Текст книги "Панцироносица. Наука против волшебства (СИ)"

Автор книги: Сашка Серагов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 71 страниц)

– Да, в снах он назывался Асгард, – подтвердила Кира и вдруг остановилась. Откуда Эммочка это знает?

– Значит… ты тоже видела это?

– Ты меня дурочкой посчитаешь, но мне видится в снах всё то же самое, что и тебе, – прошептала Эммочка, – все эти города, люди на огромных ластоногих черепахах, на мамонтах, на эласмозаврах. Аэропорт с летающими дисками на стоянках… а ещё я помню какую-то странную девушку. Она охотилась на тиранозавра, выследила его и уложила с первого же выстрела прямо в пасть. Ещё она ехала на спине диплодока, и у неё на голове были «бабочкины усики», такие хвостики от пучков, почти как у тебя…

Упоминание об охоте на тиранозавра (разрывная пуля крупного калибра пронзала его нёбо и взрывалась в черепе или шейных позвонках – это Кира тоже наблюдала), о диплодоке с наездницей и «бабочкиных усиках» убедило Киру в том, что Эммочка не несёт отсебятины. Они, почти не общавшиеся между собой раньше, видят в своих снах одинаковые картины… Как такое может быть?

– Нам видится одно и то же? Но почему? Как? – спрашивала Кира.

– Кирка, – сказала Эммочка, – ты что-нибудь вообще знаешь о природе сновидений?

– Ну…

– Я тоже не знаю, – сказала девушка, – даже Бехтеревы – и те не могли толком ничего сказать. Версий много. Говорят, люди общаются между собой в своих снах, вроде телепатии, или что душа выходит из тела и путешествует по иным мирам. Всё это одинаково недоказуемо, так что…

– То есть, ты думаешь, что эти картины из снов, с двумя Солнцами, с газовым гигантом и прочим – где-то существуют на самом деле?

– Ты знаешь… всё, что мы видим – существует, ибо при всём желании мы не сможем выдумать что-то такое, чего в действительности нет и не может быть вообще.

– Ну знаешь! – воскликнула Кира, – если я навоображаю себе какое-нибудь чёрт-те-что с бантиком сбоку, то оно, по-твоему, существует?

– Если оно дало сигнал на твои зрительные элементы и нервные окончания – то оно существует. Может, это «чёрт-те-что с бантиком» не совсем твоё, но всё же…

– Ой, Эмка, я прямо с ума скоро сойду, – простонала Кира, – я просто кретинка какая-то и ничегошеньки не понимаю…

– А ведь мы обе – сироты, и кто наши настоящие родители – мы не знаем… – задумчиво молвила отличница.

Обсуждение странной проблемы затянулось на два часа или чуть больше, версий происходящего было множество – от телепатии до контакта с ноосферой (что это такое, Кира знать не знала, и Эммочке пришлось чуть ли не полчаса растолковывать ей значение мудрёного словца, а попутно рассказывать и о том, кто такой Вернадский и чем он знаменит). Ни до чего дельного не договорившись, они решили распрощаться, тем более нужно было учить заданные уроки…

Кира неторопливо брела по мосту к своему дому, задумчиво глядя на серую гладь пруда.

Похоже, что с Эммочкой можно подружиться. Если та ничего не придумала, а не верить ей нет оснований, то они обе – подруги по несчастью: она подкидыш, и Кира… А что касается сновидений… Если бы между ними обеими в прошлом существовала какая-то связь, то всё можно было бы объяснить. Но какая тут может быть связь? Кира могла бы вспомнить некоторое количество эпизодов своей жизни, имевших место в двухлетнем возрасте. Больше возраст – больше эпизодов. Но Эммочке в них места не было. Она не появлялась в её жизни до первого класса начальной школы.

Обедать Кира не стала. Аппетит, на который она никогда не жаловалась, куда-то пропал, и она ограничилась лишь через силу сгрызенным яблоком.

Папа и Сашка собрались проведать дядю Колю – младшего брата отца, жившего за несколько улиц от Ключевой, в Наташином проезде возле кладбища. Кире очень хотелось составить им компанию – ведь у дяди Коли всегда на столе бывает много вкусных вещей, но в конце концов передумала и решила остаться дома. Ведь рядом будет мама. Может, хоть сегодня удастся наконец поговорить с ней?

Мама проводила отца и Сашку до лифта. Кира подождала её в коридоре и проследовала за ней в спальню. Как начать тяжёлый и наверняка неприятный разговор? Никакого подходящего предлога девушка не находила.

– Почему ты не стала обедать? – спросила мама, устроив поудобнее подушки и расположившись на кровати с наполовину связанным свитером и спицами, – обычно ты даже переодеться забываешь, сразу спешишь к столу…

– Не знаю. Аппетита нет, – ответила Кира. Как свернуть на наболевшую тему, найти подходящие слова… а тут ещё и эти сны, которые они видели с Эммочкой… О них и заикаться нельзя. Мать позвонит Мокрецовым, начнёт волноваться, клещами вцепится в Киру, и тогда такая круговерть начнётся, что никому не пожелаешь. Сейчас девушке только хождений по психиатрам не хватает.

– Почему же тогда ты ночами плачешь? – мама отложила вязание и усадила Киру рядом с собой.

– Я плачу? – сказала она, отмечая про себя, что беседа с матерью начала развиваться именно в том направлении, которое ей и требовалось. «Будь что будет, или сегодня же всё узнаю, или вообще никогда», – решила девушка.

– Не ты одна ночью не спишь. Что с тобой, девочка? Неразделённая любовь? Или с Норкой поругалась?

– Мамочка… – всхлипнула Кира, – я… скажи, это всё правда? Что если у тебя первая группа крови, у папы первая, а у меня четвёртая, то я была не вашим ребёнком, а чьим-то ещё?

Если бы мать попыталась скрыть правду, девушка почувствовала это сразу. Этот вопрос сжигал все мосты. Какой будет дальнейшая жизнь семьи, что будет во взаимоотношениях Киры с матерью и отцом – всё зависело от того, что прозвучит из уст Анны Павловны.

Довольно долго в спальне стояла гробовая тишина. Кира подняла голову и увидела, как из глаз мамы выкатилось несколько слезинок. Похоже, удочерение прошло не совсем гладко – девушка уже не сомневалась в том, что её вопрос оживил в материнской памяти какую-то трагедию.

– Вот это и случилось, – сказала мама тихим голосом, – может, так будет даже лучше. Мы хотели сказать тебе, но думали сделать это позже, когда ты школу окончишь. Что твои настоящие родители – не мы. И про всё остальное…

– Я из Дома малютки, да?

– Нет… – мама вытерла слёзы рукавом халата, – ты из палаты отказничков, но… туда тебя принёс милицейский патруль из отделения по Марьино. Наш папа, когда начал работать на Первом канале, сумел найти их рапорт.

– А как вы с папой решили меня взять?

– Так просто этого не объяснить… Садись поудобнее. Думаю, тебе уже можно узнать об этом.

Кира поплотнее придвинулась к матери и взяла её правую ладонь в свои ладошки. Вскоре мама полностью взяла себя в руки и начала свой рассказ.

– Все девушки, носящие нашу фамилию, если им повезло быть выношенными и рождёнными, страдают от какого-то наследственного отклонения, которое заключается в том, что большая часть девочек рождается мёртвыми, или изгоняются с выкидышем примерно на четвёртом месяце беременности. У меня должно было быть две младшие сестрёнки, но обе они погибли. У твоей бабушки, она же моя мама, должна была быть младшая сестрёнка и две старших, но и им не повезло. Мальчики же все здоровы, и их потомство в полном порядке. А вот если бы у меня была своя, родная дочка, то…

– Значит, четырнадцать лет назад она умерла? – догадалась Кира.

– Умерла, – на глазах у мамы снова заблестели слёзы, – на пятом месяце.

– Но почему возникло это отклонение?

– Очень давно, ещё при царях, наши предки с фамилией Баручко жили на Черниговщине. Там мать моей бабушки, мне она прабабка, какое-то время сожительствовала с кем-то из двоюродных братьев, или ещё с кем-то – сейчас это точно не известно. После она уехала от позора подальше, сюда в Москву, хорошо ещё, руки на себя не наложила. У неё родился мальчик. Мой дедушка. Он умер ещё до моего рождения, в живую я его не видела. Только на фотографиях. Внешне он был нормален, а вот изнутри… От этого у его потомков женского пола все несчастья.

– А папа знал об этом случае? – спросила Кира.

– Я сказала ему, не помню уже точно, когда, но ещё до того, как он сделал мне предложение о замужестве. После свадьбы у нас снова состоялся разговор на эту тему, и он сказал, что обдумал всё ещё до того, как сделать предложение, что он полон решимости пойти на такой риск, осознавая, какие тяжёлые могут быть последствия, и что он будет меня любить и никогда не бросит, даже если у нас вообще не будет детей. И моего первого ребёнка действительно не стало…

Мама помолчала, собираясь с мыслями, и продолжила:

– А я очень хотела именно девочку, хотя умом понимала, что шансы на её появление незначительны, не говоря уже о её здоровье… Когда я начала поправляться после выкидыша и узнала о скорой выписке, я сказала твоему папе, что если нам не суждено растить и воспитывать нашу девочку, то пусть её место займёт другая – не важно какая, но которую мы будем любить как родную… Как бы ни был он расстроен из-за меня, но едва я заикнулась о другой девочке, то он без промедления согласился, и мы пошли в отделение для отказничков.

Там было три новорожденных девочки, и одна из них не спала. Нам сказали, что она поступила за сутки до того, как меня госпитализировали, что её принесли патрульные… они нашли её под скамейкой в парке. Это и была ты, Кира. Тебе было тогда около двух недель от роду, может, чуть больше. Не знаю почему, но ты очень оживилась… активно задвигалась, когда папа подошёл к тебе. Ты как будто просилась ему в руки. Папа прямо из больницы позвонил в социалку, приготовил все бумаги… К отказничкам ты попала двадцать девятого мая, это число мы записали как день твоего рождения. Когда ты появилась у нас, я просто… вела себя как маленькая, никак не могла наиграться с тобой… словно с куколкой. А после того, как я родила Шурика… в общем, я в своём роде последняя, кто может продолжить эту вереницу несчастных жён. Поэтому уже десять лет я не допускаю никаких зачатий.

Кира помолчала, обдумывая услышанное. Потом сказала:

– Но как же без зачатий? Ведь если так долго пить таблетки, то может печень заболеть, или почки…

– Никаких противозачаточных средств не нужно, – объяснила мама, – достаточно знать чередование плодных и неплодных дней.

Анна Павловна принялась рассказывать девушке о её первых годах жизни. Как оказалось, Кира была, что называется, очень «голосистым» ребёнком – стоило больших трудов успокоить её, если той что-то приходилось не по вкусу. Была и одна наводящая на размышления деталь, связанная с никому не известной крохой – кто-то запеленал её в чёрную форменную мужскую рубашку военного образца, прожжённую в трёх местах неизвестно чем – то ли тлеющей головнёй, то ли паяльной лампой. Папа хотел выбросить её, но передумал после того, как собственными глазами увидел реакцию крохотной девочки на этот предмет одежды. Возможно, дело было в запахе, который хранила рубашка. Её вешали на спинку кроватки, если Кира среди ночи начинала плакать. Видя чёрную ткань или вдыхая её запах, кроха мгновенно замолкала и крепко засыпала на всю ночь до утра, если рубашка оставалась на своём месте.

– Вот поедем в Заборье – я тебе её покажу, – сказала мама, – она где-то до сих пор лежит в комоде у бабушки.

– Надо же, – улыбнулась Кира, – неужели эта рубашка принадлежала… ох, даже не знаю, как сказать…

– Что-то страшное случилось с твоими прежними родными, – тихо сказала мама, – даже не могу представить – что именно… иначе за столько лет они как-нибудь да проявили бы себя.

– Мама, – попросила девушка, – прости за то, что заставила тебя пережить всё это снова.

– Что ты, Кира… я не так сильно страдаю. Твоему папе пришлось гораздо хуже. Ты знаешь, папа всегда может сказать мне, как он любит меня, но то, что он делал и как вёл себя… Он очень страдал, но никогда, ни разу, ни словом, ни жестом, никаким действием не упрекнул меня за то, что со мной случилось четырнадцать лет назад. Ни разу не выразил недовольства…

– Знаешь, мамочка, – сказала вдруг Кира, – я думала о том, что будет, если вдруг появится та, другая… Которая бросила меня под скамейкой. Я думала о том, кто она, кем может быть сейчас… Но я не хочу её! Не хочу к ней, даже если сейчас она живёт в любви, почёте и уважении! Кем бы она ни оказалась… Я хочу быть здесь, с вами… – и она, обняв мать, уткнулась лицом в её грудь.

Мать, не говоря ни слова, гладила русоволосую головку девушки. Слова не были нужны. Кира оказалась сильной личностью, способной справиться с собой сама, без посторонней помощи.

Незаметно наступил вечер. Девушка посидела с матерью ещё немного, потом ушла к себе и занялась заданными на завтра уроками. На сей раз ей удалось довольно быстро со всем управиться. Тем более что не было задано ни одной головоломной задачи. Отложив тетради в сторону, Кира устроила подбородок на руках и стала глядеть в окно. Разглядывая освещённые квадратики окон в соседней двадцатипятиэтажке, она пыталась осмыслить всё, что произошло между ней и мамой.

Кира вспомнила то, что говорила ей Норка… «Она как в воду глядела, – думала русовласка, – когда сказала, какие жуткие истории могут скрываться в прошлом. Даже то, что я как-то особенно реагировала на своего будущего отца, хотя она не имела в виду конкретно его… Просто провидица какая-то, а не подруга. А тут ещё наши с Эмкой сны. Может, рассказать об этом Норке? Вдруг у неё опять мелькнут какие-нибудь гениальные мысли? »

Она думала о том, какими хорошими людьми оказались её новые папа и мама.

– Просто не верится, что папа пережил такое, – прошептала девушка, – всё выдержал. Не слетел с катушек, не убежал, как Прогноевский… а мама… какая она оказалась крепкая…

Она вспомнила отца на старых фотографиях. Обычный парень ростом чуть выше среднего, да ещё и в очках. На фоне более крепких одноклассников он явно терялся. Да и сейчас, много лет спустя, на фоне той же мамы он смотрится не слишком выразительно. Мама высокая, с тяжёлой костью, с густой гривой вьющихся каштановых волос, яркая, заметная. А папа внешне ничем не примечателен.

Александр Васильевич проходил службу в Севастополе, в морской пехоте. Там он и познакомился со студенткой Бауманки Анной Баручко, приехавшей с подругами на море. После демобилизации папа поступил в МГУ. Работал в журналах «Советская милиция», «Человек и закон», затем перешёл на студию Пиманова на ОРТ, он же Первый канал…

Кира подумала о том, что папа является один из немногих жителей района, кто не боится выходить не улицу по ночам. На Братеевской двух человек в буквальном смысле порвали на кусочки (кто это сделал – большой и трудноразрешимый вопрос), но его это не напугало. Только усилило желание докопаться до правды…

Кира вспомнила о Сашке. Папа проводит с ним всё свободное время, Кира делит своё общество с мамой. Это положение вещей всех устраивает. Ничего удивительного – мама так сильно хотела девочку, а Сашка – сын своего отца. Наследник, надежда и опора. Пусть так и будет, Кира не против.

– Вот только почему, как бы гадко не вёл себя Сашка, папа всегда его выгораживает? – сказала себе Кира, – на всё одна отговорка – он же маленький… Пять лет назад был маленьким, два года назад тоже был маленьким. Почему я в восемь лет не считалась маленькой? Ты же большая, уступи… А когда же Сашка будет большим, если он и сейчас маленький? Когда поседеет и сгорбатится? Вот всегда так – слышит дитё, что оно вечно маленькое, и окончательно развинчивается…

Сквозь музыку в наушниках Кира услышала, как в передней зазвенел телефон. Аппарат был многоканальный, с пятью трубками, имеющимися в каждой комнате. Тот, кто первым брал свою трубку, мог переадресовать соединение. Сейчас первой сняла свою трубку мама. Иногда Кира сожалела, что функция аппарата не предусматривала возможности прослушивать другие трубки… но нужно было иметь в виду, что такой возможностью мог бы воспользоваться и Сашка. Он большой любитель совать нос куда не следует…

Мама закончила разговор и позвала Киру.

– Звонила Эмма, – сказала она, – она сейчас в тридцать восьмой больнице.

– С ней что-то случилось?

– С ней всё в порядке. Что-то случилось с Норкой. Её отец привёз на машине. Кто-то попытался ограбить её в подъезде, изорвал ей куртку и укусил за руку.

– Но ведь… С ней всё хорошо? Она жива? – взволновалась Кира.

– Жива. Даже успела описать нападавшего, но какое-то время спустя впала в кому.

– В кому?

Девушка почувствовала слёзы на глазах, но всё-таки сумела удержаться от рыданий. Она кинулась к себе в комнату, нашла одежду и приступила к сборам.

– Кира, подожди… – попыталась остановить её мать, – тебя не пустят к ней, она подключена к аппаратуре…

С внезапно нахлынувшей решимостью Кира прошла на кухню, сделала вид, что хочет напиться, открыла кран и незаметно вынула из нижнего шкафчика нож. Сунув его в голенище сапога, за металлическую застёжку-молнию, и вихрем, не оглядываясь, вылетела за дверь.

Перепрыгивая по пять ступенек, девушка выскочила в холл и остановилась перед парадными дверями, чтобы отдышаться. Затем вынула телефон и набрала номер хорошо знакомого местного таксиста…

Всю дорогу девушка провела как на иголках, то и дело норовя расплакаться. Неизвестный злоумышленник разгуливает сейчас по Москве, доводя людей до самоубийств и умопомешательств своими нападениями… Может, он и на куски их рвёт? Как ему удаётся проделывать такие фокусы? Кира вспомнила о ноже, засунутом в сапог, и почувствовала себя полной идиоткой. Это глупо. Что она может противопоставить этому новоиспечённому Джеку-Потрошителю, который расправился с более крепкими жертвами, как с ненужными котятами? Он заберёт у неё нож на раз-два, а потом… Кто знает, какие мерзости он проделывал с теми, кто попадался ему на пути? И почему те, кому посчастливилось уйти от него живым, впоследствии прыгали с балконов, сходили с ума, впадали в кому? Что тогда должна делать Кира, если встретится с ним? «Так просто я ему не дамся, – думала девушка, – хотя бы раз, но за Норку он получит… »

Если бы кто-нибудь сейчас сказал Кире, что укусивший Норку преступник через три дня будет убит у неё на глазах, и что она, ученица девятого-В класса 998-й школы Белякова Кира в компании со своей одноклассницей и соседкой по парте Эммой Мокрецовой и их новой учительницей по русскому языку, примет в этом убийстве непосредственное участие – девушка бы только рассмеялась и сочла собеседника чокнутым…

====== 7 ======

7

Несмотря на позднее время, на парковке под окнами тридцать восьмой больницы было много машин. Ещё с тротуара Кира увидела приткнувшийся прямо к крыльцу милицейский «УАЗ», а рядом с ним пристроилась белая «Газель» с жёлто-красной эмблемой ФСБ на борту. Присутствие в лечебном учреждении федеральных служащих означало, что на таинственного злоумышленника идёт нешуточная охота по всем фронтам. Рассчитавшись с таксистом, Кира бегом устремилась к парадному входу, где едва не сшибла с ног Эммочку.

– Кирка? Приехала-таки… – сказала девушка, – твоя мать перезвонила мне, просила встретить…

– Сколько тут народа съехалось… – Кира замолкла, стараясь отдышаться, – что случилось? Норка где?

– В палате под аппаратурой. Никому туда нельзя, только дежурной смене, и там светило какое-то по нейрофизиологии, которого гэбисты с собой привезли – то ли из Сербского, то ли из кремлёвки…

– Норка совсем плоха, да? – упавшим голосом спросила Кира.

– Жить будет, но как – неизвестно, – отличница взяла её за руку, – да не плачь ты, мама сказала, что всё это со временем лечится.

– Я не плачу… – прошептала Кира, – у меня просто нет уже никаких слёз…

– Давай зайдём, а то тут зябко как-то…

Девушки вошли в проходную и свернули в коридор с окнами на парковку. Здесь Кира, к своему недоумению, увидела расположившегося на скамейке Мирослава Кратова. И не одного, а с высокой, спортивного сложения девушкой с собранными в «конский» хвост на затылке каштановыми волосами. Здесь же вдоль стены с рядом дверей прогуливалась туда и сюда новая словесница из 998-й школы – Александра Антоновна Яковлева.

Эммочка увела Киру к дальнему окну, за кадки с растениями. Русовласка, покосившись на Кратова, спросила:

– А он что здесь делает? И кто это такая с ним, вон та зеленоглазя?

– Грамматичка с ним приехала, попросила подкинуть. А эта девчонка – Стешка Мамонтова, с ним вместе катается. У них сегодня, кажется, свидание…

– И ведь не боятся, что на них тоже могут… – заметила Кира, – а с Норкой что? Зачем здесь ФСБ?

– У Норки рука укушена. Ей вкололи антибиотики, перевязали, так что всё заживёт. А вот ФСБ… Кирка, я тебе что скажу… «Скорая» почему-то опаздывала, и Абдикен Абзалович привёз сюда Норку на своём транспорте, когда ей совсем плохо стало. А моя мама в приёмном покое была, всё видела и слышала… Это ещё до того, как фээсбэшники приехали. Там у Норки такая странная рана была, здесь ещё ничего подобного ни разу не видели…

– Рана? И что? Она тяжёлая?

– Нет, поверхностная и лёгкая. Она такая длинная, вытянутая, похожа на треугольник… отпечатавшийся на руке с обеих сторон. Норка, прежде чем отключиться, рассказала опергруппе, как грабитель выглядел, – Эммочка украдкой огляделась по сторонам и убедившись, что её никто, кроме Киры, не слышит, продолжила шёпотом, – ты знаешь, кто это был?

– Откуда мне знать? – мотнула головой Кира.

– Это был Чумной доктор.

– Что… какой доктор?

– Тот самый, что на Братеевской двух человек разорвал и мозги из их голов вынул… – и Эммочка начала пересказывать народную молву о появившемся недавно в Москве таинственном преступнике, серийном маньяке, который перед каждым убийством надевал на лицо маску в виде большого птичьего клюва.

– Вот это и есть Чумной доктор, – говорила девушка, – но… понимаешь, он её укусил. По настоящему. Как только завотделением услышал про клюв, то сразу побежал звонить куда надо. А Норка его так описала… может, ей со страху что-то почудилось, но она говорила про длинный тонкий язык, про коричневую кожу, про когти на руках… я слышала, врачи там наверху вроде бы какие-то образцы на анализ брали, из раны, кажется. А фээсбэшники всех предупредили, чтобы не болтали лишнего, особенно если пресса появится. Как думаешь, может, они знают этого Чумного доктора?

– Да ну тебя, страшилки какие-то рассказываешь на ночь глядя, – фыркнула Кира, – как это у человека может быть на лице клюв? И когти… его бы телевизионщики затаскали по студиям…

– Ну да, – улыбнулась Эммочка, – а госбезопасность сюда не приезжала… сейчас с Норкиными родителями разговаривает какая-то большая шишка. Седой такой дядька в очках, наверное, прямо с Лубянки.

– Что творится, – усталым тоном молвила Кира, – ворьё на ворье, Чикатило на Чикатиле… Чумной доктор, Такседо Маск какой-то… что хочу – то ворочу…

– Не говори, – согласилась отличница, – кстати… Такседо Маск снова появился. Разгромил магазин, что Норкиной мамке принадлежит. Прямо этим вечером, перед тем, как Норку привезли… ну пошли сядем, что ли…

Они вышли из-за кадок и сели на скамейку, причём Кира оказалась между Эммочкой и Мирославом.

В Кириной голове царил настоящий бедлам. Тип с клювом и когтями, подслушанный в компьютерном классе разговор, заболевшая Норка… Если всё, что говорят о Чумном докторе, соответствует действительности хотя бы на треть, то получается, что в Москве поселился то ли Чернобыльский мутант, то ли оборотень, а то и вовсе пришелец с Бог знает какой планеты.

«Да фигня это всё, – одёрнула себя Кира, – если бы человек родился с клювом, телевидение растрезвонило бы об этом… »

Ей ещё только предстояло узнать о том, что земные СМИ поднимают дружный трезвон лишь тогда, когда им прикажут, и только по тем причинам, на которые им укажут.

Одна из дальних дверей открылась и в коридор вышли мать и отец Норки. Следом за ними вышел седоволосый господин в очках, о котором упомянула Эммочка. Кира сразу узнала его. Он жил в их доме, почти по соседству, в квартире этажом ниже. Звали его Николай Николаевич, и работал он в управлении ФСБ по Москве и Московской области в доме номер двадцать на Большой Лубянке. Девушка попыталась вспомнить его фамилию, но не смогла. Затем из той же двери вышел ещё один знакомый субъект – начальник СКМ из ОВД «Братеево», Руслан Павлович Чудесов. Это был высокий, коротко стриженый человек в звании подполковника, с несколько обветренным, грубовато вылепленным лицом.

Николай Николаевич сразу покинул здание. Вскоре следом за ним из больницы вышло ещё несколько человек в деловых костюмах. Начальник СКМ несколько задержался – к нему подошла словесница Яковлева, явно намереваясь что-то выспросить…

Тем временем Мирослав, молча глядевший в пол, вдруг повернулся к Кире и взяв её запястье, спросил:

– Можно, я скажу тебе пару добрых слов?

Кира отняла руку, сунула её в карман и усталым голосом произнесла:

– Если опять про хвостики, я тебя чем-нибудь тресну.

– К ним мы ещё вернёмся, а сейчас я по другому поводу. Видишь ли, у тебя в сапоге спрятана интересная вещичка. Колюще-режущая, для разделки туш. Точнёхонько за молнией…

– С чего ты взял, что там нож? – прошипела Кира.

– Это корпоративный секрет. С твоего позволения, сердитая девочка… – с этими словами Мирослав протянул руку под скамейку, выудил из Кириного сапога нож и отправил его в рукав своего пальто.

– Меня Кира зовут, а не сердитая девочка, – проворчала Кира, – как будто запомнить трудно…

– Ну извини. Я и вправду не помнил. Димка называл тебя, да я запамятовал. Только ты запомни, что таскать с собой нож в больницу или ещё куда – себе дороже. Если бы его у тебя здесь нашли, то… и ещё. Ты ведь без спроса сюда приехала?

– А тебе-то что… – зашипела девушка.

– Ничего. Когда отец за тобой приедет, то Стеша… – он кивнул на свою каштановолосую спутницу, – вернёт тебе нож. Не бойся, отцу не выдадим. Но это был первый и последний раз, понятно?

– Какой заботливый, тоже мне… – Кира отвернулась и встретила насмешливый взгляд Эммочки. Та слышала весь разговор от начала и до конца.

Откуда-то сверху спустилась Светлана Григорьевна – мать Эммочки, и отличница, дёрнув Киру за рукав, сказала:

– Ну наконец-то… поднимайся.

Они оставили на вешалке куртки и облачились в халаты. Затем началось долгое блуждание по больничным коридорам. Кира совершенно не умела здесь ориентироваться и полагалась во всём на Эммочку, которой часто приходилось здесь бывать. Последней шла словесница Яковлева.

– Я здесь всегда путалась, когда мне разрешили вставать после аппендицита, – шепнула Кира отличнице.

– Спина сильно болела после лежания?

– Ой, и не говори мне об этом… – скривилась девушка.

Норка была помещена в отдельную палату с застеклёнными стенками и белыми шторами поверх стекла. Укрытая до пояса девушка лежала неподвижно, с целой кучей подключённых к телу датчиков и трубок. Зрелище было не из приятных. Правая рука Норки забинтована до локтя. Врачи из дежурной смены что-то рассказывали словеснице Яковлевой, но из их разговоров Кира ничего не поняла, за исключением того, что общее состояние девушки опасений не вызывает, разве что никто не мог сказать – сколько продлится кома…

Разглядеть лицо Норки было нелегко, но было заметно, что ни страха, ни отчаяния на нём не запечатлелось. Норка как будто легла подремать. Простояв несколько минут у окна, девушки не спеша потянулись к выходу. Ничего они здесь не добьются, даже если просидят у палаты до утра.

Уже на улице к стоящей на тротуаре в одиночестве Кире подошла Стешка Мамонтова.

– Держи свою игрушку, – сказала она, протягивая нож. Кира засунула его в сапог.

– Зачем ты взяла его? – поинтересовалась Стешка, – с Чумным доктором драться собралась?

– Так просто, – буркнула Кира, – а ты что, нисколечко не боишься? Прям без ничего на улицу выходишь?

– Всё моё – со мной, – кратовская пассия сложила на груди руки, и стало заметно, что под её кожаной, плотно облегающей тело курткой скрывается отнюдь не синтетический наполнитель. Кира ощутила лёгкую досаду. Она не имела таких мышц, не знала ни одного приёма для самообороны, и её успехи по части физкультуры были очень средними.

– Знаешь, – сказала вдруг Стешка, – если когда-нибудь научишься драться – никогда никому не рассказывай, что тебя этому обучали. Прикинься сибирским валенком. Мне подружка так и советовала – никому не говори, что твой дядька учил тебя всякое отребье колошматить. Я её не послушала… теперь на комиссию отмечаться хожу.

Киру кольнуло любопытство. Что, интересно, приключилось с этой здоровячкой? Но вслух она сказала совсем не то, что собиралась:

– Славка, как видит меня, всякий раз говорит о моих хвостиках… они, видите ли, красивые.

– Часто говорит? – улыбнулась Стешка.

– Со счёта уже сбилась.

– Вообще-то он прав, у тебя отпадные волосы. А хвостики на бабочкины усики похожи.

– Что? – Кира с трудом скрыла изумление. «Бабочкины усики». Это название она узнала лишь в одном месте, том самом, где этой накачанной девчонке не было места… «А если было??? » – подумала девушка. Её медленно, но неуклонно охватывала паника.

– Ничего, – с лёгким удивлением ответила здоровячка, – просто я слышала это название в каком-то дурацком сне про населённую динозаврами планету. Там ещё по ночам всходило что-то похожее на Сатурн и было два Солнца на небе… а вон, кстати, твой батя приехал, – сказала она, указав на парковку.

Киру буквально раздирало любопытство пополам со страхом. Третий человек видит те же сны, что и она. Как всё это понимать? Из дверей корпуса вышла Эммочка. Она не слышала Стешкиных слов, а просвещать её уже не было времени, и девушки заторопились к зелёной четырёхдверной «Ниве».

Кира отрешённо глядела на вереницу оранжевых огней на Каширке и отчаянно пыталась разобраться в происходящем. Уже не два, а три человека с одинаковыми снами… в этом было что-то пугающее. Почему, отчего? Куда всё это может завести? Что это за место, которое они видят? На самом ли деле оно существует, или это какой-то дьявольски хитроумный розыгрыш, затеянный неизвестно кем для непонятно каких целей?

На Борисовских Прудах они на минуту остановились – папа вышел к ларьку за сигаретами, и воспользовавшись его отсутствием, Кира пересказала Эммочке свой разговор со Стешкой Мамонтовой.

– Третий человек? – ахнула отличница, – да это… слушай, ты ничего не намудрила?

– Да нет же! – взорвалась Кира, – два Солнца на небе, газовый гигант с кольцом… этого что, мало???

– Ну ладно, вон твой папа идёт… завтра поговорим.

Они съехали на Паромную, и Александр Васильевич на пару с Кирой довёл Эммочку до дверей её квартиры. Та, впрочем, не стала ночевать у себя, а ушла к соседям – учитывая нервозную обстановку в городе, вызванную появлением Чумного доктора, люди уже не решались ночевать в своих жилищах в одиночку.

По возвращении домой Кира не сразу ушла к себе. Первым делом она вернула нож на прежнее место, затем, как могла, постаралась успокоить переволновавшуюся за неё мать. Только убедившись, что изрядно притомившаяся за день мама заснула, девушка отправилась в свою комнату.