Текст книги ""Фантастика 2026-114". Компиляция. Книги 1-30 (СИ)"

Автор книги: Екатерина Скибинских

Эпилог

Кому-то в жизни и отношениях нужна кипящая страсть, куча неожиданностей, взлеты, падения, бурные скандалы и не менее бурные примирения.

Кто-то предпочитает отдаваться течению и плыть, куда несет, забывая голову на берегу – чтобы не мешала наслаждаться.

Кому-то нравится охота на опасного и сильного зверя, когда кровь пенится от азарта и предвкушения, когда на грани, когда ни дня без борьбы.

Для кого-то любовь не любовь без красивых и долгих ухаживаний, стихов или длинных писем в прозе, широких жестов и чтобы весь мир под ноги любимой.

Кто-то любит… еще что-нибудь.

И все желания, все стратегии имеют право на существование. Лишь бы люди были счастливы. Мы все разные, причем не только по темпераменту, но и по возрасту. Я сама прожила жизнь от едва осознавшей себя девчонки-подростка до взрослой женщины, и в разные времена мне хотелось разного. Хотя уже к зрелости я все же определилась.

К чему я это все? К одному интересному вопросу, который я задала Ги, когда мы сели, наконец, на скамеечку в самом дальнем углу парка, ибо ноги уже начали отваливаться от долгих прогулок.

– Ты знаешь… что я не та Саяра, которая подписала контракт на преподавательскую должность прошлым летом?

Ги молчал какое-то время, держал меня за руку и молчал. Я не торопила его. Мне был очень важен его ответ.

– Знаю. – Он наклонился и поцеловал мою ладонь.

– Как давно?

– Почти с самого первого месяца осени. Я… каюсь. Еще в самом начале учебного года, когда ты только появилась, залез в секретный архив, воспользовавшись одним старым долгом. И прочел о крови спасителей, о сосудах и о таких, как ты.

– Понятно…

– Хочешь спросить, как я к этому отношусь? Никак. Мне жаль девочку. А в остальном – мне все равно, кто ты.

– Хорошо. Ты знаешь, почему я об этом спросила? – Я откинулась на спинку скамейки и посмотрела в темно-синее небо в сетке тонких ветвей.

– Догадываюсь… Хочешь, я расскажу тебе о себе все? С самого детства? Собственно, никаких особых секретов у меня нет, вполне обычная жизнь. Так, пара… интересных моментов, не более.

– Хочу. Но не сейчас и не сразу. – Я улыбнулась. – Как ты понял?

– Не знаю. Я просто… чувствую, чего тебе хочется. – Ги продолжал гладить мою ладонь и даже не пытался зайти дальше. – Я… не знаю. У меня странное ощущение. Словно я знаком с тобой очень давно, просто забыл. А теперь вспоминаю.

Я посмотрела на него сквозь ресницы и задержала дыхание.

Что это? Он ведь говорит почти те же слова, что и в прошлый раз, он ведет себя так же, но… но. Кажется, я никогда не узнаю, существует ли между нашими мирами переселение душ, сколько времени прошло на Земле с момента моего ухода – там ведь все может течь иначе. Не узнаю многого. Но может быть, и не нужно?

– И что ты «вспоминаешь» обо мне? – спросила уже с улыбкой.

– Что ты не любишь слишком настойчивых мужчин. Что тебе необходимо никогда не врать и не умалчивать проблем. Что, когда мы вместе, важнее не то, о чем мы говорим, а то, как долго мы можем молчать и чувствовать себя при этом хорошо и уютно.

– Это ты точно вспоминаешь или просто догадался, наблюдая за мной?

– А это важно?

– Ты прав, не особенно. – Я все же не выдержала, рассмеялась. – Завтра приедут наконец родители, они там едва с ума не сошли, несмотря на то что я спохватилась вовремя и писала чуть ли не через день. Пойдешь со мной к ним на ужин?

– Конечно. Во сколько?

– Еще не знаю… отпрошусь с самого утра. Благо меня чуть ли не вся «поцелованная в лоб» Академия готова на руках носить, хоть неделю отгулов дадут и не спросят зачем.

– Ты отказалась от всех официальных наград, кажется?

– Угадаешь почему? – не удержалась я, придвинувшись ближе и заглядывая ему в глаза с искренним любопытством.

– Запросто. Неофициальная благодарность в разы больше, – засмеялся в ответ Ги. И я засмеялась вместе с ним.

А потом… а потом мы поцеловались.

Я не собираюсь замуж в ближайшие двадцать лет. Он об этом знает. Это будет потрясающе интересная и насыщенная жизнь – у каждого в отдельности и у нас двоих вместе. И нам безумно, просто безумно нравится целоваться…

Кто-то любит фейерверки и ванну с шампанским. Тайны и объяснения, азарт и схватки.

А я люблю, когда мне просто хорошо рядом с человеком. Спокойно, не страшно и тепло. Когда можно говорить обо всем прямо, без лишних церемоний, и не бояться недомолвок, недопонимания и лжи. Когда можно повернуться спиной к спине и быть уверенной, что тебя никогда не подведут.

Когда даже говорить об этом вслух не нужно.

И когда он так потрясающе, немыслимо, восхитительно целуется.

Екатерина Скибинских
Императрица после смерти

Глава 1

Я ненавижу своего отца. Ненавижу и боюсь одновременно. Такое часто бывает в неблагополучных семьях, не правда ли? Только вот мы к таковым не относились.

Я жила в большом шикарном доме. Была любящая семья – отец, мать, я... Для тех, кто нас не знал. На деле же всем было на это наплевать. Я была никому не нужна. С детства пыталась привлечь внимание родителей, но все впустую. Мать исправно посещала спа-салоны и щебетала по телефону с подругами. Когда они приходили, меня отсылали в другую комнату. Отец же и вовсе почти постоянно пропадал на работе. Изредка к нему приходили его друзья или деловые партнеры. Для меня особой разницы не было. Честно говоря, я даже толком не знала кем он работает. Как принято говорить – у него был свой бизнес. Он просто приходил вечером и запирался в своем кабинете. Проблем с деньгами у нас никогда не было. Их вполне хватало на мою частную школу и уроки рисования. У меня было все и одновременно с этим – ничего.

Я не жалуюсь на свое детство – мало кому из сверстников было дано то, что мне принадлежало по праву. Когда я захотела рисовать красиво – меня отдали в художественную школу. У меня были разнообразные сладости, шикарные игрушки, красивые наряды, но не было главного – родительского тепла. Отец проходил как мимо пустого места. Когда же я пыталась сблизиться с матерью – она просто сообщила, что у меня слишком много свободного времени и отдала меня в балетный класс, куда я проходила всего три года. В конце концов отец заявил, что в будущем я буду экономистом и танцы мне ни к чему. Это было единственное его прямое вмешательство в мою жизнь. Тогда же для меня были наняты репетиторы по разным сферам экономики: макроэкономика, микроэкономика, экономика предприятий и т.п. Для тринадцатилетней девушки это сложновато как минимум, но, к счастью, мне нравилось оперировать цифрами.

Лет до тринадцати я еще старалась привлечь внимание родителей, да и собственно внимание противоположного пола тоже. Но... Отец однажды схватил меня за руку на выходе с дома, и, приблизив свое лицо к моему, злобно прошипел: «Не смей ходить в таком виде и позорить честь нашей семьи!» и грубо оттолкнув меня, пошел в свой кабинет. Тогда впервые я испытала чувство ужаса. Из серии тех, когда бросает в жар, тело покрывается липким потом, а в висках начинают стучать молоточки. Я так и осталась стоять посреди холла, пока не подошла мама и не добавила: «Ну, он же мужчина, сына у него нет, а воспитывать дочь весьма хлопотно. Посиди лучше дома... И ради Бога, не лезь ко мне со своими проблемами – меня это утомляет». И после этого она вышла. Тогда я особенно четко поняла, что реально я здесь лишняя. Да и какое будущее меня здесь ожидает? Выйти замуж за папиного делового партнера, родить ему наследника и до конца своих дней посещать салоны и болтать с подругами о жизни? Это в лучшем случае. Про худшие и думать неохота. Был еще вариант, что я все же буду учиться в университете на экономиста и, в конце концов, унаследую папину компанию. Но это очень слабый шанс, т.к. отец сильно хотел сына и ему проще передать компанию моему будущему мужу, которого он мне также сам подберет. А хочу ли я что-нибудь изменить? Скорее да, чем нет, но я не в силах поменять свою жизнь. Как бы пафосно это не звучало. Это все отговорки, скажете вы? Да, мне просто слабо. Я не брошу все это благополучие ради призрачной свободы.

С тех пор я и замкнулась в себе. Это было не сложно, учитывая то, что практически каждый день отец находил повод для скандала. Моя одежда, манера разговаривать, косметика, мои друзья – все это злило его. Я старалась одеваться скромно – моей обычной одеждой стали свитера неброского цвета и джинсы простого покроя, максимально скрывающие фигуру. Чтобы не расстраивать отца. Но и это не помогало. Периодически он свирепел, хватал меня за руку, больно сжимая пальцами, и шипел что-то по поводу моего не подобающего вида. «Слишком откровенно!». Смешно. Я даже перестала косметикой пользоваться... Почти, имея от природы почти белые ресницы и брови очень трудно отказаться от туши и карандаша. После моего четырнадцатилетия все стало только хуже. Отец стал поднимать на меня руку. Я не понимала, за что заслужила такое отношение, да и сейчас не пойму. Иногда поводом служило просто его плохое настроение. Изредка я ловила на себе его или его друзей сальные взгляды. После этого я старалась выбирать одежду еще мешковатей и попадаться им на глаза как можно реже. Руки постоянно были в синяках, да и на животе и ребрах часто синели уродливые пятна. Пожаловаться я никому не могла – однажды пыталась рассказать матери, но она сдала меня отцу. Тогда он избил меня так, что сломал руку и сильно «разукрасил» лицо. По официальной версии я упала с лестницы. Но еще долго я вспоминала то, как я его умоляла не делать этого и обещала никому никогда ничего не говорить. А также ужасающий хруст кости, когда он резко дернул ее на себя со словами: «Запомни это, в следующий раз будет хуже» и ушел. Я же потеряла сознание от боли. Хорошо, что хоть в больницу отвез – наложить гипс, все там сокрушаясь, что дочь на каблуках ходить не умеет, вот и упала.

Я пыталась с этим бороться. Пыталась объясниться с отцом. Но становилось только хуже. Мать он не бил. Только меня. До сих пор не понимаю, чем такое заслужила. После перелома я старалась вообще с ним не пересекаться и уже ни на что не надеялась. Но он частенько стал заходить ко мне в комнату. В наше время довольно много информации про насилие в семье и разного вида извращения. Но, к счастью, никаких поползновений в плане интима отец не делал. Просто бил и унижал. Было и другое, но вспоминать это и вовсе не хочется. Скажу лишь, что иногда я всерьез думала о смерти. Вечерами я мечтала, что смогу уехать, что буду сильной, что смогу жить одна, а на утро принимала жизнь такой, какая есть. Я смирилась с тем, что являюсь слабой бесхарактерной личностью.

С матерью не вышло доверительных отношений, с отцом я старалась не пересекаться. Условия для совместного проживания были трудноваты. Большую часть времени я проводила у себя в комнате, несмотря на то, что отец туда имел неограниченный доступ, изредка перемещаясь в закуток за огромной пальмой в кадке на лестнице. Но спрятаться от него невозможно – только разозлит его. Обычно я просто читала книгу, делала уроки или смотрела фильм. До тех пор, пока не придет отец или не нужно будет идти на занятия. А еще я рисовала. Моя тетрадь, в которой я рисовала была довольно пухлой. Моя любимая тетрадь...

В продвинутом университете, куда меня отправили после школы, я намеренно ни с кем не сближалась, отец еще раньше сообщил, что не потерпит, чтобы я заводила знакомство хоть с кем-то, кого он не одобрит заранее. Почти год так проучилась. Так и жила, вернее существовала. На полочке в моей ванной вечными спутниками были валерьянка, пустырник и еще много разных антидепрессантов. Это единственные лекарства, которые мне позволялось использовать. Никаких обезболивающих, даже против головной боли или ежемесячных болей каждой девушки. Может слегка и превышала дозу, но только это помогало мне по ночам уснуть, а днем смириться с миром, где меня никто не любит и я никому не нужна... Хотя, стоп! Был еще человек, которому я не безразлична! Она папина сестра. Двоюродная кажется... Ее зовут Жанна. Она была пару раз у нас в доме на папочкиных приемах и единственная из гостей обращала внимание на меня, затиснутую где-то в темный угол. Мне с ней было не страшно и чувство неловкости быстро проходило. Я даже была у нее дома несколько раз. После того, как мне исполнилось четырнадцать, меня перестали к ней пускать. Да и вообще куда-либо. На занятия и то меня отвозил шофер. Но даже Жанне я никогда не рассказывала о ситуации в нашем доме. Она не намного за меня старше, но живет одна и имеет достаточно средств для существования – Жанна художница и имеет свою картинную галерею. Именно она вдохновила меня заняться рисованием. Но с отцом они не в самых лучших отношениях. Она хорошая. Может в этом все дело? Но я ее уже не видела года четыре. К нам не ходит, а меня к ней не пускают.

В детстве мне говорили, что у меня твердый характер и вообще я сильная личность. Но это осталось в детстве. Была бы я сильной – ушла бы. Хоть бы в детдом какой. Но неизвестность страшит еще больше. Трусиха я, а не сильная личность.

Так бы и прожила я всю жизнь, не привлекая чужого внимания, но вмешался случай.

Глава 2

Я сидела в своем обычном закутке за пальмой в кадке на лестнице и рисовала. Я видела сегодня на улице очень красивого парня и пыталась изобразить его на бумаге, но все никак не воспроизводился его взгляд. Заинтересованный взгляд. Да, я, наверное, нафантазировала себе, но на меня обычно смотрят как на пустое место.

Хлопнула дверь – отец вернулся. Хорошо бы, он меня здесь не заметил. Разве я много прошу? Я не выпила свою порцию лекарств, подавляющих гнев и сопротивление – трудно будет изображать бездушную куклу. Но надежды пропали зря.

– Златослава! Я сколько раз говорил тебе не с-смей с-сидеть под лестницей как нищенка! Иди с-сюда, немедленно! – сразу начал шипеть отец.

Он никогда не кричал – он шипел. Это было настолько неприятно, а может и просто страшно, что я всегда выполняла его требования. Лучше бы он кричал. Я осторожно вылезла и поднялась к нему на лестницу, бережно прижимая к себе свою любимую тетрадь. Последний год отношения ко мне с его стороны поменялось существенно. Теперь у него в привычках числится бить меня по лицу, когда он считает меня неблагодарной тварью, не ценящей все, что он для меня делает, то есть каждый день. Приходится постоянно замазывать тональным кремом синяки и носить одежду с длинными рукавами. Ссадины не успевают заживать. Часто сочатся кровью. Но я уже привыкла. Больно – значит живу. Глупое утешение, но другого нет. Жаль, что успокаивающее забыла выпить. Мое имя вообще отдельная история. Где он его выкопал? «Злату – слава». Идиотизм полнейший. Как можно поклоняться деньгам с помощью имени ребенка?! Но, видимо можно. Мой богатый отец тому пример. Жанна сократила его до «Злата» – я ничего не имею против, даже нравится. Во всяком случае, звучит красиво. Полное же имя я практически ненавидела.

У отца сегодня видимо настроение хуже некуда, надеюсь, он закончит «мое воспитание» быстро. Я без лекарств долго не смогу не расплакаться, а это распаляет его еще больше.

– Ну, чего же ты медлишь, паршивка?! Я не яс-сно выражаюс-сь? – вот и шиплячие нотки прорезались.

Неужели мне страшно? Я думала, что за это время у меня уже нет этого чувства, также как и слез. Я не должна плакать и бояться, не такая уж и слабачка.

– Ты думаешь, что можешь делать все так, как тебе вздумаетс-ся? Игнорировать мои приказы? Забыла, что обязана мне рождением, а? Отвечай, когда с тобой разговаривают! – вот и первая пощечина. Не сильная, но обидная. Хотя какие обиды? Разве ж я еще не привыкла? Наивная душа, все надеюсь, что отец изменится однажды, и мы всей семьей будем жить долго и счастливо... Мать при первых звуках его недовольства скрылась у себя в комнате, чтобы потом если что сообщить, что ничего не видела и не слышала, а я все выдумываю... Но я отвлеклась.

– Нет, папочка, что ты! Я не хотела тебя обидеть, я...– начала судорожно оправдываться я.

– Что это ты у себя прячешь? Дай сюда! – с этими словами отец выхватил у меня мою тетрадь с таинственным незнакомцем на листке.

Пройдет время, меня спросят – с чего же все началось? А я отвечу – с незнакомого парня, который просто подмигнул мне в толпе и скрылся за поворотом.

– Так, ты еще и хахалей своих рис-суешь?! Я за это отдавал деньги в художественной школе? Шлюха! Кого ты еще рисуешь?? Вс-сех, с кем спишь?! Я сейчас уничтожу твой сборник разврата, ты у меня еще свое получишь, хватит терпеть твое неподобающее поведение! – и отец начал выдирать листы с моей тетради.

Как будто красная пелена стала на глазах. Я уже привыкла к его несправедливым обвинениям и угрозам, но тетрадь – это единственное, что у меня есть в этом мире, чтобы не сойти с ума от одиночества. Отстраненно мелькнула мысль, что зря я не выпила хотя бы антидепрессант. И я бросилась на отца, защищать свою реликвию, не думая о последствиях и возможно опять сломанной какой-то кости.

– НЕТ! Отдай!

– ЧТО?! Ты смеешь на меня кричать и указывать мне, дрянь! – и он со всей силы залепил мне пощечину.

Я не устояла на ногах. Зря мы спорили на лестнице... Очень зря... Я прокатилась один пролет и встретилась виском с углом мраморной ступеньки. Кажется что-то хрустнуло. Он мне все же что-то сломал. В стремительно подступающей темноте я увидела, что в руках все же сжимаю тетрадь и на ней капли крови. «Жаль, испортился рисунок... Но я его перерисую...» это была моя последняя мысль и я слабо улыбнулась, представляя, что теперь меня никто с неделю не будет трогать, и я успею закончить этот портрет. Еще успела услышать слова отца: «Вот же блин! И куда ж мне ее теперь...», но удивиться я не успела. Я уснула. И почти не больно.

Глава 3

– ААПЧХИ! – таковым было мое пробуждение. Неужели меня так и оставили лежать у подножи лестницы? Отец ведь не мог меня просто бросить! Наверное... Иначе откуда бы взяться пыли? Попыталась открыть глаза, но только пискнула от боли, мгновенно пронзившей мою голову. Нет, лучше еще полежу. Бог мой, как же много здесь пыли. Стоп! Какая пыль? К нам три раза в неделю приходит женщина и делает полную уборку. Здесь не может быть пыли. Значит... я не дома. Нет, глупая мысль, наверное, просто в падении сшибла вазон с декоративной пальмой. Черт, как же болит голова. Видать неслабо я ударилась. Надеюсь, хотя бы сотрясения нет.

Превозмогая боль, я открыла глаза. Зря только мучилась – здесь все равно темно, а глаза немедленно заслезились. Я здесь до ночи пролежала? Ничего не понимаю. Неужели отец так и не спустился, чтобы проверить, что со мной? А мама не забеспокоилась, что меня давно нет? Глаза опять защипало, но уже по другой причине. Хотя, чего же я ожидала – за столько лет пора бы уже и привыкнуть. Радоваться надо, что отец меня и дальше не стал избивать, не смотря на потерю сознания. Вот только голова зверски болит. Может и двинул пару раз ногой. Такое уже бывало.

Попыталась рукой нащупать лестницу, чтобы попытаться встать и дойти до комнаты, но с изумлением нашарила пальцами лишь пустоту. Я точно не дома. Проморгавшись через достаточное количество времени, я поняла, что вижу смутные очертания. Я нахожусь в старом обветшалом здании! Зачем отец привез меня сюда? Это мое наказание за то, что бросилась на него? Или он просто хотел от меня избавиться? На больницу это не походит и приблизительно. Должно быть какое-то рациональное пояснение. Мой отец не может быть настолько циничной сволочью! Но что-то в глубине души подсказывало, что да – может.

Выбора не оставалось. Надо куда-то идти. Главное выбраться отсюда, примерно вычислить направление и попытаться найти дом Жанны. Она поможет. Или же хотя бы пустит переночевать на пару дней. Итак, план готов. Как бы встать еще... Ох, моя голова...

Собравшись с силами и закусив губу, я кое-как встала и добрела до стеночки. Отлично, по стенке то можно и выйти. Дверь не видно. Что ж, найду на ощупь. Минут через 15 я ее нашла! Не думала, что когда-то буду так радоваться двери. Выйдя, я скорее интуитивно поняла, чем увидела, что здесь длинный коридор. И я нахожусь где-то посередине. Голова болит с левой стороны – значит, пойду направо. Во избежание так сказать.

И так началось мое гордое шествие. Я проносилась по коридору, распугивая сквозняки и пыль, верно чувствуя свободу... Угу, как бы не так. То, как я, судорожно цепляясь за стену, буквально проползала каждый сантиметр, даже ходьбой назвать язык не повернется. Но в этот момент я поняла, что хочу жить. Нет, не так – ЖИТЬ! И домой я больше не вернусь! Буду жить у Жанны под проценты, пытаться искать работу, но отца я больше терпеть не стану. И я еще выясню, что у меня с головой – может, даже заявление в суд напишу. Хотя, что ему стоит отплатиться? Но, я буду теперь жить свободно. Никто больше не посмеет причинить мне боль.

Всю эту речь я говорила про себя, медленно, но верно продвигаясь по коридору. По ощущениям прошло около двух часов. Очень хотелось... кхм... в общем, кое-куда хотелось. На пути я заглядывала в разные комнаты, но некоторые из них еще и сквозные – чувствую, я еще долго здесь проброжу. Куда же меня мой любимейший родитель вывез? Сначала думала, что за город в брошенный особняк. Но таких у нас поблизости нет. Неужели, он решил, что если я еще и жива, то отсюда уж точно не выберусь и не вернусь? От этой мысли я тихо заскулила. Нет, я сильная, я выберусь – оборвала саму себя. Но как же болит голова...

Прошел еще час. А может и два. Я уже не знаю, где нахожусь. Я с этого коридора сворачивала несколько раз, проходила тучи комнат, но все без толку. Некоторые кажется уже даже два раза. Полчаса назад в одной из комнат решила сделать свое черное, вернее мокрое дело – все равно никого нет. Это было в тот момент, когда силы казалось бы покинули меня. Но по окончании процесса мне как будто послышалось придушенное восклицание. В полной темноте. Откуда и силы взялись пулей вылететь оттуда.

Запала хватило еще минут на двадцать, но долго я не выдержу. Головная боль просто сводит меня с ума. Мешает даже полностью открыть глаза.

Не знаю, сколько времени прошло. Я здесь брожу весь день это точно. Но здесь все также темно. Может я очнулась просто вечером и скоро рассвет? Хотя я уже настолько устала, что даже надеяться сил нет. Я в изнеможении привалилась к стене.

Все кончено. Или скоро закончится. Я уже не могу идти. И это не преувеличение, я ударяюсь уже о все предметы. Боль пронзает вспышками. Вспышка... три секунды вдоха... вспышка... три секунды выдоха... вспышка... эй, это уже меньше трех секунд! Значит уже точно все... осталось только пережить свою агонию... хоть бы сознание потерять что ли. Мысли вяло текут в голове. Полагается думать о своей прошедшей жизни, но... не хочу. Главное, что я умру свободной от гнета своего отца.

– Слышишь, ты, я умру свободной, – то ли прошептала, то ли просипела я.

Сознание померкло.