Текст книги "Избранные труды"

Автор книги: Эдуард Побегайло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 73 (всего у книги 82 страниц)

В соответствии с разделяемой автором концепцией, основным социально-политическим признаком, характеризующим личность преступника, является его общественная опасность, коренящаяся в присущих ему отрицательных качествах и заключающаяся в реальной возможности совершения данным лицом преступления^[1573].

По мысли П. С. Дагеля, достижение целей уголовной ответственности, обеспечение эффективности уголовного наказания требуют учета личности преступника как при пенализации самого деяния, так и при назначении судом наказания и его исполнении. Принципиальным является здесь четкий вывод о том, что «признаки, характеризующие личность преступника, могут включаться в число условий уголовной ответственности (тем самым в ее основание) лишь тогда и постольку, когда и поскольку они включены законодателем в число признаков состава преступления»^[1574].

Весьма ценной для практики индивидуализации уголовной ответственности является и разработанная П. С. Дагелем научная классификация преступников.

Немало сделал ученый в плане исследования виктимологических аспектов уголовной ответственности – уголовно-правовой оценки личности и поведения потерпевшего. В статьях, специально посвященных этой проблеме^[1575], П. С. Дагель убедительно показал ее важное значение для определения рамок уголовной ответственности виновного. Признаки, характеризующие личность и поведение потерпевшего, учитываются при определении характера и степени общественной опасности совершенных преступлений, оказывают существенное влияние на дифференциацию и индувидуализацию уголовной ответственности.

Одним из центральных вопросов уголовной политики является установление круга преступного и наказуемого. Проблеме криминализации и декриминализации общественно опасных деяний П. С. Дагель посвятил несколько специальных статей^[1576].

Признание деяний преступными и уголовно наказуемыми (криминализация), по его мнению, должно быть обосновано с криминологической, социально-политической и социально-психологической точек зрения. Объективные потребности общества в криминализации определяются прежде всего повышенной степенью общественной опасности соответствующих деяний, их относительной распространенностью, невозможностью борьбы с ними менее репрессивными мерами. При этом должны учитываться социально-политические факторы, и прежде всего – экономические и социальные последствия криминализации: к какому числу граждан будет применен уголовный закон, какое ресурсное обеспечение (кадровое, финансовое и пр.) потребуется для проведения его в жизнь и т. д. Повышенная опасность криминализируемых деяний и необходимость борьбы с ними именно уголовно-правовыми мерами должны восприниматься общественным правосознанием. Необходимо также, чтобы решение о криминализации соответствовало юридическим требованиям: принципам уголовного права, его существующей системе, обеспечивало неотвратимость применения уголовно-правовых средств и – в то же время – экономию принудительных мер, допускало четкое отграничение преступлений от иных правонарушений^[1577].

Те же обстоятельства в их отрицательном выражении определяют, по мнению ученого, целесообразность декриминализации (отмены, исключения уголовной ответственности за те или иные деяния, ранее признававшиеся преступными). О ее необходимости может, в частности, свидетельствовать высокая латентность правонарушений, незначительный удельний вес привлечения к уголовной ответственности выявленных преступников и т. д.^[1578]

Уголовно-политическое значение процессов криминализации и декриминализации состоит в том, что они очерчивают пределы уголовной ответственности, определяют направленность мер борьбы с преступностью.

К середине 70-х гг. П. С. Дагелем был накоплен большой исследовательский материал, позволивший после длительного перерыва возродить советскую уголовную политику как учебную дисциплину. С 1977 г. на юридическом факультете Дальневосточного университета им стал читаться спецкурс «Проблемы советской уголовной политики».

На базе этого курса лекций ученым было подготовлено обстоятельное учебное пособие^[1579]. В нем на основе комплексного подхода к решению задач борьбы с преступностью рассмотрены понятие, содержание, принципы, система и основные направления советской уголовной политики.

Известно, что в советской правовой литературе относительно содержания термина «уголовная политика» единства мнений не достигнуто. Сторонники широкой трактовки этого понятия (А. А. Герцензон, И. М. Гальперин, В. И. Курляндский, В. А. Владимиров, Ю. И. Ляпунов, Л. Д. Гаухман, М. И. Ковалев, Ю. А. Воронин, А. В. Наумов, П. Н. Панченко, Э. Ф. Побегайло) рассматривают уголовную политику как направление специальной деятельности социалистического государства в области борьбы с преступностью в целом, включающее все ее задачи, формы и средства, как стратегию и тактику этой борьбы. Сторонники более узкого подхода (С. В. Бородин, Н. И. Загородников, Н. А. Стручков, И. А. Исмаилов, М. М. Бабаев, Ю. Д. Блувштейн, В. В. Клочков, Б. А. Миренский) полагают, что уголовная политика охватывает лишь область применения специальных мер борьбы с преступностью на основе уголовного, уголовно-процессуального, исправительно-трудового законодательства. Эту позицию, по сути дела, разделяют криминалисты Н. А. Беляев, В. Н. Кудрявцев, Г. М. Миньковский и некоторые другие ученые.

По мнению П. С. Дагеля, ограничение уголовной политики только сферой действия уголовного права или областью применения уголовного наказания представляется неоправданным, поскольку при таком подходе вне сферы уголовной политики остается главное направление борьбы с преступностью – ее предупреждение, профилактика.

«Советская уголовная политика, – писал П. С. Дагель, – это политика КПСС и Советского государства в сфере борьбы с преступностью.

Она определяет основные направления, цели и средства борьбы с преступностью и выражается в партийных документах, нормах советского права и деятельности государственных органов, общественных организаций и всех трудящихся, специально направленной на эту борьбу»^[1580].

К содержанию уголовной политики, по мнению ученого, относится управление общественными процессами в сфере борьбы с преступностью, т. е. целенаправленное воздействие как на нее (пресечение преступлений и наказание виновных), так и на обусловливающие ее факторы, с тем, чтобы обеспечить сокращение, качественное изменение, а в перспективе – искоренение преступности^[1581].

Функции такого управления П. С. Дагель усматривал в:

– изучении состояния и динамики преступности, выявлении действующих в обществе криминогенных и антикриминогенных факторов, прогнозировании изменений преступности;

– определении основных направлений, принципов, целей и задач в борьбе с нею;

– определении средств и методов этой борьбы, издании соответствующих правовых норм и создании органов, необходимых для их реализации; планировании борьбы с преступностью в тесной связи с экономическим и социальным планированием;

– организации борьбы с преступностью, т. е. реализации принятых планов, применении законодательства в целях полного раскрытия совершенных преступлений, справедливого наказания преступников, их исправления, предупреждения преступлений;

– учете полученных результатов, изучении эффективности мер борьбы с преступностью как базы для постановки новых задач и совершенствования данных мер^[1582].

Соответственно этому в структуре единой советской уголовной политики П. С. Дагель выделял четыре основных направления:

1) уголовно-правовую политику (или уголовную политику в узком смысле слова);

2) уголовно-процессуальную (судебную) политику;

3) исправительно-трудовую (пенитенциарную) политику;

4) профилактическую или криминологическую политику^[1583].

С позиций науки управления в работах ученого подробно рассматриваются эти основные направления политики борьбы с преступностью.

Серьезное внимание П. С. Дагель уделял разработке вопроса о принципах советской уголовной политики – тех основополагающих началах, основных идеях, отправных позициях, общих ориентирах, которых должна придерживаться социальная деятельность, направленная на борьбу с преступностью.

Принципы эти были подразделены им на две группы: а) общие, отражающие закономерности социалистического общества и проявляющиеся во всех областях политики КПСС и Советского государства; б) специфические, проявляющиеся только или преимущественно в сфере борьбы с преступностью. Надо иметь в виду, что большинство авторов, занимавшихся этой проблемой, ограничивалось лишь рассмотрением общих принципов уголовной политики.

П. С. Дагель теоретически обосновал необходимость выделения конкретных направлений современной советской уголовной политики в сферах борьбы с отдельными типами и видами преступности. «В единой советской уголовной политике, – писал он, – можно выделить различные направления, соответствующие структуре преступности: борьба с рецидивной преступностью, с преступлениями против социалистической собственности, с преступностью несовершеннолетних и т. д.»^[1584].

Ряд таких направлений получил детальное освещение в работах П. С. Дагеля. Особое внимание им уделено уголовно-политическим аспектам борьбы с неосторожной преступностью.^[1585] Выделение этого направления уголовной политики обосновывалось им возросшей опасностью преступной неосторожности в условиях научно-технической революции (особенно таких ее видов, как преступления в области использования техники, преступная халатность и бесхозяйственность, экологическая неосторожность), необходимостью изыскания и использования специфических методов и средств борьбы с нею. Очень важным в этой связи представляется вывод ученого о том, что материальные затраты в рассматриваемой сфере станут «отнюдь не „расточительством“, а напротив, насущным и экономичным средством сбережения общественного богатства»^[1586].

Повышение эффективности уголовно-правовых мер борьбы с неосторожной преступностью автор в определенной степени связывает с совершенствованием законодательства в данной области (заслуживают, в частности, внимания его предложения относительно криминализации нарушений правил безопасности при использовании маломерных морских и речных судов, нарушений правил противопожарной безопасности, правил охраны труда и техники безопасности со стороны недолжностных лиц, а также декриминализации ряда неосторожных деяний, борьба с которыми может успешно вестись мерами административного или дисциплинарного воздействия, ликвидации разрыва между пенализацией в законе и судебной практике, снижения неоправданно высоких сроков лишения свободы за неосторожные преступления, существенного повышения размера штрафа, более широкого использования в качестве дополнительного наказания лишения права занимать определенную должность или заниматься определенной деятельностью и др.)^[1587]

В работах ученого получили освещение и другие конкретные направления уголовной политики (в сферах охраны жизни и здоровья граждан, общественного порядка и общественной безопасности, окружающей среды и т. д.).

П. С. Дагель трактовал уголовную политику как комплексную междисциплинарную научную отрасль, синтетически рассматривающую весь процесс борьбы с преступностью в его целостности и единстве^[1588]. Бесспорной представлялась ему и необходимость преподавания уголовной политики как учебной дисциплины в юридических вузах.

Путь становления и развития этой чрезвычайно важной научной и учебной дисциплины сложен и противоречив, он вовсе не усыпан розами. Однако нет сомнений относительно будущего этой дисциплины. Основанием для оптимизма являются труды П. С. Дагеля, много сделавшего для ее развития^[1589], работы его учеников и последователей.

А. Ф. Кони и уголовное право^[1590]

А. Ф. Кони был «человеком многих вершин». Неоспорим и его большой вклад в науку российского уголовного права. Не случайно в 1890 г. Совет Харьковского университета присвоил А. Ф. Кони ученую степень доктора уголовного права по совокупности его трудов, без защиты. Это было официальное признание заслуг выдающегося судебного и общественного деятеля, незаурядного ученого-правоведа.

Уже в 1866 г. появилось несколько его работ по уголовному праву, что совпало с моментом завершения А. Кони учебы на юридическом факультете Московского университета. К тому времени вышли в свет Судебные уставы 1864 г. Молодые юристы увлеченно изучали Судебные уставы, учились по ним, как впоследствии скажет А. Ф. Кони, «великому делу правосудия»^[1591]. В области уголовного права у Кони были превосходные учителя-профессора С. И. Баршев и В. Д. Спасович. В дополнение к полученным в университете знаниям молодой Кони усиленно изучает труды иностранных ученых (Бернера, Буатара, Ортолана).

Это изучение навело его на мысль написать кандидатскую диссертацию «О праве необходимой обороны». Работа была закончена к марту 1865 г. В конце того же года она была отпечатана в университетской типографии. Вышли в свет и отдельные оттиски работы (из «Приложения к Московским университетским известиям») в количестве 50 экземпляров^[1592].

Трактат этот сразу же привлек внимание цензуры. В рапорте чиновника по особым поручениям при Министерстве внутренних дел особое беспокойство было выражено по поводу отстаиваемого автором права на необходимую оборону против официальных лиц, облеченных властью, если их действия явно противоречат закону. По мнению А. Кони, достоинство государственной власти нисколько не пострадает, а скорее значительно выиграет, если она будет одинаково смотреть на всех отступников от законов, невзирая на их общественное положение. «Власть не может требовать уважения к закону, – пишет он, – когда сама его не уважает, граждане вправе отвечать на ее требования: „Врач, исцелися сам!“» Обеспокоила цензора и отстаиваемая А. Кони идея неприкосновенности домашнего очага. По его мнению, в своем жилище гражданин – полный хозяин и обладает естественным правом не допускать в него постороннего вторжения. Содержание этой выпускной работы до сих пор представляет большой научный интерес и свидетельствует об исключительной даровитости молодого автора.

Характеризуя право необходимой обороны, А. Кони исходил из того, что человеку от природы присуще чувство самосохранения, которое не оставляет его почти никогда. Человек стремится к самосохранению, с одной стороны, инстинктивно, а с другой – сознавая свое право на существование. Каждый индивид старается избежать опасности и принимает все меры к ее предотвращению: он имеет такое право, которое должно быть рассматриваемо как прирожденное. Сознавая свое право на существование, человек ограждает его от всякого чужого посягательства. Однако действия человека в этой сфере не могут быть безграничны, их пределы ограничены государством.

А. Кони следующим образом формулирует понятие права необходимой обороны: «Необходимая оборона состоит в отражении нападения; нападение это должно быть несправедливое, ибо здесь право противопоставляется неправу. Это есть употребление личных сил гражданина на защиту какого-нибудь права… Необходимая оборона есть вынужденное защищение против несправедливого нападения».

Объекты защиты при обороне – жизнь, здоровье, имущество, свобода, честь и другие блага. Для возникновения состояния необходимой обороны не требуется, чтобы отражаемое посягательство было непременно преступным. Достаточно, чтобы оно воспринималось как преступное по объективным признакам. «Лицу, подвергшемуся нападению, – пишет А. Кони, – некогда размышлять, с сознанием или без сознания на него нападают».

Право на оборону – естественное право гражданина. Полемизируя с утверждением А. Фейербаха об отсутствии у осужденного права на необходимую оборону, Кони писал: «Государство никогда не может лишить человека его общечеловеческих прав, если только оно сохранило этому человеку жизнь. Такой образ действия был бы недостоин государства…»

Несомненный интерес представляет его вывод о пределах права необходимой обороны лица, подвергшегося преступному нападению. Его суждения не утратили своего значения и сегодня.

Отмечая значение состояния аффекта, вызванного у защищающегося нападением, А. Кони писал: «Нельзя предполагать в человеке в это время полную способность владеть собою и не превысить невольно пределов необходимой обороны. Требование безусловного равенства защиты с нападением может быть выставляемо только на бумаге… Вот почему ни один судья не должен упускать из виду того ненормального состояния духа, которое проявляется у человека, когда ему грозит опасность, неминуемая и действительная. Вот почему судья должен разбирать каждый случай отдельно, со всеми его индивидуальными свойствами и особенностями. Вот почему судья сам должен представить себя в положении лица, обвиняемого в превышении необходимой обороны, а не довольствоваться одним абстрактным определением закона. Надо принимать во внимание все обстоятельства дела и индивидуальность оборонявшегося лица».

А. Ф. Кони совершенно справедливо возражал против требования соразмерности средств обороны средствами нападения. Здесь необходимо учитывать прежде всего условия совершенного нападения, индивидуальные особенности оборонявшегося и многое другое.

Ссылаясь на мнение Бернера, А. Кони утверждает, что необходимая оборона распространяется на все права. «Народ, – пишет он, – правительство которого стремится нарушить его государственное устройство, имеет в силу правового основания необходимой обороны право революции, право восстания».

Заканчивает свое сочинение Кони следующими словами: «Основные положения права необходимой обороны в нашем законодательстве верны, остается развивать их частности. Эти частности разовьются при всестороннем обсуждении вопроса на практике, в суде. Дело гласного суда – указать на те пробелы, которые надо пополнить, и на те ошибки, которые надо исправить в законах о необходимой обороне. Надо надеяться, что наш новый суд, поднимая и развивая юридические воззрения народа, выяснит с особой ясностью существо права необходимой обороны. Законодательству останется только принимать в соображения его указания по этому вопросу».

Мы видим, что уже в первом сочинении А. Ф. Кони проявились его эрудиция, умение разбираться в запутанных юридических проблемах, непосредственно затрагивающих практическую деятельность по отправлению правосудия.

Разумеется, вклад А. Ф. Кони в развитие науки уголовного права не исчерпывается только его кандидатской диссертацией. Вопросы уголовного права интересовали его на протяжении всей его сравнительно долгой жизни и исключительно плодотворной деятельности. Целый кладезь идей, касающихся глобальных проблем уголовно-правовой науки, щедро рассыпан, например, в его «Судебных речах». Это и проблема соучастия в преступлении, и вина, и аффект, и индивидуализация наказания (построенная на блестящем анализе личности подсудимых), и многое другое^[1593].

Так, затрагивая проблему соучастия, он в речи по делу о подлоге завещания говорил: «Каждое преступление, совершенное несколькими лицами по предварительному соглашению, представляет целый живой организм, имеющий и руки, и сердце, и голову. Вам предстоит определить, кто в этом деле играл роль послушных рук, кто представлял алчное сердце и все замыслившую и рассчитавшую голову».

Центральное место в судебных речах А. Ф. Кони занимала проблема индивидуализации ответственности. Он не раз обращал, например, внимание на необходимость смягчения подсудимому наказания, когда тот того заслуживал. Вот как он рисует душевное состояние матери, ставшей соучастницей преступления, совершенного сыном: «Невольная свидетельница злодеяния своего сына, забитая нуждою и жизнью, она сделалась укрывательницею его действий потому, что не могла найти в себе силы изобличать его… Трепещущие, бессильные руки матери вынуждены были скрывать следы преступления сына потому, что сердце матери по праву, данному ему природою, укрывало самого преступника. Поэтому вы, господа присяжные, поступите не только милостиво, но и справедливо, если скажите, что она заслуживает снисхождения».

Однако гуманность А. Ф. Кони не означала сентиментальности и мягкотелости. Гневно звучали его слова, когда речь шла о тяжких преступлениях, об опасных преступниках.

Известно, что А. Ф. Кони принимал активное участие в разработке и обсуждении ряда важнейших законопроектов дореволюционной России. Так, при подготовке закона об условно-досрочном освобождении, касаясь теоретического обоснования необходимости данного института, он говорил: «Не надо забывать, что в преступлении, подлежащем рассмотрению суда, заключается и статика, и динамика. Статика – это совершенное деяние и назначенное за него наказание, а динамика – это применение и воздействие наказания». Здесь речь идет не о воздействии возмездия, в котором отсутствуют нравственные основы, не о воздействии устрашения, а о воздействии исправления, для которого нужен ряд активных мер, в том числе и такая мера, как условно-досрочное освобождение.

Главное в уголовной политике для А. Ф. Кони состояло не только в применении справедливого наказания за преступление, но и в борьбе с причинами и условиями, его совершению способствовавшими.

А. Ф. Кони ушел из жизни 67 лет тому назад. Но его дело, труды, идеи живут и будут жить. «Одно утешает меня, – писал он другу, – всегда я оставался верен дорогим нам… принципам и всегда служил не лицам и не себе, а делу»^[1594]. «Только в творчестве есть радость, все остальное прах и суета», – говорил А. Ф. Кони. Творчество этого великого человека, идеолога справедливого права бессмертно!

Раздел VII

О тоталитарном прошлом и предостережениях на будущее

Пепел Клааса… (Трагический «юбилей», 1937–2007)^[1595]

…Звезды смерти стояли под нами,

И безвинная корчилась Русь,

Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

Анна Ахматова

В текущем году минуло 70 лет с начала так называемого Большого террора. В средствах массовой информации этот мрачный «юбилей» практически не отмечен^[1596]. Не удостоили своим вниманием это событие и юридические журналы. В этой связи невольно вспоминаются слова А. И. Солженицына о том, что «память – самое слабое место русских, особенно память на злое…». А ведь забвение прошлого далеко не безобидно, поскольку нет никаких гарантий против возвращения тоталитарных порядков, леденящих кровь ужасов сталинизма. Известно, что прошлое, настоящее и будущее – сообщающиеся сосуды. «Для жизни в настоящем, – писал А. П. Чехов, – надо искупить прошлое, а для этого его нужно знать». Большую тревогу в этой связи вызывают и новые политические веяния, связанные с «переделкой», «перепиской» отечественной истории. Разве не кощунственным по отношению к массовым невинным жертвам террора, по отношению к памяти народной, по отношению к будущим поколениям является выпуск в свет в этом году «пособия» для учителей «Новейшая история России. 1945–2006 гг.»

A. В. Филиппова, в котором в качестве одного из самых успешных руководителей Советского Союза назван И. В. Сталин, а политические репрессии 1937 г., в ходе которых погибли миллионы людей, рассматриваются как некий подъем, выход из кризиса?! Очевидно, без поддержки сверху такая «рекомендация» учителям истории вряд ли была бы дана.

Массовый террор, имевший место в Советском Союзе в период тоталитарного правления, – одна из величайших исторических трагедий. Авторы известной книги «Политическая юстиция в СССР»

B. Н. Кудрявцев и А. И. Трусов справедливо указывают: «Масштабы сталинского террора были исключительно велики, методы его – ужасны, последствия неисчислимы. Погибшие отцы и матери, искалеченные судьбы их детей, травмированная психика свидетелей террора, горькие воспоминания его жертв, оставшихся в живых, – все это наложило неизгладимый отпечаток на сознание ныне живущих людей, повлекло за собой многосторонние, пока еще полностью не изученные социальные, политические и психологические последствия»^[1597].

В ходе репрессий 1936–1938 гг. в России, по официальным данным, погибли почти 700 тыс. человек и около 1,5 млн на долгие годы оказались в заключении^[1598]. Среди этих людей были крестьяне и рабочие, интеллигенция и священники, тысячи партийных руководителей, сотрудников наркоматов и исполкомов, тысячи командиров Красной Армии, сотрудников и руководителей правоохранительных ведомств.

По своему кровавому размаху события напоминали «красный террор» 1918–1921 гг. Но тогда в стране шла Гражданская война, борьба за власть. Этим в какой-то степени можно объяснить (не оправдать, конечно!) массовые акты революционного насилия, жестокость, непримиримость и другие проявления политического экстремизма. К тому же во время Гражданской войны зверствовали не одни только большевики, а обе воюющие стороны: те и другие распинали, сажали на кол, четвертовали и сжигали живьем. Однако террор продолжал свирепствовать и в годы так называемого «мирного» строительства нового общества. Для большевиков гражданская война превратилась в постоянную форму политической борьбы^[1599]. Страна жила в обстановке непрерывной гражданской войны, то более яростной, то более вялой. Однако масштабы Большого террора 1937–1938 гг. были ни с чем не сравнимы. Под удар попало все общество, включая государственный и партийный аппараты. Ценность человеческой личности была сведена к нулю.

Символом Большого террора был, конечно, Сталин, как ни печально это осознавать его теперешним апологетам. Он методично определял группы людей, подлежащих уничтожению. Он инициировал и организовывал репрессии, утверждал расстрельные списки из тысяч имен и заставлял заниматься тем же членов Политбюро. Его и его окружение кровь, пролитая в годы междоусобия, ничему не научила. Тоталитарная идеология затуманила голову, а политическая целесообразность, как ее понимали тогда, – заглушила совесть. Нет никаких оснований, как это делают апологеты сталинизма, видеть в трагедии 1937-го «великий замысел» и «спасительное очищение». Но не будем «демонтировать» образ вождя, оставшегося в памяти народной Верховным Главнокомандующим в годы Отечественной войны, приписывать ему роль демиурга истории. Лучше оценить социально-психологический смысл происшедших событий, незавидную роль в них всего общества. Ведь геноцид осуществлялся спецслужбами при несомненном одобрении миллионов сбитых с толку людей. Это было время, когда подлость и предательство стали нормой. Показательно, что из полутора миллионов арестованных в годы Большого террора миллион двести тысяч человек были оклеветаны соседями, «друзьями», коллегами^[1600]. «Вместо срезанного цвета нации пришли подонки, люди бесчестные и корыстные, готовые на все ради своей личной выгоды»^[1601]. Конечно, было немало людей искренне заблуждавшихся, ослепленных идеологией террора. Как бы там ни было, 80 % арестованных в годы «ежовщины» были репрессированы по доносам, по инициативе снизу. Полное отсутствие нравственной брезгливости, нарушение элементарных границ дозволенного подводили людей к черте, за которой начиналась уголовщина. Никогда еще человек не был в такой степени человеку волком. Прав А. С. Ципко: «Террор – всегда безумие, срыв плотины, сдерживающей зверя в человеке»^[1602]. Его не объяснишь никакой «политической целесообразностью».

Террор привел к утрате главного: понимания человека как цели, а не средства. Как справедливо отмечает Ю. И. Стецовский, в истории и праве средства важнее цели. «Стремления могут быть самыми прекрасными, но если для их достижения вновь понадобятся кровь и террор, Россия будет уничтожена»^[1603]. Народ, скованный ненавистью, нетерпимостью и страхом с колен не встанет.

Вот почему нам так нужна историческая правда, настоятельно необходим постоянный и самый широкий демократический контроль над действиями и решениями власть предержащих.

Призыв к бдительности далеко не безоснователен. Вспомним события «черного» октября 1993 г. В октябре 1991 г. Президент РСФСР Б. Н. Ельцин подписал Закон «О реабилитации жертв политических репрессий». Закон этот осудил многолетний террор и массовые преследования как несовместимые с идеей права и справедливости и заявил о неуклонном стремлении добиваться реальных гарантий обеспечения законности и прав человека. Ровно через два года это «стремление» не предотвратило трагедии защитников Белого дома, расстрелянного из танковых пушек по указанию того же Ельцина. А ведь таким образом была свергнута законно избранная законодательная ветвь власти. Самым страшным здесь было откровенное, нарочитое равнодушие подавляющего большинства населения к участи тех, кто решился защищать Белый дом. Люди в массе своей отвернулись от тех, кто выполнял свой общественный долг, кто думал о своем достоинстве и о будущем России, как они его себе представляли. Страна тогда вновь сорвалась в состояние гражданской войны, русские опять с неистовством стали убивать русских. Массы же остались равнодушными к гибели соотечественников.

О трагедии нашей посткоммунистической истории хорошо сказал А. С. Ципко: «Вместо ленинского „морально все, что служит делу победы коммунизма“ наша демократическая элита назвала нравственным все, что служит делу укрепления частной собственности, создает богатство богатых людей. Жизнь человеческая стоит сегодня так же мало, как она стоила при большевиках. Только людей сейчас убивают по-другому. Не расстрелами у вырытых рвов, а постмодернистскими методами: тайным поощрением „белой смерти“, безработицей, нищетой, разрушением „социалки“ и прежде всего системы медицинского обслуживания. В нищей России нравственные чувства снова притупились, никого уже из нового демократического поколения не трогают за душу зверства победившего Октября, зверства коллективизации, сталинские „чистки“. В новой России уже никого не волнует трудная „доля“ крестьянства, ничего уже не осталось от прежнего дооктябрьского интеллигентского „низкопоклонства“ перед народом»^[1604].

И сегодня в общественной психологии непоколебимыми остаются большевистские догмы: нравственно все, что хорошо для победы; цель оправдывает средства; целесообразность выше права. Видимо, прав был В. О. Ключевский, когда он говорил, что специфика русской истории – в ее поразительной повторяемости. Тенденция пренебрежения к праву и Конституции продолжается. Криминологическая ситуация в России с каждым годом становится все более неблагоприятной. Страну захлестывает волна преступности. Идет тотальная криминализация общества. В этой связи в сознании большинства россиян давно уже сформировалось убеждение, будто в борьбе с преступностью допустимы и морально оправданы любые средства. А соблюдение прав человека и гражданина только снижает эффективность этой борьбы. Однако, как справедливо отмечает Ю. И. Стецовский, «судьба отдельного человека, вовлеченного в машину уголовного процесса, не должна зависеть от состояния преступности. Ведь далеко не каждый подозреваемый или обвиняемый виновен в приписанном ему деянии. Правосудие не терпит озлобления и поспешности…»^[1605]