Текст книги "Панцироносица. Наука против волшебства (СИ)"

Автор книги: Сашка Серагов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 71 страниц)

– Мидгард, Идун! – выкрикнула Александра Антоновна, – помните? Ну, чего вы ждёте?

Оживший покойник, какие-то пароли для активации… И Кира, и Эммочка чувствовали себя участниками какого-то нелепого спектакля с малограмотным сценарием, бездарными актёрами и беспомощной режиссурой.

– Мидгард, дай мне силу… Идун, дай мне силу… – почти одновременно выкрикнули девушки, рассудив, что выполнить странные указания словесницы – это всё же лучше, чем стоять, ничего не делая…

– Хелхем, дай мне силу, – проговорила Александра Антоновна вслед за Кирой и Эммочкой.

Кира не успела сосредоточиться на том, что с ней происходило. В сознание хлынула новая порция воспоминаний, и она почти не удивилась тому, что тела Эммочки и Александры Антоновны начали светиться бледно-голубым светом, который, по мере угасания, всё отчётливее позволял разглядеть некую стекловидную субстанцию, появляющуюся прямо из воздуха. Субстанция эта обволокла их тела, превращая людей в выточенные словно из хрусталя (или чего-то похожего)живые статуи. Одежда, в которую они облачились перед поездкой, исчезла без следа.

Она не сразу поняла, что перестала ощущать привычную одежду также и на своём теле. На ум пришло сравнение с погружением в плотную грязь на топком речном берегу. Каким-то образом она продолжала видеть, причём даже лучше, чем минуту назад, могла слышать и вдыхать лёгкими воздух, хотя стекловидная субстанция полностью скрыла её под собой. В голове носилось множество чьих-то наставлений – о боевых и защитных свойствах встроенного в неё комплекса, о методах маскировки, о системе управления вооружением, о источниках питания…

– Что вы там бормочете? – продолжал говорить мутант, поднимаясь на ноги, – сейчас я займусь вашими глазками…

Кира знала, что теперь это существо не причинит ей вреда, что бы оно ни делало. Знание пришло, но страх оставался. Не лучшим образом чувствовала себя и Эммочка…

А Чумной доктор выхватил из-под пальто оружие, похожее на автомат, и надавил на спуск. Затрещали выстрелы, очередь пришлась в грудь Александры Антоновны, но та даже с места не двинулась. На асфальт посыпались гильзы и расплющенные пули… Словесница медленно зашагала к мутанту; тот перехватил автомат обеими руками, и женщина, ринувшись вперёд, ухватила оружие за магазин и вывернула его, ломая пальцы существа. Чумной доктор никак не отреагировал на это – похоже, чувство боли ему было незнакомо. Словесница несколько раз пнула его в живот; удары, во много раз усиленные «Панцирем», могли бы убить человека – а клювоносец их даже не заметил.

– Напрасно, крошка, – мутант издал что-то похожее на хихиканье, – этим меня не остановить…

Он тоже орудовал ногами, лягая словесницу в грудь – и тоже без толку. Женщина оставалась неуязвима, словно её укрывала танковая броня. Тогда он отпрыгнул на десяток метров назад, раскрыл клюв и издал рёв, постепенно переходящий в писк на самой грани слышимости; асфальт под ногами Александры Антоновны запузырился и вспыхнул пламенем. Голос Чумного доктора производил настоящее опустошение – уличные фонари лопались и осыпались, прошлогодняя листва на газонах серела и оборачивалась пылью, ветви на деревьях провисали и скручивались. Послышалось искрение соприкоснувшихся проводов; со стороны ближайших домов раздались чьи-то крики…

Кира не без труда подавила страх и со скоростью, которую никак не ожидала развить, прыгнула к Чумному доктору и вытянув руку, нанесла удар по верхней створке клюва, отломив от него немалый кусок. Он тут же перестал вопить и ринулся было на девушку, но от Эммочкиных рук к его ногам потянулся светящийся миллионами голубых точек жгут. Подошвы его ботинок пристыли к асфальту, покрылись инеем и он повалился на землю, упав с собственных переломившихся чуть выше колен ног.

Подоспевшая Александра Антоновна вытянула руку вперёд ладонью и выпустила в неизвестное существо бледно-фиолетовый шар, похожий на шаровую молнию. После короткой вспышки на асфальте осталась лишь груда одежды, вымазанная чем-то похожим на сапожный крем, вперемешку с кусками серых костей. Венчал эту кучу тряпья голый череп с пустыми глазницами и торчащими кверху створками клюва.

Некоторое время все молча стояли, обступив останки. Первой очнулась Эммочка.

– Мы уделали его? – спросила она, – этот марсианин или кто он там… мёртв?

– Теперь мёртв, – кивнула Александра Антоновна, – осталось только это, – и она указал на стоящие на асфальте, покрытые инеем и корочкой льда обломанные ноги, – но с их стороны неприятностей не будет. Зато местным генетикам будет над чем подумать.

– Давайте посмотрим на тех… на скамейке, – Кира махнула в сторону выведенного из строя патруля.

Они вышли на перекрёсток и буквально застыли на месте.

Возле скамейки стоял человек, одетый в чёрное расстёгнутое пальто. Под ним виднелся отутюженный смокинг; на ногах – начищенные туфли. Лицо неизвестного разглядеть не удалось, но на его голове расположилась низко надвинутая шляпа.

– А это кто ещё такой? – выдохнула Кира.

Она услышала себя со стороны. Голос, лишённый всяких эмоций, обезличенный и невыразительный. Так и хотелось сказать – мёртвый… Остались лишь интонации.

Чёрное пальто отвернулось и склонилось над милиционерами. Затем, развернувшись, неизвестный пошёл прямо на застывших девушек.

– Посторонитесь, – сказал он, направляясь к останкам Чумного доктора.

От этого человека буквально исходила некая аура власти. Вольно или невольно, но его требование было выполнено. Словесница отступила на пару шагов, потянув за собой девушек, и крикнула вдогонку:

– Может, представишься?

– Нет ни малейшего желания, – отозвалось пальто, даже не обернувшись.

По Борисовским Прудам с двух сторон мчались машины с опергруппами. Пора было уходить. Александра Антоновна сделала своим спутницам знак, и вся троица с умопомрачительной скоростью выбежала из парка, пересекла улицу, а затем по Бесединскому шоссе домчалась до поворота на Братеевскую. Отыскав глухой уголок в скверике возле какой-то многоэтажки, они произнесли команды деактивации. Необычные покровы растворились без следа, и сразу же девушки почувствовали на себе свою прежнюю одежду. Александра Антоновна вынула из кармана мобильник и сказала:

– Ну вот, на часах – десять. Вернётесь домой вовремя. Кира, тебе только эту пару дворов нужно перейти, Эмме – чуть дальше…

Кира снова позвонила домой, предупреждая маму о своём скором возвращении. Закончив разговор, она вздохнула и с дрожью в голосе спросила:

– Александра Антоновна… так этот с клювом – кто он? Пришелец? Это ведь был не человек, да?

– Он не с Земли – стало быть, пришелец. Не стоит волноваться о нём. Он уже не вернётся никогда. И никто никогда вас о нём не спросит. Забудьте его и не вспоминайте. Он того не стоит.

– Это был какой-то странный пришелец, – прошептала Эммочка, – я просмотрела его в других режимах… он был не совсем живым. В нём была куча электропроводов и каких-то деталей… а этот в пальто? Кто он такой?

– Выясним, – сказала словесница, – сейчас я доведу вас до ваших дверей и пойду заберу машину.

– А что по поводу парка? Ничего не видели, ничего не знаем, так что ли?

– Да. И ещё раз повторю – ничего не бойтесь. Я думаю, что дело об убийстве даже не будет заведено. Тем более убит был не человек… в чём патологоанатомы скоро убедятся. Ну, идёмте, – и Александра Антоновна, взяв девушек под руки, повела их на Ключевую.

Капитан Хлоя Пи пока ещё не знала, что помимо неизвестного, облик которого совпадал с описанием Такседо Маска, существовало ещё два свидетеля, наблюдавших различные эпизоды боя на набережной. И сейчас они ломали голову над одним и тем же вопросом – что за троица расправилась с клювоносцем…

Примерно в то же время, когда Кира и Эммочка переступили порог словесницы Яковлевой, Степанида Мамонтова, или просто Стешка, пришла на день рождения к Наташке Сераплан – своей старой подружке, с которой была знакома ещё по Марьинской гимназии. В настоящее время Наташка жила в Братеево, на углу Борисовских Прудов и Ключевой, прямо напротив пристани на набережной. Пришло множество гостей, праздник удался на славу и затянулся до темноты. Стешка помнила материнский наказ – не засиживаться допоздна, впрочем, будучи осторожной и рассудительной девушкой, она и сама понимала, особенно после странного случая с Норкой Бикбовой, что может ожидать запоздавшего домой человека на улице. Поэтому ближе к девяти, распрощавшись с подругой и её гостями, она вышла из дома и направилась к себе за реку, в Марьино.

Утром, памятуя о предстоящем празднике, она собиралась позвонить Мирославу Кратову и предложить ему пойти к семье Сераплан вместе. Тем более Наташка тоже не возражала, если Стешка придёт с кем-нибудь в паре. Но Мирослав, как оказалось, никуда в этот день пойти не мог. Он сам позвонил и сказал о каких-то неотложных делах (девушка не очень много поняла из его объяснений), из-за которых он на целый день вынужден куда-то уехать. Сейчас, не спеша прогуливаясь вдоль парковки и любуясь клонящейся к закату Луной, девушка подумала о том, как было бы хорошо, если бы Мирослав сейчас оказался рядом… Он не боялся никаких «клюворылых» жуликов (Стешка слышала об этой необычной примете, но не поверила ни единому слову, слышанному от тех, кто упоминал о ней)и спокойно, на машине или своих двоих, перемещался по городу куда заблагорассудится и в любое время суток.

Но даже если он занят – не беда. До дома на Поречной улице – чуть больше километра. Его видно даже с этого берега, от поворота на Ключевую. Сущие пустяки.

Стешка не помнила, что именно её заставило этим вечером идти к Братеевскому мосту не вдоль освещённых тротуаров и ночных магазинов, а по другой стороне улицы. Ладно бы днём, так можно обойти стороной оживлённую развилку. Но сейчас по правую руку девушки находился безлюдный парк, а о том, что может происходить в таких местах ночью, она уже наслушалась за последние три недели на год вперёд.

Дойдя до спуска на боковую аллею, ведущую к пристани, Стешка стала свидетельницей странной сцены. Трое патрульных милиционеров сидели рядком на скамейке, а какой-то тип в сером пальто обыскивал их, причём делал это довольно бесцеремонно. Пройти мимо такого нелепого зрелища показалось ей верхом безответственности. Она сунулась в карман за мобильником, но у него, как назло, разрядилась батарейка. Ещё не зная, что толком предпринять, Стешка, стараясь не шуметь и опасаясь поскользнуться на заиндевевшей траве, спустилась по откосу и прячась за деревьями, начала красться к перекрёстку двух аллей. До скамейки осталось не больше сотни шагов, когда к месту преступления неожиданно подоспели новые действующие лица.

Из-за стены кустов показалась словесница Яковлева, та самая женщина, которую Стешка уже видела в тридцать восьмой больнице. А следом за ней вышли две девчонки из 998-й школы – Кира Белякова и Эмма Мокрецова. Дальше началось нечто похожее на боевик с элементами триллера. О чём говорила словесница с преступником в пальто, Стешка толком не поняла, но зато было видно, как с его лица сполз воротник, обнажая расположенный на месте челюстей птичий клюв.

Выстрелы в упор, кровь из продырявленной головы, подозрительное оживление мертвеца, три человека, внезапно превратившиеся в живые, подсвеченные изнутри стеклянные статуи, грохот автоматной очереди, взрывющиеся фонари над головой, загадочное оружие, применённое против клювоносого – всё это ввергло Стешку в состояние, близкое к обмороку. Так и не досмотрев стычку до конца, она, подгоняемая страхом, пулей вылетела из парка на улицу, в несколько прыжков пересекла её и обогнув какой-то дом, нырнула в беседку на детской площадке.

Несколько минут ей потребовалось на то, чтобы прийти в себя. Она заставила себя вспомнить сцену расправы заново. Почему-то ей врезались в память фразы, которые выкрикнули Кира и Эмма – «Мидгард, дай мне силу» и «Идун, дай мне силу». Мидгард и Идун. Эти два слова она хорошо помнила по своим странным сновидениям, которые начали посещать её примерно с середины марта.

– Господи, что со мной? – дрожащим голосом проговорила девушка, – неужели я спятила?

Ей не раз приходилось слышать о том, что люди в состоянии алкогольного опьянения видят весьма причудливые, а порой и кошмарные картины, но никогда не решалась проверить это на собственном опыте. За шестнадцать лет своей жизни она не пила более крепких напитков, чем кефир и настойка чайного гриба. Даже на сегодняшнем празднике на столе не было ничего спиртосодержащего, ибо семья Сераплан была вся воцерковлена и не употребляла алкогольной продукции по принципиальным соображениям.

Внезапно Стешка расхотела идти домой. Она вызвала такси и отправилась в Капотню, к дальней родственнице по материнской линии, с которой была очень дружна и много раз оставалась у неё на ночь. До утра, не сомкнув глаз, она пролежала на отведённой для неё раскладушке, глядя в потолок и думая о клювоносом мутанте и тех, кто расправился с ним. Кто они такие на самом деле? И кто тогда она, Стешка Мамонтова? Этот вопрос мучил её уже почти три недели…

====== 11 ======

11

С самого раннего утра того дня, когда на Братеевской набережной было убито неизвестное существо, Мирослав Кратов провёл большую часть своего времени в бесцельном блуждании по Замоскворечью, стараясь держаться поближе к Калужской площади. Впереди – целый день, который нужно было чем-нибудь заполнить, прежде чем приступить к очередному рискованному предприятию. Заведение, избранное им в качестве новой цели, располагалось на втором этаже громадного здания на углу Крымского вала и Ленинского проспекта. Хозяева магазина не поскупились на меры безопасности – ночная охрана из четырёх человек, четыре типа сигнализации, бронированные стёкла, кодовые замки, десяток телекамер... Но этим вечером они сильно удивятся, когда шкафоподобные громилы с бандитскими замашками и куча электроники окажутся бессильны против того, кого пресса именовала Такседо Маском.

Примерно два часа ушло на разведку. Мирослав изучил все подходы к зданию, выяснил расположение всех офисов и служб, лестниц, лифтов, окон и технических коридоров. Осмотрел крыши близлежащих домов. Наметил возможные пути для проникновения в магазин и для побега с места преступления. Затем, выйдя из здания, скрылся в лабиринте Замоскворецких улиц и переулков, не имея никаких конкретных планов на ближайшие двенадцать часов.

Бесцельное хождение по улицам, стихийным рынкам, магазинам, сидение в каких-то заведениях с сомнительной репутацией – всё это быстро наскучило Мирославу. Ещё одним способом скоротать время было чтение забытых на скамейках газет, а также случайные знакомства и разговоры за столиками с такими же, как и Мирослав, людьми, которым нечем было заняться в этом циклопическом городе. Разговоры шли обо всём – о новом витке арабо-израильского конфликта, о предполагаемой гибели Шамиля Басаева и его новом чудесном оживлении, о каких-то правах человека и демократии, которые США вновь собрались где-то защищать, о неблагоустроенности московских улиц и дворов, и разумеется, о Такседо Маске, которому чуть ли не все собеседники поголовно сочувствовали(или завидовали).

Когда все темы для обсуждения оказались исчерпаны, Мирослав взял оставленную в Казанском переулке машину и отправился в поездку по московским набережным. В последние недели, как никогда раньше, его раздирали мысли о прошлом. О той его части, которая была стёрта из его памяти.

Паспортный возраст Мирослава Кратова исчислялся двадцатью двумя годами. Но о первых восьми годах жизни он ровным счётом ничего не мог сказать. Фактически его жизнь началась четырнадцать лет назад, когда его, тогда ещё восьмилетнего мальчишку, нашли на МКАДе двое сотрудников ГАИ – лейтенант милиции Мирослав Слоквенко и прапорщик Иван Кратов. Случилось это глубокой ночью, и двум милиционерам, конечно же, показалось странным то, что ребёнок в три пополуночи бесцельно шатается по обочине, без присмотра и вдали от жилых кварталов. Мальчишку устроили на ночь в детской комнате при Капотненском ОВД, но несмотря на все розыскные мероприятия, его родителей найти не удалось. Хуже того: ребятёнок совершенно не помнил ни своего имени, ни фамилии, ни адреса проживания, ни школы, в которую должен был ходить, ни имён учителей и школьных товарищей... Начались скитания по больницам и различным НИИ, но память к маленькому пациенту так и не вернулась. Комиссия врачей и психологов в итоге решила приостановить все попытки лечения и вынесла вердикт, согласно которому ребёнок по уровню развития вполне соответствует своим сверстникам, окончившим первый класс начальной школы. Его определили в сиротский приют, записав под именем Мирослава Кратова, данного в честь двух нашедших его гаишников. А по прошествии года его усыновила бездетная супружеская чета из Братеево, глава которой приходился старшим братом прапорщику Кратову.

Новые родители опыта общения с детьми не имели, а из памяти Мирослава был напрочь вычеркнут опыт общения с прежней семьёй. Посему его детство складывалось весьма непросто, хотя, по прошествии многих лет, он признавал, что при любых других обстоятельствах Михаил Иванович и его жена были бы хорошими родителями...

Если не считать начисто забытого раннего детства, Мирослав был одним из тех самых обыкновенных мальчишек, про которых говорят, что они родом из девяностых. Он целыми днями пропадал во дворах со своими приятелями, исследуя технические этажи и подвалы многоэтажек, заключал пари – кто быстрее пройдёт все восемь миров “Супер-Марио”, участвовал в ребяческих баталиях по типу “двор на двор”, занимался коллекционированием наклеек с динозаврами... и ещё многим из того, что занимало умы ребятни, выросшей в первое постсоветское десятилетие.

А ещё он очень не любил, когда кто-либо пытался им помыкать или вымещать на нём свои комплексы.

В школе, которую он посещал, сложилась некрасивая традиция, установленная некоторыми учащимися выпускных классов, суть которой сводилась к вытряхиванию разменной мелочи у малышей – своеобразной “дани” за проход с улицы на школьный двор. Главным действующим лицом в хулиганской компании был некто по имени Филька Еслик – здоровенный детина, несколько обделённый умом и совестью. Если кто-то отказывался вынимать деньги, он поднимал мальчишку за ноги, словно Буратино – и требуемое сыпалось из карманов само. Никто особенно не роптал и не думал оказывать сопротивление, кроме троих приятелей – Славки Кратова, Димки Феофанова и Ромки Горбалюка. Однажды, когда кто-то отказался отдавать монетки и по заведённому обычаю повис вниз головой, четвероклассники Кратов, Феофанов и Горбалюк швырнули Еслику в глаза горсть песка и довольно крепко отколотили подобранными в скверике палками.

Спустя какое-то время хулиганы отколотили их самих, но троица оказалась очень упорной и сдаваться не собиралась. Через неделю Еслик опять наполучал палками по спине, а также булыжниками по голове, и изымание мелочи у малышей прекратилось.

Учёба в средних и старших классах произвела расслоение учеников по следующим категориям: первые ходили в школу учиться, вторые – развлекаться и вымещать на первых свои обиды. Мирослав и два его друга оказались в числе первой категории и вынуждены были отбиваться от нападок со стороны сверстников и ребят постарше, страдающих от зависти, а может, умственной неполноценности. Попытки защитить своё “я” снова выливались в драки; однажды во время одной из них Мирослав сломал кому-то челюсть и пару рёбер(к счастью для него, дело расследовал нерадивый и туповатый следователь, так толком и не разобравшийся в этой истории).

Срочную службу Мирослав проходил в Челябинске, в воздушно-десантной части. С ним же призывался и попал в ту же часть Роман Николаевич Горбалюк, в настоящее время числившийся в роте ДПС при Братеевском ОВД. Во время первого года службы Мирославу пришлось срочно выехать в Москву на похороны отчима и мачехи, погибших в автокатастрофе. Из родни, пусть и названной, у него остался только дядя, Иван Иванович Кратов, ныне вышедший в отставку.

А спустя примерно год после демобилизации с Мирославом произошёл удивительный случай, ставший, как он понял впоследствии, поворотным пунктом в его жизни.

Его пригласил на свою свадьбу сослуживец, проживающий в Сибири, в селе Уват недалеко от Тобольска. Торжество длилось три дня, с большим размахом, но время было зимнее, с вьюгами и заносами, погода – нелётная, и самолёт, на котором Мирослав собирался в обратный путь, отменили. Мало того, по сообщениям синоптиков, непогода должна была продержаться лишних три дня. Не ехать же обратно в Уват, тем более что на дорогах – сплошные заторы? И Мирослав взял билет на поезд.

Можно было бы спокойно ехать и ехать, но на какой-то станции близ Екатеринбурга в вагон ввалились четверо представителей одной из южных республик. В занятом ими купе началась грандиозная попойка. Спиртное лилось рекой, а изрядно нагрузившись, парни отправились по вагонам в поисках приключений. В вагоне-ресторане им приглянулась девушка; Мирослав пригласил её за свой столик гораздо раньше, но пьяных “детей гор” это нисколько не волновало, а когда стало ясно, что знакомиться с ними никто не желает, то приступили к активным действиям. Нож, извлечённый одним из молодых людей и замелькавший перед носом Мирослава, стал каплей, переполнившей его терпение, и он, отослав перед этим девушку в соседний вагон, довольно крепко отколотил троих гостей с солнечного Кавказа. А вот четвёртый – здоровенный лысый детина в татуировках, на голову выше Мирослава, оказался более сообразительным, чем его битые приятели. Он достал баллончик, набрызгал в полиэтиленовый мешок слезоточивой жидкости и улучив момент, надел этот мешок Кратову на голову. Помимо невыносимой рези в глазах и горле, рухнувший на пол Мирослав почувствовал, как все четверо охаживают его со всех сторон ногами... Последнее, что он помнил – это холод от сквозняка в тамбуре, горлышко бутылки, вонзившееся в раскрытый рот, и жгучая жидкость, проливающаяся в желудок...

После этого в сознании наступил провал. Перед глазами сверкали ослепительные цветные круги и кляксы, было невыносимо холодно, в памяти носились обрывки непонятных слов, кто-то что-то говорил ему, он что-то отвечал, и тогда-то, в алкогольном бреду, он и произнёс вслух странные слова – “Ванахем, дай мне силу... ”

Очнувшись, он почувствовал, что его тело невыносимо болит после побоев, а так же от удара о насыпь, с которой он скатился на заснеженную полоску земли между железнодорожным полотном и видневшимся в отдалении лесом. Хмель из головы уже успел выветриться. Мирослав никак не мог взять в толк – каким образом он остался жив после этой потасовки, вышвырнутый из поезда на полном ходу, да ещё в тридцатиградусный январский мороз?

Во всяком случае, он ещё мог идти, и ему было достаточно тепло. Он не сразу почувствовал, что на теле нет привычной одежды и что вместо неё он затянут с ног до головы в нечто, на ощупь напоминающее стальной лист. В голове вертелись какая-то странные фразы, суть которых сводилась к тому, что защитная система “Панцирь” отключится при произнесении слов “Ванахем, забери силу”, и включится снова, если сказать “Ванахем, дай мне силу”. А ещё в голове носились инструкции по использованию “Панциря” в боевой обстановке и коды для его программирования...

Мирослав долго стоял на насыпи, пытаясь понять – не спятил ли он после всего того, что ему довелось пережить сутки назад. Нет, его чёрный стеклоподобный костюм был абсолютно реален. Он даже попробовал ударить кулаком по бетонной опоре, надеясь, что боль в костяшках поможет ему проснуться и осознать себя в больнице, в вытрезвителе, или, на худой конец, в “обезьяннике” при отделе милиции...

Боли он не почувствовал. Оставалось лишь идти вдоль путей, в надежде наткнуться на какой-нибудь населённый пункт. Там он сумеет наконец понять – сошёл ли он с ума или нет.

Из-за полученных травм Мирослав не мог двигаться быстро, но, прислушиваясь к своим ощущениям, он понял, что серьёзное лечение ему вряд ли понадобится. Четверо пьянчуг совершенно не умели как следует бить людей. Преодолевая километр за километром, он наконец дошёл до деревни Ключевой, свернул на первую попавшуюся улицу и постучал в окно ближайшего дома.

Но хозяев дома не оказалось. Должно быть, это и к лучшему, ибо кто знает, что они могли бы сделать, завидя под окнами ожившую стеклянную статую. Он вдруг вспомнил слова “Ванахем, забери силу” и шёпотом повторил их про себя. Странное одеяние испарилось без следа, а на его месте каким-то образом снова очутилась одежда, в которой он выехал – но теперь уже драная, вся в крови и пропитанная водкой, а также мочой. Гости из какой-то там “братской” республики ещё и измочились ему на куртку...

Одна мысль согревала душу – той девушке, с которой он был знаком всего лишь полчаса, наверняка удалось убежать по вагонам подальше и спрятаться... Тем, кто горел желанием составить ей компанию, уже не до женского тепла и ласки. Мирослав усмехнулся, вспомнив, как он угостил пинками в пах троих из них.

Он подошёл к следующему дому. Хозяин оказался на месте, и после того, как Мирослав наскоро и невнятно объяснил, что с ним произошло прошлой ночью, сразу провёл нежданного гостя в комнату.

Николай Иванович Чердинцев – высокого роста и склонный к полноте мужчина лет шестидесяти пяти, был по своей натуре большим добряком, а кроме того, почти тридцать лет вплоть до выхода на пенсию отработал на поездах дальнего следования и за годы, проведённые в пути, был свидетелем куда более кровавых случаев, нежели тот, о котором ему поведал избитый гость. Он без лишних слов вручил гостю новую одежду, выставил на стол нехитрый обед и объявил Мирославу, что тот останется у него до тех пор, пока не поправится настолько, чтобы вновь продолжить прерванное путешествие. Тут же была вызвана местная фельдшерица, которая по окончании осмотра объявила, что у пациента ничего не сломано, а синяки и гематомы большой опасности не несут, и порекомендовала обратиться с заявлением к инспектору. В ответ на это Мирославу оставалось только усмехнуться. Его слово против слов четырёх бандитов-нацменов не слишком высоко будет оценено, это он знал ещё по средней школе, когда пытался урезонить компанию сверстников – выходцев с Армении, объединившихся в банду и терроризировавших весь Братеевский район...

Николай Иванович жил один. Жена его погибла лет пять назад в Екатеринбурге во время пожара, возникшего по вине какого-то пьянчуги, устроившего этажом ниже утечку газа и решившего покурить. Четверо детей давно жили со своими семьями и помогали отцу, чем могли. Места в доме хватило бы и на шестерых, и Мирославу никто не мешал поправляться и набираться сил.

Кошелёк с деньгами у Мирослава исчез, как говорится, в неизвестном направлении. Остался лишь раскрошенный на тысячу кусков мобильник и паспорт – он лежал во внутреннем кармане куртки, в который шантрапа с юга поленилась заглянуть. Хоть с этой стороны проблем не возникло. Николай Иванович даже разрешил за свой же счёт позвонить в Москву. Узнав о случившемся, Димка Феофанов, не слушая никаких уговоров и заверений, отпросился на пару дней с работы и вылетел в Екатеринбург.

К Чердинцевскому дому он прибыл на такси, с двумя спортивными сумками – в одной привёз одежду для Мирослава, вторую набил кучей всевозможной снеди, предназначенной в дар хозяину. Даже пару бутылок коньяка прихватил. Житьё в деревне затянулось почти на десять дней, по прошествии которых друзья, распрощавшись с хозяином, отправились в аэропорт и улетели в Белокаменную.

Какое-то время спустя Мирослав уже лично собрал две посылки – одну с книгами, другую – с угощением, добавив и от себя две бутылки коньяка, и отослал всё это в Ключевую в качестве подарка для хорошего человека. Одного из тех немногих, что встречались ему за прошедшие тринадцать лет.

О подробностях своего спасения он не вспоминал почти три месяца. Всё, что касалось появления на его теле стеклоподобного костюма, исчезновения и возвращения привычной одежды, слова о каком-то Ванахеме – было отнесено им к проявлению посттравматического синдрома и отчасти к алкоголю, который ему, лёжа в тамбуре, волей-неволей пришлось проглотить. Но чем больше он размышлял над всем этим, тем чаще приходил к выводу, что далеко не всё можно было отнести к игре воображения. Он не мог объяснить, как остался в живых, провалявщись в сугробе на морозе целые сутки. Эта загадка ждала своего разрешения, и оно не заставило себя ждать.

Мирослав продал доставшуюся ему по наследству квартиру и купил менее затратное жильё – небольшую “двушку” на Алмаатинской, в доме рядом с 998-й школой и 145-й поликлиникой. Разрешение всех бюрократических процедур потребовало времени на то, чтобы изрядно поколесить по городу, и однажды, отправляясь на встречу с бывшим хозяином квартиры, он стал свидетелем дикой сцены, разыгравшейся на Краснодонской улице.

Шестеро подвыпивших “гостей” из южной республики стащили с тротуара и пытались затолкать в свою чёрную “Газель” двух девчонок, которым, должно быть, ещё и пятнадцати лет не исполнилось. Девчонки визжали и отбивались чем могли, но сила, конечно, была не на их стороне. Увидев это, Мирослав на мгновение будто снова оказался в вагоне поезда “Тюмень-Москва”, будто заново пережил всё то, что с ним там случилось, и вспомнил странные слова – “Ванахем, дай мне силу... ”

Он бы в любом случае попытался отбить зарёванных девчонок, и уже, выхватив из-под сиденья разводной ключ, мчался к “Газели”. Именно тогда он и повторил шёпотом те самые слова.

В итоге к фургону подбежал не Мирослав Кратов, а какое-то невообразимое, затянутое в чёрное стекловидное одеяние, существо. Оно повыдергало представителей “братской” республики из автомобиля и начало ломать, крушить и швырять их о залитый талой водой асфальт. Довольно скоро те сделались похожими на мокрые, вывалянные в окурках матрасы, на которых обычно спят опустившиеся на дно горожане. Девчонки после его окрика поспешили убежать в какие-то дворы, да и ему самому пришлось убраться куда подальше, ибо в конце улицы показались патрульные машины...

В тот день он снова попытался, уже у себя дома, вызвать таинственный костюм, и тот не замедлил появиться. Более того, Мирослав почувствовал, что в его памяти будто оживают воспоминания о том, как обращаться с этой удивительной вещью, и о том, на что она способна... Ещё несколько раз в разные дни он возобновлял свои эксперименты. Комплекс “Панцирь” – так назывался этот костюм, – исправно появлялся и тут же исчезал по желанию хозяина.