Текст книги "Избранные труды"

Автор книги: Эдуард Побегайло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 55 (всего у книги 82 страниц)

Бежавший из психиатрической больницы Демин, преследуя гражданку Петрову, пытался нанести ей железным прутом удар по голове. Оказавшийся в это время на месте происшествия сотрудник милиции Васин предотвратил убийство, произведя выстрел в нападавшего, и ранил его в руку. Действия Демина, хотя он и был невменяем, представляли реальную общественную опасность. Чтобы ее устранить, Васин с полным основанием использовал право на необходимую оборону и спас жизнь Петровой^[1212].

Тем не менее вопрос о допустимости необходимой обороны против общественно опасных деяний невменяемых и лиц, не достигших возраста уголовной ответственности, все еще является предметом дискуссии. Некоторые авторы полагают, что защитительные действия против общественно опасных посягательств заведомо невменяемых и малолетних следует оценивать по правилам о крайней необходимости^[1213]. С таким подходом согласиться нельзя. Как справедливо отметил профессор Т. Г. Шавгулидзе, «состояние необходимой обороны является объективной реальностью, вызываемой объективно опасным посягательством. И при этом знание или незнание обороняющимся субъективного состояния нападающего не может изменить характера посягательства и тем самым создать или исключить состояние необходимой обороны»^[1214]. К тому же, согласно требованиям закона, крайняя необходимость сопряжена с причинением вреда не посягающему, а третьим (посторонним) лицам.

Следует иметь в виду, что в УК Индии, Сингапура и некоторых других стран английского общего права специально оговаривается право обороны в отношении посягательств душевнобольного и малолетнего лица^[1215].

Необходимая оборона допустима и против незаконных действий должностных лиц, посягающих путем злоупотребления служебным положением на законные права и интересы граждан.

Еще А. Ф. Кони в своей работе «О праве необходимой обороны» (1865) писал о допустимости сопротивления официальным лицам, злоупотребляющим своей властью. По его мнению, «в справедливости и целесообразности допущения необходимой обороны в случае незаконных действий общественной власти нельзя сомневаться»^[1216].

«Авторитет власти, – указывал профессор С. В. Познышев, – роняется не обороной против ее противозаконных посягательств, а самими этими незаконными действиями, которые, как незаконные, и не должны пользоваться защитой закона»^[1217].

Применительно к рассматриваемой ситуации речь, разумеется, идет о заведомом, явном произволе, об очевидно противоправных действиях представителей власти и других должностных лиц. При этом имеется в виду совершение должностным лицом действий, входящих в его служебную компетенцию, но совершенных с превышением служебных полномочий. Если же должностное лицо совершает общественно опасные действия, которые вообще не входят в его служебную компетенцию, то оно действует как частное лицо, и, как справедливо отмечает Т. Г. Шавгулидзе, «при осуществлении против него необходимой обороны не имеет значения, является ли оно вообще должностным лицом»^[1218].

Поздним летним вечером сотрудник милиции Егоров, одетый в гражданскую одежду, проходя по лесопосадке одного из городских районов, обнаружил там Сачко и его знакомую Ларису М. Молодые люди сидели и разговаривали. Внезапно подойдя к ним, Егоров сказал, что он работник милиции, и спросил, что они здесь делают. Сачко и М., испугавшись, бросились бежать, но Егоров схватил девушку за руку. Затем он предложил Сачко идти домой, а на его просьбу отпустить девушку ответил, что с ней он еще поговорит. Заподозрив неладное, Сачко побежал в расположенный неподалеку дом, в котором жила М., и, объяснив, что Ларису обижает какой-то хулиган, схватил попавшийся под руку молоток и возвратился в лесопосадку Поскольку Егоров продолжал удерживать М., Сачко подбежал к нему и ударил его молотком по голове, причинив легкие телесные повреждения с расстройством здоровья. Сачко был осужден Донецким областным судом за посягательство на жизнь работника милиции. В кассационном порядке приговор был оставлен без изменения. Рассмотрев дело в порядке надзора по протесту заместителя Генерального прокурора Украины, Пленум Верховного Суда Украины указал, что поскольку Сачко и М. общественный порядок не нарушали, у работника милиции не было оснований для вмешательства, а тем более для задержания М., действовал он незаконно и своим поведением вызвал у Сачко подозрения, что он не является сотрудником милиции (удостоверение он не показывал) и что М. угрожает опасность, поэтому Сачко и вступился за нее. Приговор по делу был отменен за отсутствием в действиях Сачко состава преступления^[1219].

Конечно, необходимая оборона допустима лишь против таких действий должностного лица, в противоправности которых обороняющийся убежден, и это убеждение обосновано конкретными обстоятельствами дела^[1220]. Это, например, превышение должностным лицом власти или служебных полномочий, сопровождавшееся насилием, применением оружия, специальных средств и т. п. грубые нарушения закона. Если же действия должностного лица по форме, внешне, соответствуют законным требованиям, то насильственное сопротивление, как правило, не может быть оправдано.

Профессор А. Н. Трайнин еще в 1929 г. отмечал, что «закон не может предоставлять гражданам права входить в оценку распоряжения власти по существу: целесообразно оно или нет, вызывается ли обстоятельствами данного случая или нет и т. д. Единственное условие, которому должно удовлетворять обязательное к исполнению распоряжение власти, заключается в его формальной закономерности: действие представителя власти не должно выходить за пределы его компетенции; всякое действие за этими пределами в формальном смысле не есть уже правомерное действие»^[1221].

Дискуссионным в науке уголовного права остается вопрос о возможности необходимой обороны против общественно опасного бездействия.

Многие авторы отрицают такую возможность^[1222]. Но есть и специалисты, придерживающиеся противоположного мнения^[1223].

По мнению профессора Н. Н. Паше-Озерского, бездействие не создает состояния необходимой обороны, т. е. не является, строго говоря, посягательством как основанием такой обороны^[1224]. Посягательство – это активная (действие), а не пассивная (бездействие) форма поведения. Юридическим же фактом, порождающим право на необходимую оборону, являются только активные действия посягающего – противоправное нападение.

Однако, как было показано выше, было бы неправильным отождествлять понятия «общественно опасное посягательство» и «нападение».

Оборона возможна и против таких посягательств, которые не являются нападением (например, побег из-под стражи, уничтожение или повреждение имущества, незаконное пересечение границы и т. п.). Применительно к рассматриваемой проблеме в специальной литературе приводится гипотетический пример со стрелочником, который не желает переводить стрелку на железнодорожном полотне, что может вызвать крушение поезда. Для того, чтобы он перевел стрелку, к нему применяется насилие, оправдываемое состоянием необходимой обороны.

Хотелось в этой связи обратить внимание на предложение профессора В. И. Ткаченко, считающего, что причинение вреда лицу, обязанному и могущему действовать (как в ситуации с пресловутым стрелочником), но бездействующему, должно получить регламентацию в законе как самостоятельное обстоятельство, исключающее преступность деяния (принуждение к выполнению правовой обязанности)^[1225].

Однако, поскольку законодатель пока еще не признал принуждение к действию для выполнения правовой обязанности самостоятельным обстоятельством, исключающим преступность деяния, в подобных ситуациях, на наш взгляд, есть все основания говорить о том, что вред бездействующему причиняется в состоянии необходимой обороны, но не крайней необходимости, как в свое время полагали М. Д. Шаргородский и И. С. Тишкевич^[1226]. При крайней необходимости вред причиняется не источнику опасности, а третьим (посторонним) лицам.

Следует согласиться с мнением С. Ф. Милюкова, согласно которому даже законодательная реализация рассмотренного выше предложения В. И. Ткаченко полностью не снимет проблему необходимой обороны против преступного бездействия^[1227]. Дело в том, что для объективной стороны целого ряда преступлений характерно чередование активного и пассивного поведения преступников, да и само бездействие в юридическом смысле слова в отдельных случаях может проявляться и через активное поведение субъекта.

Таким образом, защита от преступного бездействия путем акта необходимой обороны вполне возможна.

Статья 37 УК РФ представляет собой универсальную основу для обороны от любых преступных посягательств. Допустима поэтому защита и против превышения пределов самой необходимой обороны, как и против любого другого криминального деяния, способного немедленно и неотвратимо причинить вред общественным отношениям^[1228]. В законе на этот счет не содержится никаких ограничений. Еще А. Ф. Кони писал о том, что «нет необходимой обороны против необходимой обороны, но есть и должна быть необходимая оборона против превышения необходимой обороны… Виновность одного не оправдывает несправедливости другого. Против этой несправедливости возникает самостоятельное право необходимой обороны»^[1229].

Допустима защита и против мнимой обороны. Н. Н. Турецкий приводит в этом отношении характерный пример. Пьяный юноша пристает к незнакомой женщине, уговаривая ее вступить с ним в половую связь. На ее крики о помощи внезапно появляется разъяренный муж и пытается ударить юношу ножом, несмотря на то, что последний никаких действий, свидетельствующих о намерении совершить изнасилование, не предпринимал (хотя до появления мужа вступить с женщиной насильственным путем в половую связь ему никто не мешал). В такой ситуации у сексуально озабоченного молодого человека появилось право на оборону даже путем причинения физического вреда посягающему на безопасность его жизни субъекту^[1230].

Анализ правоприменительной практики показывает, что обороняющимся обычно приходится защищаться от умышленных преступлений. Однако необходимая оборона допускается и от неосторожных преступлений.

Против этого выступает профессор В. И. Ткаченко. Он считает, что преступление как основание необходимой обороны может быть только умышленным и что «неосторожное деяние можно надежно остановить словом»^[1231]. В данном случае мы имеем дело с весьма умозрительной концепцией, с мифом о «респектабельном» правонарушителе^[1232]. Попробуйте «остановить словом» находящегося в состоянии пьяного куража водителя автомашины, идущего на обгон с грубым нарушением правил дорожного движения! Не каждому это удастся! А ведь преступные последствия, предусмотренные ст. 264 УК РФ, наступают в таких случаях именно по неосторожности.

Прав профессор С. Ф. Милюков, считающий возможной правомерную оборону как против невиновного причинения вреда (когда поведение субъекта носит объективно общественно опасный характер), так и тем более – против неосторожных преступлений, особенно в сфере эксплуатации и хранения источников повышенной опасности^[1233]. Как пишет В. В. Меркурьев, «для общества, по большому счету, одинаково полезна деятельность граждан, направленная на отражение как умышленных, так и неосторожных преступных посягательств»^[1234]. К тому же обороняющийся может и неверно оценивать субъективную сторону посягательства.

Признавая основанием необходимой обороны общественно опасное посягательство, закон не конкретизирует степень социальной опасности последнего и не дает ему правовой оценки.

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 августа 1984 г. № 14 «О применении судами законодательства, обеспечивающего право на необходимую оборону от общественно опасных посягательств» разъяснялось, что под общественно опасным посягательством, защита от которого допустима в соответствии с действующим законодательством, «следует понимать деяние, предусмотренное Особенной частью уголовного закона, независимо от того, привлечено ли лицо, его совершившее, к уголовной ответственности или освобождено от нее в связи с невменяемостью, недостижением возраста привлечения к уголовной ответственности или по другим основаниям.

Не может признаваться находившимся в состоянии необходимой обороны лицо, причинившее вред другому лицу в связи с совершением последним действий, хотя формально и содержащих признаки какого-либо деяния, предусмотренного уголовным законодательством, но заведомо для причинившего вред не представлявших в силу малозначительности общественной опасности»^[1235]. Совершение таких деяний не может служить основанием для применения необходимой обороны, поскольку признак общественной опасности посягательства отсутствует.

Пленум Верховного Суда СССР исходил из того, что необходимая оборона возможна лишь от таких общественно опасных деяний, которые предусмотрены уголовным законом и по объективным признакам соответствуют определенным составам преступлений^[1236]. Тем самым отрицалась допустимость необходимой обороны против административных правонарушений и других деяний непреступного характера.

Однако вопрос этот не так прост, как может показаться на первый взгляд. Конечно, было бы ошибочно считать любое незначительное правонарушение, хотя и обладающее определенной степенью общественной опасности, достаточным основанием для осуществления права на оборону. На практике это привело бы к оправданию многих случаев самоуправства, самосуда и других общественно опасных действий. Однако, с нашей точки зрения, неправильно было бы отрицать допустимость обороны против таких административных правонарушений, которые по своим объективным признакам стоят на грани с преступным посягательством, грозят немедленно, тотчас же перерасти в последнее и вызывают необходимость в экстренном пресечении. Таковыми могут быть некоторые случаи мелкого хулиганства, браконьерства, незаконной порубки деревьев и кустарников, нарушений правил безопасности движения и эксплуатации автомобильного, железнодорожного и водного транспорта, противопожарных правил и др.^[1237]

Известно, например, что мелкий хулиган, не получающий решительного отпора, наглеет, превращается в злостного хулигана, становится на путь совершения тяжких насильственных преступлений. В борьбе с хулиганством как раз и необходимы смелость, решительность, наступательность. К сожалению, это не всегда подкрепляется соответствующей направленностью судебной практики. Вот показательный пример.

Поздним летним вечером инженер Безгачев вместе со своей невестой Пахомовой возвращался из загородной поездки в Москву. Молодые люди стояли на платформе в ожидании поезда, когда к ним подошел находившийся в нетрезвом состоянии мужчина. Это был продавец одного из магазинов, пьяница и дебошир Цион. Он говорил что-то невнятное, взял Пахомову за руку и пытался обнять ее за талию. Безгачев резко оттолкнул Циона, от чего тот упал и, ударившись головой о ступени железобетонной лестницы, ведущей на платформу, получил закрытую черепно-мозговую травму, повлекшую смерть. Ждановский районный народный суд г. Москвы не нашел в действиях Безгачева признаков необходимой обороны, признал его виновным в неосторожном убийстве и приговорил к одному году лишения свободы условно. Кассационная инстанция оставила приговор в силе^[1238].

Судебные инстанции исходили при этом из того, что право на оборону возникает не во всех случаях защиты охраняемых законом благ от общественно опасного посягательства, а только тогда, когда налицо уголовно наказуемое деяние. Думается, что такое ограничение права на оборону не содействует созданию обстановки нетерпимости к нарушениям общественного порядка.

Разумеется, руководящие разъяснения Пленума Верховного Суда обязательны не только для судов, но и для других органов и должностных лиц, применяющих закон. Однако в случаях, подобных изложенному выше, надо исходить из другого указания Пленума в том же постановлении: «Состояние необходимой обороны наступает не только в самый момент общественного посягательства, но и при наличии реальной угрозы нападения»^[1239], т. е. решение этого вопроса связывать с таким рассматриваемым ниже условием правомерности акта необходимой обороны, как наличность посягательства.

Значительные споры вызывает также вопрос о допустимости защиты путем необходимой обороны чести и достоинства гражданина. И. И. Слуцкий, например, писал, что оборона против словесного оскорбления или оскорбления символическими жестами практически вряд ли возможна, поскольку в этом случае вместо необходимой обороны произойдет драка. По его мнению, «оборона… допустима только против тех оскорблений действием, которые одновременно являются посягательствами на телесную неприкосновенность человека»^[1240].

Думается, что в решении этого вопроса прав был В. Ф. Кириченко, автор первой в советской юридической литературе монографии о необходимой обороне. По его мнению, честь и достоинство следует защищать без каких-либо оговорок, поскольку в судебном порядке они могут быть восстановлены далеко не всегда^[1241]. Такое решение является тем более правильным в современных условиях с учетом возросшего чувства собственного достоинства российских граждан, в свете положений Конституции Российской Федерации, провозгласившей и гарантировавшей в ст. 45 уважение к личности, охрану ее прав и свобод.

Верховный Суд в ряде своих определений по конкретным делам допускает возможность необходимой обороны против оскорблений.

В определении судебной коллегии по уголовным делам Верховного Суда СССР по делу Прокопьева отмечается, например, что «действия лица, защищавшего честь и достоинство женщины, если при этом не нарушены пределы необходимой обороны, являются правомерными». Прокопьев судом первой инстанции был осужден за хулиганство. Ночью он вместе с женой, сестрой и другими лицами возвращался со свадьбы домой. На улице села им встретились находившиеся в нетрезвом состоянии Марченко, Глыга и Сафронов. Марченко и Глыга в циничной форме потребовали от Прокопьева «уступить на ночь» одну из шедших с ним женщин. Глыга при этом указал на сестру Прокопьева и, подойдя к ней, стал хватать ее за руку. Тогда Прокопьев кулаком ударил в лицо Глыгу. Марченко и Глыга набросились на Прокопьева и попытались его избить. Прокопьев для того, чтобы не подпустить их к себе, отскочил в сторону и обнажил складной нож, но присутствующие предотвратили драку. Отменяя приговор суда первой инстанции за отсутствием в действиях Прокопьева состава преступления, судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда СССР констатировала, что Прокопьев, защищая честь и достоинство жены и сестры, действовал в пределах необходимой обороны^[1242].

Не может быть признано находившимся в состоянии необходимой обороны лицо, которое намеренно вызвало, спровоцировало нападение, с тем чтобы использовать его как повод для совершения преступных действий, – например, учинения физической расправы над «нападающим». Это так называемая провокация обороны. Как отмечает академик B. Н. Кудрявцев, «за создание провоцирующей обстановки и наступившие последствия должно отвечать то лицо, которое умышленно создало их; оно не может оправдываться ссылкой на необходимую оборону»^[1243]. Оборона здесь отсутствует. Содеянное в таких случаях должно квалифицироваться на общих основаниях^[1244].

Требование отсутствия провокации со стороны «обороняющегося» прямо предусмотрено, в частности, в УК Андорры, Гватемалы, Гондураса, Греции, Самоа, Испании, Кубы, Никарагуа, Панамы, Перу, Сальвадора, Таджикистана, Узбекистана, Уругвая, Филиппин, Эквадора, а также в УК ряда штатов США^[1245]. Например, в Уголовном кодексе штата Нью-Йорк в статье 40 «Вовлечение в ловушку (entrament)».

Б) Посягательство должно быть наличным, т. е. начавшимся (или близким к началу) и еще не окончившимся. Оно должно обладать способностью неминуемо, немедленно причинить общественно опасный вред.

Признак наличности посягательства определяет пределы необходимой обороны во времени – начальный и конечный моменты общественно опасного посягательства, в рамках которых возможна правомерная оборона. О том, что наличность посягательства является характерным признаком нападения, создающего право обороны, в силу чего оборона становится необходимой и притом именно в данное время, в данном месте и при данных условиях, писал еще профессор Н. С. Таганцев^[1246].

Наличным признается такое посягательство, которое уже осуществляется или непосредственная угроза осуществления которого настолько очевидна, что ясно, что посягательство может тотчас же, немедленно осуществиться. О последнем могут свидетельствовать конкретная угроза словами, жестами, демонстрация оружия и прочие приемы устрашения. При определении наличности нападения, таким образом, принимается во внимание поведение посягающего, в частности, характер и интенсивность его действий, дающих обороняющемуся основание воспринимать данную угрозу как реальную^[1247]. Непринятие предупредительных мер в таких случаях ставит лицо в явную, непосредственную и неотвратимую опасность. Образно и не без иронии об этом говорили еще Воинские артикулы Петра I: «не должен есть от соперника себе перваго удара ожидать, ибо через такой первый удар может тако учинится, что и противится весьма забудет»^[1248].

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 августа 1984 г. № 14 «О практике применения судами законодательства о необходимой обороне» указывается, что «состояние необходимой обороны наступает не только в самый момент общественно опасного посягательства, но и при наличии реальной угрозы нападения»^[1249]. По своему содержанию такая угроза должна быть серьезной, а по внешнему выражению – непосредственной, не оставляющей сомнения в реальности ее осуществления^[1250].

Решение вопроса о наличности посягательства должно быть основано на объективных данных о том, что общественно опасное посягательство уже началось либо непосредственно предстоит^[1251]. При этом учитывается совокупность всех объективных обстоятельств конкретного дела (в том числе данных о личности нападающего, месте, времени и обстановке события), а также субъективное восприятие их защищающимся.

Примером такого посягательства является следующий случай из судебной практики.

80-летний ветеран войны Г., житель одного из поселков Липецкой области, неоднократно подвергался посягательствам со стороны местных воров и грабителей. Этому способствовало, в частности, то, что жил он с женой и тещей на краю поселка, рядом с лесом, и помощи ему ждать было не от кого. Однажды он вступил в схватку с грабителем и едва не был убит: получил скользящий удар лезвием топора по голове. С целью обороны Г. купил тульскую двустволку 16-го калибра.

В первый день весны 2004 г., ближе к ночи, в домике, где проживал Г., сработала сигнализация. Г. проснулся, кое-как оделся, схватил ружье и выбежал из дома. Увидев, что в сарай, где он держал коз, лезут двое, Г. крикнул: «Стрелять буду!» и выстрелил в воздух. Один из преступников бросился бежать, а другой с металлическим прутом в руке, пошел на старика: «Давай стреляй!». Вел он себя крайне агрессивно, видимо, был пьян. Отражая посягательство с его стороны, Г. прицелился ему в ногу и выстрелил. Тот упал. Оказалось, что заряд попал ему в пах. Г. вызвал «скорую помощь», но к приезду врачей раненый преступник умер. Им оказался местный житель, 37 лет от роду, безработный, разведенный, сильно пьющий, склонный к агрессии по любому поводу^[1252].

В данном случае мы имеем дело с классическим случаем необходимой обороны от общественно опасного и наличного посягательства. Посягательство на имущество Г. переросло в непосредственную угрозу посягательства на его жизнь и здоровье. Оно могло тотчас же, немедленно осуществиться. Покушение на кражу здесь переросло в разбой. Непринятие мер защиты в такой ситуации ставило жизнь и здоровье в явную неотвратимую опасность (на старика нападал относительно молодой, здоровый, агрессивно настроенный пьяный мужчина, вооруженный железным прутом). Пределы необходимой обороны превышены не были. По результатам предварительного следствия уголовное дело было прекращено производством за отсутствием в действиях Г. состава преступления. Действовал он правомерно.

Вопрос о начальном моменте общественно опасного посягательства, порождающего право на необходимую оборону, в юридической литературе достаточно дискуссионен. Некоторые авторы решение этого вопроса пытаются привязать к учению о стадиях преступной деятельности. Профессор В. Ф. Кириченко, например, считал, что лишь с момента покушения на преступление возникает право на оборону, приготовительные же действия не могут считаться нападением, поскольку они не создают непосредственной опасности нарушения правоохраняемых интересов^[1253]. Такова по сути дела позиция профессора А. А. Пионтковского, считающего недопустимой оборону против подготовляемого или предполагаемого нападения^[1254]. Иной позиции придерживался профессор Н. Н. Паше-Озерский, полагая, что необходимая оборона возможна не только против самого преступного деяния, но и против покушения на него, а равно и против приготовления, поскольку таковое, очевидно, угрожает перейти в покушение и далее в оконченное преступление^[1255]. По мнению профессора А. Н. Попова, «именно стадия приготовления и образует понятие, которое именуется „реальная угроза посягательства“»^[1256]. Но стадия приготовления с точки зрения близости к стадии покушения может быть разной. Поэтому А. Н. Попов стадию приготовления условно подразделяет на стадии «раннего» и «позднего» приготовления. «На стадии раннего приготовления, – пишет он, – отсутствует реальная угроза нападения, поскольку между приготовительными действиями и последующей стадией покушения может быть значительный промежуток времени. Стадия позднего приготовления характеризуется тем, что виновный уже реально готов перейти к стадии покушения, но еще не сделал этого в силу того, что необходимо предпринять последнее усилие, например, необходимо поближе подойти к потерпевшему для нанесения удара»^[1257]. Право на необходимую оборону возникает, по мнению А. Н. Попова, лишь на так называемой стадии «позднего приготовления», ибо только применительно к этой стадии можно говорить о «реальной угрозе посягательства»^[1258].

На наш взгляд, следует согласиться с В. В. Ореховым в том, что эта дискуссия во многом носит умозрительный характер^[1259]. Пленум Верховного Суда вовсе не связывает начальный момент обороны со стадиями развития умышленной преступной деятельности. Он обозначает лишь один критерий в качестве начального момента возникновения состояния необходимой обороны, а именно – «наличие реальной угрозы нападения».

Прав Н. С. Таганцев, утверждавший, что все предпринимавшиеся в рамках доктрины уголовного права попытки установить юридически определенный момент в развитии преступного посягательства, с которого начинается право обороны, оказались несостоятельными^[1260]. Этот выдающийся дореволюционный правовед предлагал судить о наличности посягательства исходя из особенностей каждого конкретного случая («сообразно с обстоятельствами данного дела»), т. е., как отмечает А. Н. Попов, признавал наличность посягательства вопросом факта, который необходимо устанавливать, но которому трудно дать четкую, определенную дефиницию, годную на все случаи жизни^[1261].

Нельзя не согласиться с мнением С. Ф. Милюкова о том, что современная криминологическая обстановка в России требует «коренного пересмотра устоявшихся стереотипов и расширения временных рамок наличности в сторону более раннего принятия оборонительных мер»^[1262].

Разумеется, против посягательства, которое не является наличным, а возможно лишь в отдаленном будущем, необходимую оборону применять нельзя. Посягательство должно существовать во временных рамках, в течение которых только и возможна необходимая оборона.

Посягательство не является наличным в тех случаях, когда оно закончилось, и опасность уже не угрожает. Момент фактического окончания общественно опасного посягательства является конечным моментом необходимой обороны. При этом моментом окончания преступления следует считать момент не юридического, а именно фактического окончания преступления, когда уже отпадает опасность причинения вреда правоохраняемым интересам^[1263].

В случае завершения посягательства нападающим, право на необходимую оборону теряется.

Овсянников, молодой человек спортивного телосложения, быстрым шагом шел по улице Санкт-Петербурга по направлению к метро. Ему навстречу двигалась группа молодых людей, которые, смеясь и куражась, «задирали» прохожих. Когда Овсянников поравнялся с этой группой, проходя мимо, он неожиданно получил сильный удар кулаком в лицо. От удара Овсянников на некоторое время потерял сознание, а придя в себя, обнаружил, что группа молодых людей, громко засмеявшись, направилась дальше. В один прыжок Овсянников догнал своего «обидчика» и ударил его кулаком по голове, причинив смертельное повреждение^[1264].

В данном случае посягательство уже закончилось, поэтому Овсянников потерял право на необходимую оборону. Как указывал еще Н. С. Таганцев, в таких случаях «удар, нанесенный обидчику, будет отплатой, а не обороной»^[1265]. Однако, несомненно, Овсянников в момент нанесения им удара находился в состоянии сильного душевного волнения, вызванного противозаконным насилием со стороны потерпевшего.

Другой показательный в этом отношении пример.

К. и А. несколько дней вместе пьянствовали, а затем поссорились. Воспользовавшись тем, что А. лег отдыхать, озлобленный на него К. пытался подкрасться к нему и ударить его топором. Но А. заметил это и, будучи физически сильнее К., отнял у него топор, повалил его на пол и несколькими ударами лезвия топора по голове убил. Из материалов дела видно, что обезоруженный и лежавший на полу К. уже не представляя опасности для А., но последний убил его, мстя за покушение. Ростовский областной суд не учел эти обстоятельства дела, переквалифицировав содеянное А. со ст. 102 п. «и» на ст. 105 УК РСФСР (ныне – ч. 1 ст. 108 УК РФ), ошибочно расценив его действия как убийство при превышении пределов необходимой обороны. Ввиду неправильного применения уголовного закона судебная коллегия по уголовным делам Верховного Суда РСФСР по протесту прокурора приговор отменила и возвратила дело на новое судебное рассмотрение. При новом рассмотрении дела А. осужден за убийство при отягчающих обстоятельствах^[1266].

В постановлении Пленума Верховного Суда СССР от 16 августа 1984 г. указывается: «Действия оборонявшегося, причинившего вред посягавшему, не могут считаться совершенными в состоянии необходимой обороны, если вред причинен после того, как посягательство было предотвращено или окончено и в применении средств защиты явно отпала необходимость. В этих случаях ответственность наступает на общих основаниях. В целях правильной юридической оценки таких действий подсудимого суды с учетом всей обстановки происшествия должны выяснять, не совершены ли им эти действия в состоянии внезапно возникшего сильного душевного волнения, вызванного общественно опасным посягательством»^[1267]. В том же постановлении подчеркнуто, что переход оружия или других предметов, использованных при нападении, от посягающего к обороняющемуся сам по себе не может свидетельствовать об окончании посягательства.