, Антонину, что «все кончено». Все было кончено для нее, но он так и не смог избавиться от притяжения и любви к ней. Валькирию невозможно разлюбить, если полюбишь по-настоящему. К его и ее несчастью, он успел это сделать. Она же так и не сказала ему «люблю».

«Нравишься», «симпатичен», даже «милый». Но никогда, ни разу за более чем полгода вместе, ни одного «люблю»… С тем же успехом, с которым потом ни одного твердого и холодного отказа без слез на глазах.

– Идиотка! Самоуверенная дура! – между тем, даже осознавая, что Анжелика права, не унимался он. – Ты же могла и сама попасться! И если бы не… Тебя никто не просил туда лезть! Будь у меня сейчас палочка…

– Пытал бы?! – с вызовом бросила она, вцепившись ему в плечо. Такая теплая, живая, настоящая… Совсем близко. Взгляд ее сердитых серых глаз под длинными ресницами, казалось, проник в душу, что-то осветив там. – Убил? Что бы ты мне сделал?!

– Анж, успокойся, – повинуясь какому-то внезапному порыву, привлек ее к себе, крепко стиснув в объятиях, лишая возможности двигаться. Девушка попыталась вырваться.

– Без магии ты не сможешь закрыть мне рот! – заявила она, осознав, что он ее не отпустит. – Тебе это не удастся! Или же… Придется меня задушить, – странный блеск азарта в ее глазах, такой знакомый, такой поразительно-красивый… Она была совершенно не похожа на спокойную, скромную, уравновешенную, тихую Розалину, она была полной ее противоположностью – дерзкая, порой гордая, весьма решительная девушка. Все чаще в последнее время он замечал присущий ей определенный азарт, задор, который здорово помогал во время их «работы», а возможно, и в жизни. Из нее вышел бы неплохой аврор, если бы она все-таки доучилась, нерешительность и неуместная доброта отсутствовали в ее характере так же, как и способность кого бы то ни было искренне ненавидеть и презирать отсутствовали у Розалины. И вместе с тем… Лику невозможно было назвать злой, определенный внутренний свет в ней был, как и доброта в общем-то ее характера, уместная доброта. А еще в ней было что-то, что привлекало его к этой девушке, что-то, что образовывало странную связь между ними, близость душ.

Что-то, что заставило его испытывать к ней симпатию, переживать за нее, даже пытаться как-то уберечь от возможных связанных с ее членством в рядах Пожирателей проблем.

– У меня есть другая идея, – усмехнулся, еще крепче прижав ее к себе, она попыталась вырваться, кулачки стукнули по его груди. Впился в ее губы, жадно, властно, словно хотел съесть, проглотить ее целиком. Девушка что-то мычала, пытаясь вырваться, но внезапно словно обмякла в его сильных руках, отвечая на его поцелуи, страстно, почти так же жадно, как он целовал ее. Соскользнувшая на пол рубашка, ее кофточка, ощущение нежной теплой кожи под его грубыми, шершавыми ладонями… Треск поленьев в камине, обогревающем его спальню, более широкую и просторную, чем гостевая, где она обычно останавливалась. В последний раз он целовал ее на свадьбе, из необходимости доказывать ее многочисленной родне, что между ними искренние и глубокие чувства. Ни разу еще он не целовал ее губы, шею, плечи с такой страстью… Всполохи огня, учащенное дыхание, переплетение рук, длинные черные волосы, разметавшиеся по подушкам и простыни… Вопреки его ожиданиям для нее это явно было не впервые, хотя большой опытностью его молодая супруга, тем не менее, не отличалась…

Они уснули лишь поздней ночью, в жарко натопленной комнате, под тонким одеялом. И почему-то впервые за долгое время в его снах не было этого кошмарного вечера, спалось спокойно и вполне даже уютно.

Долохов сел, оглядывая разбросанную по комнате одежду, с почти привычной усмешкой на губах. Ему отчего-то вспомнилось ее вчерашнее «Тони», и там, у Реддлов, и уже потом, дома, после ссоры. Тони… Его почти никто не называл сокращенным именем, кроме матери и иногда Розалины. Даже отец всегда называл его Антонином, почти минуя «сын»… Дома… Долохов хмыкнул, поднимаясь с постели. Еще немного, и он не просто начнет считать, что его родовое гнездо теперь дом и его, и его жены, но и начнет задумываться о детях. Хотя ему ли заводить детей? Человеку, по которому плачет в лучшем случае Азкабан пожизненно? Она что-то прошептала во сне, снова поворачиваясь на другой бок. Он провел рукой по бледной теплой щеке, девушка поморщилась сквозь сон. Что произошло между ними за недолгие месяцы знакомства, он не понимал совершенно. Что заставило его так привязаться к молоденькой девчонке…

Последняя пуговица рубашки была застегнута, воротничок поправлен, а взмах упавшей рядом с шкафом палочки Анжелики погасил тлеющие угли. Антонин улыбнулся, положил палочку на тумбочку у кровати, убедившись, что она цела, и вышел в холод коридора. По спине пробежали мурашки – после теплой спальни здесь было еще холоднее, чем казалось обычно. Но едва мужчина открыл дверь в свой собственный кабинет, ранее принадлежавший его отцу, чтобы там и обдумать предстоящую беседу с Матеем, настроившись на рабочий лад, как мурашки пробежали по его спине второй раз, уже далеко не из-за сильного холода. Сидевшая на краешке стола молодая женщина с темно-каштановыми волосами вопросительно приподняла брови.

Маховик на шее блеснул под лучами Солнца, пробивавшимися через тяжелые шторы на окне.

– Здравствуй, сумасшествие, – пальцы до хруста в костяшках впились в дверной косяк, и непроизвольно он отступил на полшага. Взгляд был прикован к ее лицу. Слишком реалистичному для привидения, слишком хорошо знакомому для возможности обознаться. Он и раньше понимал, что он псих, временами, теперь же он окончательно свихнулся… Вот и Клиника Святого Мунго на подходе…

– Здравствуй, Антонин, – усмехнулась женщина, без тени тепла взглянув на него. – Только меня зовут не Сумасшествие. Меня зовут, точнее звали, Розалина. Предугадывая еще один твой вопрос – я не галлюцинация, тебе не мерещусь…

– Но это невозможно, да и под влиянием алкоголя ты никак не можешь мне привидеться. Я достаточно давно не пью, – шаг вперед и он замер у двери, не сводя с нее настороженного взгляда. Она умерла, он это точно знал. И искренне не понимал, как она могла сюда прийти, причем столь материальной… Вот только она ли это?!

В спальне что-то зашуршало, судя по звукам, наконец-то просыпалась Анжелика. Розалина взглянула на дверь:

– Милая девочка, – красивые губы женщины исказила усмешка. – Сколько ей? Восемнадцать? Меньше? Больше?

– Девятнадцать, – процедил маг, гадая, что происходит и что ему с этим делать. Призрак валькирии медленно поднялся на ноги, взмах руки, и дверь в кабинет захлопнулась за его спиной.

– Так лучше, она меня не увидит, а вот тебя в твоем состоянии – вполне, – пояснила женщина, скрестив руки на груди.

– Что вообще происходит? – не сводя с нее взгляда, Долохов медленно обходил ее. Она не была жива, и он знал это как нельзя лучше. Именно он и лишил ее жизни. Но и на картинку, рисуемую муками совести, это похоже не было… И все-таки сердце стиснуло клещами постоянной боли, от которой было просто невозможно убежать. Лицо было таким же, каким он знал его при жизни. Без гримасы боли, спокойное, уравновешенное, красивое. Вот только во взгляде на него не было привычного тепла и дружелюбия.

– Мне нужно с тобой поговорить, – милая улыбка сменила жуткую ухмылку. – Я, скажем так, внешне реалистичный призрак, могу являться и днем, и ночью. И да, я не собираюсь пробуждать твою совесть, я и не смогу этого сделать… – покачала она головой с тяжелым вздохом.

– Почему же? – слегка успокоившись, осведомился мужчина. В голове его красочной картинкой рисовались воспоминания о той роковой ночи, когда ее не стало. И билась мысль «это просто невозможно!». И все же постепенно маг успокаивался, смиряясь с тем, что эта галлюцинация исчезать не собирается. Анжелика же вышла в коридор, ее чуть хриплый со сна голос несколько раз позвал его по имени.

– Я немного занят, приду к завтраку, – постаравшись сохранить спокойный голос, откликнулся он. Девушка же, со словами:

– Тогда я иду его готовить, – направилась на кухню. Розалина за время этого диалога приблизилась к нему еще сильнее и находилась на расстоянии в пару шагов. – Чего ты от меня хочешь? – голос его от недоуменного, смешанного с обострившимся раскаянием, ужаса прозвучал необычайно грубо.

– Поговорить. Как с человеком, который когда-то был моим другом, – холод в ее глазах обжигал, делая еще больнее, еще хуже, еще тяжелее. – Как с человеком, лишившим меня самого дорогого, что у меня было, помимо моего ребенка, конечно. Как с тем, кто столь упорно пытался еще не так давно отправить мою дочку ко мне. О, мой дражайший друг, поверь, у меня найдется миллион слов, которые я хотела бы сказать тебе, и остатка твоей жизни не хватит, чтобы озвучить их все.

– Роуз, мне очень жаль… – Антонин крайне жалел, что с ним сейчас нет палочки. Что бы это ни было, но это заставляло его душу сжиматься от ужасной боли… Это начинало сводить с ума, превращаясь в какую-то паранойю…

“Сводить с ума психа?!” – подумалось ему. – “Потрясающая Ирония!”

– Как давно? – ее карие глаза испытующе уставились на него, а палец указал на его левое предплечье. – Как задолго до той ночи?!

– Мне было двадцать, двадцать пять лет назад. Уже после твоей свадьбы, – потирая Черную метку через рукав, пробормотал он. – В конце осени, помнится…

– И потом ты врал мне столько лет?! – в глазах на миг полыхнул такой гнев, что он машинально отступил и уперся спиной в холодную стену.

– Ты никогда не просила меня показать тебе левую руку, – попытался он усмехнуться. – Я здесь ни при чем!

– Я верила тебе! – ему показалось, что в ее голосе проступила боль. Но если было и так, женщина быстро взяла себя в руки и холодно продолжала, – я хотела верить в то, что мой лучший друг остался человеком… Человеком, а не мразью в человеческом обличье.

– Напомнить, кто в этом виноват?! – с внезапной для себя злостью произнес он, делая шаг в ее сторону. – Напомнить, почему я дошел до такого?! Напомнить, кого я всю жизнь любил и чем ты мне отплатила?!

– Я заплатила за это дорогую цену! – Розалина все-таки не выдержала. Ее щеки внезапно покраснели, маховик ярко вспыхнул желтым огоньком, а голос сорвался на крик. – Ты и представить себе не можешь, что такое муки совести валькирии! Даже твои меркнут в сравнении с этим! И это чувство никуда не исчезает. Никогда! Оно всегда живет где-то в глубине души и только и ждет, чтобы проявиться вновь! Я все годы, каждый день, каждый час, каждую минуту не знала покоя от этого чувства вины. Я виновата перед тобой, и виновата как никто, но я заплатила за это сполна. Если тебе от этого легче, я никогда не была полноценно счастлива! – чем громче становился ее крик, тем сильнее дрожал ее голос. У мужчины мелькнула мысль о том, почему Лика никак не реагирует на происходящее здесь? Неужели не слышит?! – Даже там, где я сейчас, это не ушло. Я всю жизнь расплачивалась за то, что сделала с твоей жизнью, и продолжаю до сих пор… – неожиданно тихо произнесла молодая женщина, по ее щекам покатились призрачные слезы. – Мне очень жаль, Антонин… Жаль, что за чужие ошибки платить пришлось тебе. Но ты платишь не только за мой дар. Ты и за себя тоже платишь… – почти неслышно прошептала Розалина. – Чем сильнее дар валькирии, тем хуже тому, кто любит ее и не является ее выбором. Тебе пришлось хуже всех…

– Ты не была самой могущественной, – прищурился он. Женщина ухмыльнулась.

– Зато я получила дар при рождении. Его сила, сила влияния на валькирию, определяется именно этим. Мне не было в этом равных. Как результат, равных в пережитом после разрыва нет тебе…

– Розалина… – он попытался коснуться ее лица, но пальцы прошли сквозь материальную внешне кожу. Женщина брезгливо фыркнула и отступила на шаг.

– Не смей меня трогать, – процедила она. – Я не для того молила… там, – она указала глазами в потолок. – Чтобы мне дали сюда прийти, чтобы ты меня касался.

– Я и не могу, – уже беззлобно отозвался он. Розалина прикусила нижнюю губку. При жизни она очень любила этот жест. Но вот выражал он у нее всегда разное. Сейчас, и Антонин в этом не сомневался, раздражение. – Чего ты хочешь?

– Почему ты спас Кэтрин вчера? Не надо говорить мне, что живая она нужнее всем твоим дружкам, я и без тебя знаю… Почему еще? – она вновь взглянула ему в глаза, и на сей раз в карих глазах, таких знакомых ему, стояли слезы.

– Я не знаю, – негромко отозвался мужчина, тяжело вздохнув. – Я не знаю, почему. Я ее ненавижу, но…

– Она ничего тебе не сделала, – слабо возразила Розалина. – Ты мог ненавидеть меня, Тома, всех валькирий на свете, но Кэтрин тут ни при чем. Во всей этой истории она виновата меньше всех и отчего-то именно ее ты пытался убить… – в ее тихом голосе звучала страшная горечь, боль, но ненависти не было. Он вообще никогда в жизни не слышал в ее голосе ненависти. Она и не умела ненавидеть.

– Я не думал, что я делаю. Если тебе так удобно, это был шок, аффект. Я… – он облизнул внезапно пересохшие губы. – Я не признавал этого, но ты единственная, кто знал обо мне почти все. Я очень жалею, Роуз. Не о том, что я ее не убил. О том, что я пытался ее убить. Я ее ненавижу, и отрицать этого не стану. Но не настолько, чтобы желать ей зла. Почему я ее спас, я не знаю. Правда… Я этого не знаю. И да, если это вообще возможно после того, что я сделал в ту ночь, прости… – последняя реплика звучала почти не слышно, шепотом.

– Я простила бы тебя даже за собственное убийство, тем более я перед тобой больше всех виновата. Но этого простить просто не могу… – она тяжело вздохнула. – Ты пытался убить моего ребенка. И все же, – она попыталась коснуться его руки, но призрачная ладонь прошла сквозь, оставив только ощущение легкого и приятного тепла. – Я прошу тебя помочь.

– Это чем же? – Долохов наконец осознал реальность происходящего и вполне успокоился для того, чтобы ее выслушивать и видеть. Розалина никогда не была обычной женщиной, и удивляться ничему, связанному с ней, не приходилось. Мужчина это прекрасно понимал. Но вот неожиданность ее просьбы о помощи. И чьей?! Человека, убившего ее по случайности вместо ее же ребенка?! Эта неожиданность превосходила даже ее внезапное появление в его жизни спустя одиннадцать лет после ее же гибели. – Что я могу сделать, по-твоему?!

– Ты союзник Хранителей, я это знаю, и не отрицай. Я прошу тебя… Если получится, если сможешь не допустить того, чтобы они и… вы, – она сглотнула. – Добрались до нее одновременно… Дай ей шанс, прошу тебя!

– С чего ты решила, что я стану ей помогать? – усмехнулся маг, скрестив на груди руки. – Зачем мне это нужно?

– Ты ведь хочешь исправить то, что натворил, – она отвернулась от него, встав лицом к окну, и передернула плечами. – Исправить это невозможно, как и вернуть меня к жизни. Но кое-что можно сделать, и ты можешь, поверь мне.

– Даже если я и сумею развести эти две последних встречи во времени, это не гарантирует твоей дочке спасения, – он развел руками.

– Это даст ей шанс. Против и Димитра, и Блэк у нее попросту не будет шансов, и ты это понимаешь не хуже меня. Что такое не иметь шансов, ты знаешь, – женщина тяжело вздохнула, все еще глядя на закрытое шторами окно. – Дай ей шанс, – она покачала головой, каштановые локоны аккуратно лежали на ее спине в светлом платье. – Хотя бы ради меня.

– Когда-то давно я спрашивал, есть ли шанс у меня. Помнится, ты ответила, что нет. Зачем мне давать ей шанс?

– У тебя не было никаких шансов, и я не хотела тебя обманывать, – она наконец повернулась к нему лицом, на котором вновь воцарилась маска непроницаемости. – Но не потому, что я так хотела, а потому, что шанса у нас не было никогда. Никакого. Он – мой выбор, и выбор этот делается не валькирией. Хотя я и не жалею, но не хотела и не хочу того, что сделала с твоей жизнью. Если и есть в этой истории человек, которому уже достаточно испорчена жизнь даже для расплаты за все это, то это именно Кэт. Она не виновата ни в чем, а заплатила очень дорого, поверь. Дар, который я ей передала, это не благословение. Это в какой-то мере и проклятье тоже.

– Я был свидетелем на твоем посвящении, – негромко заметил Долохов. – Тебя тогда спросили, не хочешь ли ты избавиться от этого. Ты ответила, что нет. Если это такое уж проклятье, почему ты не отдала его еще тогда?!

– Я не смогла бы жить иначе, – она слабо улыбнулась. – Я не умела жить так, как люди. Мне хотелось быть обычной, но это просто невозможно, точно так же, как невозможно и стать валькирией, будучи мужчиной.

– Роуз, – его рука вновь поднялась было к ее щеке, но замерла на середине пути. – Что я, по-твоему, должен сделать?! И с чего вдруг?! – он вновь облизнул пересохшие губы.

– Только то, о чем попросила. Если вдруг окажется возможным, дать шанс спастись. Не спасти, не убить Блэк, не посадить Димитра под замок, всего лишь дать шанс. Ты это можешь.

– И никто иной не годится на эту роль? – приподнял он брови. Розалина медленно покачала головой.

– Мне больше некого об этом просить. И мне отчего-то все еще не хочется верить, что ты – скотина в облике человека. Почему-то я все еще хочу поверить в то, что ты все же человек. Хоть немножко… И да. Как валькирия, и как обитательница… Кхм, не этого мира, скажем так. Кэт разбивала маховик однажды, и когда я сказала, что ты платишь не только за мой дар, – она подошла к нему вплотную, но тепло ее тела не ощущалось. Не чувствовалось вообще ничего. – Сейчас ты платишь за то, что произошло с нами тогда. Ты не помнишь, конечно, да и я не помнила при жизни, но когда-то там, в другой реальности, она звала тебя папой… – звучало это так, словно она, отчаявшись дозваться до его разума, взывала теперь к его сердцу, к его человечности, к его душе, вероятно. – Ты не был ее отцом, нет, – предугадав его вопрос, добавила она. – Он был ей отцом. Но я была не его женой, и выбор мой был другим. Ее рождение там стало результатом твоей ошибки и того, что я отбиться не сумела, а тебя и рядом-то не было. Итогом насилия…