Текст книги "Избранные труды"

Автор книги: Эдуард Побегайло

сообщить о нарушении

Текущая страница: 29 (всего у книги 82 страниц)

Это блестяще показал в одной из своих последних работ украинский криминолог А. Ф. Зелинский. Он отмечает, что существует категория ситуационных преступлений, которые совершаются неожиданно не только для окружающих, но и для самого правонарушителя. Поскольку в психологическом плане такое противоправное поведение представляет собой чаще всего реакцию на внешние воздействия в широком их понимании, А. Ф. Зелинский назвал такие преступления реактивными. Энергетическим источником мотивации реактивного криминального поведения почти полностью являются эмоции – влечение, желание, страсть. Они не всегда адекватно отражаются в сознании. Выбор способа действий при этом всегда соответствует неосознаваемой фиксированной установке и вытесненным в подсознание привычкам и автоматизмам^[526].

Реактивные преступления А. Ф. Зелинский подразделяет на три вида: импульсивные, привычные, ситуационные. Первые два отличаются минимальной осознанностью и максимальной зависимостью от внутренних импульсов. Поражающие своей нелепостью импульсивные преступления автор называет парадоксальными, «поскольку они не поддаются логическому, психологическому и вообще какому-либо объяснению, кроме того, какое давал 3. Фрейд: у каждого из людей в глубине его психики таится зверь сладострастия и зверь агрессии, то самое „Оно“, сравниваемое с необъезженной лошадью. Благоразумному всаднику („Я“), вооруженному правосознанием и совестью („Сверх-Я“) не всегда удается совладать с ним»^[527].

Близко к позиции 3. Фрейда примыкает понимание феномена агрессии у Карла Юнга, основоположника так называемой «аналитической» или «глубинной» психологии. В числе архетипов^[528], составляющих предложенную им модель личности, выделяется «Тень» – генетически унаследованное человеком от архаического прошлого темное, примитивное, докультурное, животное, отвергнутое индивидуальным «Я» и оттесненное в область бессознательного, где оно складывается в «анти-Я», «не-Я», своеобразного темного двойника «Я»^[529]. Каждый человек имеет свою «Тень», которая отчасти состоит из родовых низменных животных влечений, вытесненных из сознания культурой, а отчасти возникает в результате индивидуальных вытеснений установок и чувств, отвергаемых сознательным «Я». По словам К. Юнга, «это то, чем человек не желает быть»^[530], воплощение того, чего каждый человек боится и что он презирает в себе^[531]. «Тень» олицетворяет все темные стороны человеческого «Я» («Ego»). Архетипическую «Тень» можно сравнить с «Танатосом», инстинктом, или влечением, к разрушению и смерти. Именно «Тень» ответственна за все агрессивные проявления и деструктивные тенденции. Агрессивность основана на инстинктах и влечениях архетипа «Тени».

Этот архетип, как отмечает исследователь творчества Юнга В. А. Бачинин, «своеобразный резервуар всего докультурного, „зверочеловеческого“, угрожающего основам духовности, нравственности и правопорядка. Он проявляется как тяготение человека к запретному, преступному. Традиционное религиозное сознание издавна оценивало его силу как дьявольское наваждение»^[532]. В глубинах бессознательного дремлет память о диком, первобытном прошлом, и для этой дремлющей энергии наиболее предпочтительными формами разрядки являются борьба, насилие, разрушения^[533].

Разумеется, насилие и агрессия – это феномены, не отвечающие сознательным идеалам подавляющего большинства индивидов и социальных групп. Агрессивные влечения в числе других неприятных и безнравственных аспектов нашего «Я» мы предпочитаем считать как бы не существующими в нас или не влияющими на наше поведение^[534]. Агрессию, равно как и все, что кажется нам неприемлемым, мы в себе подавляем, вытесняем из нашего сознания, но она, «переходя на нелегальное положение», вовсе не исчезает. Агрессия принимает примитивные, варварские формы, не реализуемые до поры до времени.

Карл Юнг писал, что «Тень» часто проваливается в бессознательное или активно и безжалостно вытесняется, чтобы поддержать ханжескую благопристойность нашего иллюзорного совершенства^[535]. Но вытеснение стремлений за пределы сознания не препятствует их существованию и активности. Будучи вытеснена или отрицаема, психическая «Тень» продолжает работать «за сценой».

Чем больше тот или иной человек зависит от других людей, тем больше латентной агрессии в нем скапливается^[536]. Понятно, что когда накапливается достаточное количество агрессивно-деструктивной энергии, может произойти взрыв, причем главная опасность инстинктов агрессии состоит в их спонтанности, независимости от внешних раздражителей.

В индивидуальной и общественной психике на уровнях сознания и бессознательного всегда хранится вековой опыт прошлых применений насилия, начиная с самых древних, первобытных людей. Информация о подобном опыте, очевидно, сохраняется на биологическом уровне и, конечно, в коллективном бессознательном^[537]. С полным основанием Ю. М. Антонян применительно к негативной, разрушительной агрессии говорит, например, об «архетипе Каина»^[538]. Чем, в частности, можно объяснить феномен, когда разные люди, представители различных стран и культур, практически одинаково агрессивно реагируют на сходные криминогенные ситуации? В таких случаях «автоматически включаются соответствующие агрессивные механизмы, эффективность действия которых зависит не только от объективного содержания внешних ситуаций, но и субъективного восприятия их действующим субъектом, группой или организацией»^[539].

Насильственный опыт поведения человека формируется с первых дней его жизни. Как справедливо отмечает Л. В. Кондратюк, «приходя в этот мир, человек еще до всякой индивидуальной социализации представляет собой отнюдь не tabula rasa (чистая доска. – лат), но существо, наполненное: а) закодированными в структурах психики элементами духовного „наследования“; б) вытесненными в подсознание элементами перинатальных^[540] эмоций и переживаний. Не с нуля, но обладая определенным душевно-духовным потенциалом, личность начинает свой процесс вживания в общество, процесс социализации»^[541].

Итак, с позиций классического психоанализа и глубинной психологии, агрессия является врожденным инстинктом человека. Она генетически обусловлена и запрограммирована его животным происхождением, его биологическими задатками. Насилие – неотъемлемая черта человека, связанная с его архетипической «тенью», «внутренним убийцей и самоубийцей»^[542]. «Индивидуальное насилие присуще человеческому естеству… – указывает английский антрополог Р. Ардри. – Мы – люди – всегда были опасными животными»^[543].

Значительный интерес в рассматриваемом плане представляет социобиологическая теория деструктивности Эриха Фромма^[544]. В своих исследованиях он исходит из тезиса о первичности психических процессов, которые во многом определяют структуру социальных проявлений. Фромм, как и другие психоаналитики, полагает, что «человек обладает потенциалом разрушающего насилия»^[545]. Однако речь у него идет не об обособленности, внесоциальном индивиде, а о человеке, включенном в реальную социальную жизнь. Существенное внимание Фромм уделяет социально-психологическим аспектам человеческого поведения, социологическим проблемам.

Фромм критикует тезис о том, что агрессивное поведение людей имеет генетические корни, запрограммировано в человеке и носит преимущественно инстинктивный характер. Так называемая «доброкачественная» агрессия, действительно, в значительной мере восходит к миру человеческих инстинктов. Однако «злокачественная» агрессивность коренится в человеческом характере, в человеческих страстях. Деструкция^[546] социальных отношений, по Фромму, порождена ситуацией, когда человек сталкивается с невозможностью реализовать свои потребности, в результате чего возникают деформированные стремления и влечения.

В психике каждого человека тенденция жизни (биофилия) противостоит приверженности смерти (некрофилия). Здесь мы видим отголосок той драмы между Эросом и Танатосом, о которой писал 3. Фрейд. Конкретный индивид оказывается ближе то к одному, то к другому полюсу. Иначе говоря, он может стать биофилом или некрофилом^[547].

Врожденной для всех живых существ, по Фромму, является тяга к жизни, интенсивное побуждение сохранить свое существование. В этом суть глубинной жизненной ориентации биофила. Антиподом биофила является некрофил. Его жизненную ориентацию характеризует страсть к уничтожению, разрушению всего живого. Он стремится построить жизнь по законам смерти. Это проявляется в повышенной агрессивности, немотивированной жестокости, дистрофии нравственных чувств. Основные установки некрофила выражаются в поклонении силе, потребности убивать, влечении ко всему мертвому и грязному, садизме, желании превратить органическое в неорганическое^[548]. Некрофил лишен человечности как в естественном, природном, так и в духовном смысле.

Фромм отмечает, что абсолютно (полностью) некрофильские характеры встречаются сравнительно редко, представляя собой сугубо психопатологические феномены. Чаще всего встречаются случаи смешения биофильских и некрофильских наклонностей с доминированием последних^[549]. Решающую роль в детерминирующем воздействии некрофильских наклонностей на поведение человека играет целый ряд психологических и социокультурных факторов.

Фромм пишет: «Вряд ли нужно особо напоминать, что патологически некрофильские личности представляют серьезную опасность для окружающих… Из их рядов выходят палачи и убийцы, террористы и заплечных дел мастера»^[550].

К формам проявления злокачественной агрессии относится также садизм, одна из самых тяжелых разновидностей деструктивного поведения. Фромм видит его сущность в жажде неограниченной, абсолютной власти над живыми существами^[551]. Цель садиста состоит в том, чтобы заставить это существо страдать, испытывать унижение, боль, муку, чтобы стать его повелителем, господином, богом, превратить его в подобие вещи, позволяющей делать с ней все, что угодно ее хозяину^[552].

По мнению Фромма, садизм – это злокачественное образование внутри человеческой психики, которое калечит личность садиста, делает его моральным уродом и преступником. В обыденной жизни садисты, как правило, несостоятельные, духовно нищие, немощные, ничтожные люди. Однако через ощущение абсолютной власти над другим, еще более слабым существом их социальная ущербность заслоняется иллюзией всемогущества. Насилие над более слабыми дает им возможность компенсировать свою ничтожность.

Фромм утверждает, что существуют не только садистские личности, но и садистские общественные системы, для членов которых характерны супер-агрессивность, воинственный дух, жестокость, коварство, разрушительные наклонности. Такие деструктивные общества практикуют системное насилие и в массовом масштабе воспроизводят особо опасных преступников. «Среди нас, – пишет он, – живут тысячи Гиммлеров (речь идет о садистских личностях типа известного нацистского преступника Генриха Гиммлера. – Э. 77.)… Но когда силы разрушения и ненависти грозят поглотить все общество, такие люди становятся особо опасными. Ведь они всегда готовы быть для правительства орудием ужаса, пыток и убийств»^[553].

Определенный интерес для исследователя проблем деструктивного агрессивного поведения представляют и взгляды Альфреда Адлера, одного из создателей своеобразного направления в психоанализе – так называемой индивидуальной психологии. Адлер обогатил психоанализ такими идеями, как «комплекс неполноценности», «компенсация и сверхкомпенсация», «воля к власти».

Комплекс неполноценности – это психопатологический синдром и одновременно особая форма мироощущения и поведения отдельных индивидов. Он заключается в стойкой уверенности человека в собственной неполноценности как личности. Формируемое еще в раннем детстве «чувство неполноценности» вызывается естественным для каждого ребенка переживанием ощущения своей недостаточности. Последнее возникает из-за различных неблагоприятных внешних условий и оказывает исключительное влияние на формирование и всю жизнедеятельность личности. Позднее это чувство вытесняется в бессознательное.

Для человека, страдающего от ощущения своей неполноценности, на начальных этапах жизни характерно неумение адаптироваться к окружающей обстановке. Такой человек социально неприспособлен, неуверен в себе, в своих действиях, склонен винить в своих неудачах других. По словам Адлера, «преступники, например, всегда винят других и при этом оправдывают себя»^[554].

Парадоксальным является то обстоятельство, что комплекс неполноценности зачастую переходит в комплекс превосходства. Согласно Адлеру, основным фактором развития личности следует считать наличие конфликта между чувством неполноценности и порожденным им стремлением к превосходству, власти; чувство ущербности, с одной стороны, непременно ведет к поиску возможных путей компенсации, а с другой, препятствует достижению успеха и ослабляет уверенность в собственных силах. Стремление человека преодолеть чувство неполноценности часто приводит к неадекватным действиям с его стороны. Некоторых индивидов оно толкает на антисоциальные поступки и преступления, обусловленные чувством протеста, жаждой избавления от своего зависимого положения. Резкое противоестественное превращение одного комплекса в другой, особенно характерное для людей с порочными наклонностями, стимулирует проявление жестокости, злобы, агрессивности с их стороны («псевдокомпенсацию»). В ходе этого процесса «установки и цели, бывшие социальными, – по словам А. Адлера, – превращаются в антисоциальные». Социальная неприспособленность, неуверенность в себе сменяется искаженным стремлением самоутвердиться любой ценой. Инстинкт превосходства, стремление возвыситься над другими, подчинить их себе становится определяющей внутренней силой индивида, главным источником его поведенческой мотивации. Чем глубже было ощущение неполноценности в прошлом, чем больше индивид был подавлен и унижен, тем сильнее его протест, его озлобленность против людей и всего общества^[555].

Комплекс неполноценности, таким образом, порождает нравственную ущербность индивида, его антисоциальную направленность и устойчивость последней. В основе всего этого, по Адлеру, лежит жажда власти. Когда стремление к власти становится очень сильным, оно выливается в злобу и мстительность^[556]. Такую патологию личности Адлер объяснял ее неспособностью к социальной кооперации, человеческому единению.

Итак, одни люди испытывают необходимость властвовать, навязывать свою волю, в то время как другие довольствуются тем, что подчиняются. Во взаимоотношениях подчиняющего и подчиненного отчетливо выявляются две тенденции, которые Адлер называет чертами характера агрессивной природы и чертами характера неагрессивной природы^[557].

Среди черт характера агрессивной природы Адлер отмечает тщеславие, ревность, зависть, жадность, ненависть, вспыльчивость, мстительность. Все эти аспекты человеческой психологии замешаны преимущественно на чувстве враждебности к окружающим. Они подчиняются одной стратегии: неукоснительно поддерживать чувство превосходства.

Истоки такой ошибочной компенсации («псевдокомпенсации»), по Адлеру, обнаруживаются в детстве, в его неблагоприятных условиях. И здесь следует, прежде всего, остановиться на криминологически важном феномене – «пренебрегаемый, или отвергаемый ребенок». В последние годы повышенный интерес к этой проблеме проявляют видные отечественные криминологи (Ю. М. Антонян, Е. Г. Самовичев и др.).

Суть проблемы состоит в том, что некоторые родители, в первую очередь матери, не уделяют своим детям того внимания и душевного тепла, в которых дети так нуждаются. В результате они чувствуют себя отвергнутыми, нелюбимыми, незащищенными, постоянно переживают чувства вины и страха.

Пренебрегаемый ребенок никогда не знал, что такое любовь, душевная близость. Люди были холодны к нему. Он думает, и не без оснований, что они всегда будут холодны, что доверять никому нельзя. Сам он не способен к любви и дружбе. Он думает, что эти чувства вообще не существуют^[558]. Психологическое отчуждение, таким образом, превращается в отчуждение социальное^[559]. На этой основе возникает стойкая установка на деструктивное агрессивное поведение.

Как отмечает современный немецкий психоаналитик Петер Куттер, «предыстория делинквентного поведения… драматична: делинквентных людей не любили в детстве. По меньшей мере, на них не обращали внимания, их воспитание „запускали “, эти люди переживали экстремальное состояние „недостатка“, дефицита общения и внимания со стороны взрослых. Трагическое последствие этого – острый дефицит в душевных структурах»^[560].

Положение усугубляется, если к этому, что бывает довольно часто, присоединяются дополнительные травматизации: с детьми жестоко обращаются, нередко применяя телесные наказания, или они воспитываются в условиях душевной жестокости и безразличия. Такая ситуация особенно характерна для жизни социальных «низов», стиль воспитания в которых тесно связан с наказанием. Это не может не иметь существенного криминогенного значения. «Ребенок, выросший в подобной среде, – продолжает П. Куттер, – вряд ли научится чему-то другому, кроме как знанию о наказаниях или жестоком обращении. Подобный опыт „жертвы“, пострадавшего, распространяется от него в дальнейшем на других людей. Происходит типичная „идентификация с агрессором“… когда насильник проделывает со своими жертвами все то, что проделывали над ним самим в его детстве»^[561].

По наблюдениям Ю. М. Антоняна, у насильственных преступников в детстве складывалась такая ситуация: властная, строгая, неласковая мать и слабохарактерный, безвольный отец, к тому же постоянно пьющий^[562]. Если человек с детских лет видит не ласку и заботу, а грубость и насилие, «он, во-первых, воспринимает последние в качестве вполне допустимых форм поведения; во-вторых, у него формируется установка на защиту от постоянно ощущаемой угрозы»^[563]. Такая установка носит ярко выраженный агрессивный характер.

Взрослея и пытаясь обрести психологический комфорт, подросток начинает искать его в неформальных группах сверстников, часто создающихся на антиобщественной основе и обычно состоящих из таких же отвергнутых детей. Они ищут и находят в этих объединениях коллективного отца, которого не смогли обрести в собственной семье^[564]. При этом они быстро попадают под негативное влияние различного рода «уголовных авторитетов».

Помимо рассмотренных выше психоаналитических подходов к изучению механизмов агрессивного поведения личности, большой интерес представляет также исследования данной проблемы сторонниками бихевиористского направления и, в частности, разработанная в рамках этого направления теория «фрустрация – агрессия», основоположником которой по праву считается американский психолог Джон Доллард.

Фрустрационная теория исходит из постулата, что агрессивное поведение обусловлено особым состоянием психики человека, возникающим вследствие непреодолимых препятствий на пути к осуществлению его планов и целей.

Фрустрация – конфликтное эмоциональное состояние, вызванное непреодолимыми для данного индивида трудностями, препятствиями к достижению цели, крушением планов, крахом надежд, переживанием крупной неудачи. Она является непосредственной причиной агрессивного посягательства на источник фрустрации (фрустратора), а порой и на объекты, к возникновению фрустрации непричастные. В первом случае агрессия в отношении непосредственных источников фрустрации носит враждебный характер, враждебные мотивы рождаются на основе индивидуальных потребностей в безопасности, самоуважении, самоутверждении и реализуются путем причинения жертве вреда или ее уничтожения. Во втором – психологическим механизмом агрессии выступает вызванное стремлением снять психическое напряжение смещение насилия на людей, которые вообще непричастны к возникновению фрустрации. Достаточно того, что они оказались рядом в то время, когда фрустрированный субъект находился в агрессивном состоянии.

Следует иметь в виду, что теория фрустрации – агрессии в основном предназначена для объяснения эмоциональной враждебной агрессии, побуждаемой злостью, гневом и являющейся самоцелью, в отличие от так называемой инструментальной агрессии, служащей средством достижения какой-либо иной цели^[565].

Было бы преувеличением говорить, что фрустрация всегда ведет к агрессии, что фрустрация – ее единственная причина. Существуют иные факторы, определяющие, будет ли фрустрированный человек вести себя агрессивно или нет, и существуют иные причины агрессии^[566].

Тем не менее теория фрустрации – явления, по понятным причинам получившего в последние годы широкое распространение среди населения России, – многое объясняет в этиологии криминальной агрессии.

Фрустрация усиливается, когда цель близка, но продвижение к ней внезапно приостановлено. Еще более возрастает фрустрация, если препятствия к достижению цели возникают для индивида неожиданно или выглядят нелегитимными^[567]. Сила порождаемой фрустрацией стимуляции к агрессии прямо пропорциональна степени удовлетворения, которое фрустрированный индивид предвосхищал и не получил^[568].

Конечно, у индивида помимо агрессии могут быть и другие способы реагирования на фрустрации. Агрессивный драйв^[569] может, например, подавляться угрозой наказания. Однако если фрустрация постоянная, то альтернативные тенденции будут ослабевать, а агрессивные усиливаться; следовательно, вероятность открытой агрессии будет повышаться.

Результатом фрустрации может быть чувство злобы, аккумуляция предельной напряженности и агрессивности. Не случайно это психологическое состояние сравнивают с «паровым котлом»: фрустрация может получить разрядку в любой момент, и такой эмоциональный срыв иногда выливается в насильственные преступные действия.

Разумеется, агрессивность, порожденная фрустрацией, выражается не только в делинквентных формах поведения. Многое здесь зависит от личностных качеств индивида. Как отмечает американский психолог Абрахам Маслоу, «здоровая агрессивность принимает форму силы воли и самоутверждения. Агрессивность нездорового человека, неудачника или эксплуатируемого человека, скорее всего, примет форму злобы, садизма, стремления к слепому разрушению, доминированию жестокости»^[570].

Теорий, связывающих агрессию с явлением фрустрации, слишком много, их невозможно рассмотреть в рамках одной статьи. Остановимся на взглядах еще одного из ведущих современных исследователей в области психологии агрессии – Леонарда Берковица^[571]. В схему «фрустрация – агрессия» он ввел две переменные: негативные эмоции (негодование, злость, гнев) как побудительный компонент и раздражители, «запускающие» агрессивную реакцию. По Берковицу, фрустрация лишь продуцирует тенденцию к агрессии, однако главный подстрекатель агрессивных склонностей – это негативный аффект, возбуждающий стремление к борьбе или к бегству^[572].

Аффект, содержанием которого является эмоция гнева^[573], возникает, когда достижение целей, на которые направлены действия субъекта, блокируется. Однако эта эмоциональная реакция создает только потенциальную готовность к агрессии, сам по себе гнев не ведет к агрессивному поведению. Для этого необходимы адекватные ему пусковые раздражители, которые путем размышления связываются субъектом с причиной фрустрации, иными словами, пусковой механизм агрессии зависит от интерпретации индивидом фрустрирующей ситуации^[574].

Л. Берковиц считает, что у сильно фрустрированных индивидов агрессивное побуждение ослабевает только при нанесении ответного ущерба фрустратору По его мнению, безуспешность таких попыток сама по себе создает фрустрацию, которая усиливает стремление действовать еще более агрессивно^[575].

Одной из современных концепций агрессии в рамках бихевиористского подхода является теория социального научения, предложенная Альбертом Бандурой^[576]. Агрессия понимается им как результат научения посредством наблюдения. Агрессивную манеру поведения мы усваиваем, наблюдая за действиями окружающих и отмечая последствия этих действий.

По мнению Бандуры, повседневная жизнь постоянно демонстрирует нам модели агрессивного поведения в семье, субкультуре и средствах массовой информации^[577]. Такую модель поведения мы и перенимаем. И наш собственный опыт, и наблюдение за успехами других людей убедительно демонстрируют нам, что агрессия иногда приносит определенную выгоду.

В настоящей статье мы уделили основное внимание психоаналитическому подходу к исследованию механизма криминальной агрессии. Это объясняется рядом обстоятельств. Одно из них заключается в том, что советская психологическая наука, да и криминология, долгое время категорически отвергавшие психоанализ, оказались не вполне готовы ответить на вопросы, неотвратимо поставленные жизнью, а именно в психоанализе содержатся положения, позволяющие лучше разобраться во многих насущных реалиях. Теории 3. Фрейда и К. Юнга, их концепции бессознательного по-прежнему служат отправной точкой для всех теорий, изучающих инстинкты и влечения, гнездящиеся в «преисподней сознания» и лежащие в основе деструктивного агрессивного поведения. Они, в частности, весьма плодотворны в объяснении механизма импульсивных иррациональных насильственных посягательств, получивших в последнее время широкое распространение. Остальные рассмотренные концепции, преимущественно социально-психологического плана, включая и бихевиористские подходы, не исключают друг друга и более близки методологическим позициям отечественных криминологов и психологов.

Каждая из рассмотренных концепций, несмотря на очевидно спорные моменты, в той или иной степени выдержала проверку временем и содержит немало рациональных зерен. Их надо отделить от плевел и использовать в интересах дела. Именно поэтому мы ратуем за интегративный подход к изложенным здесь воззрениям о психологической природе и механизмах агрессивного криминального поведения.

Понятие организованной преступности и совершенствование уголовного законодательства в сфере борьбы с ней^[578]

Теоретические исследования проблем организованной преступности еще только развертываются. До сих пор не удалось выработать четкого понятия организованной преступности, выделить определяющие свойства и признаки этого явления, его специфические особенности и черты.

В настоящее время под организованной преступностью понимается преступность групповая. Это, конечно, неверно. По нашему мнению, организованная преступность – это обладающая высокой степенью общественной опасности форма социальной патологии, выражающаяся в постоянном и относительно массовом воспроизводстве и функционировании устойчивых преступных сообществ (преступных организаций). Среди наиболее типичных признаков организованной преступности обычно называют: участие значительного числа лиц; устойчивость криминальных связей между членами групп; наличие специфических форм и правил поведения в среде ее функционирования; специализацию преступной деятельности; ее предумышленный и заранее спланированный характер; иерархическую структуру преступных групп и распределение ролей их участников; систематический преступный бизнес (промысел); межрегиональные связи; стремление к концентрации и монополизации отдельных видов преступной деятельности^[579]; повышенную конспиративность; коррумпирование представителей власти и т. д. Этими признаками организованная преступность отличается от обычной групповой, в которой также встречаются достаточно устойчивые организованные объединения.

В специальной литературе можно встретить и более узкое понимание рассматриваемого феномена. Так, Ю. М. Антонян и В. Д. Пахомов полагают, что организованную преступность как «новое системное качество» образует сращивание крупных расхитителей, коррумпированных бюрократов и общеуголовных преступников, их триединство^[580]. Такова же, по существу, и позиция А. И. Гурова, который с учетом названного обстоятельства считает ошибочным деление организованной преступности на относящуюся к линиям уголовного розыска и БХСС^[581]. Полностью согласиться с такой трактовкой нельзя.

Нередко приходится сталкиваться с деятельностью устойчивых преступных сообществ, состоящих либо только из гангстеров-уголовников, либо только из расхитителей и взяточников, где такое «сращивание» не наблюдается.

Полагаем, что в организованной преступности вполне можно выделить следующие разновидности («ветви»): общеуголовную (преимущественно гангстерскую), хозяйственно-корыстную (экономическую) и политическую (политизированную).

Первая особенно тесно связана с криминальным профессионализмом, представляя своего рода высшую стадию его развития.

Профессиональная преступность есть обладающая высокой степенью общественной опасности форма социальной патологии, выражающаяся в постоянном и относительно массовом воспроизводстве криминальной деятельности, являющейся постоянным занятием и основным источником существования лиц, ее осуществляющих. Бандиты, мошенники (особенно карточные шулера), карманные и квартирные воры, вымогатели-рэкетиры – значительный резерв криминального профессионализма. Основную их часть составляют преступники-профессионалы. Среди грабителей и разбойников профессионалом является каждый третий.

Общеуголовная организованная преступность в современных условиях все более основательно берет под контроль профессиональную.

Одной из форм организованной преступности в уголовном мире является «воровское движение». В нем действует своеобразная «табель о рангах». Особенностью современных «воров в законе» является то, что они в большинстве случаев самостоятельно преступлений не совершают.

Для них характерны организационная работа среди антиобщественных элементов, их консультирование, разрешение возникающих в блатной среде споров и конфликтов. «Вор в законе», конечно, может и сам руководить преступной группой, иметь своих боевиков, но такие ситуации встречаются реже. Чаще же он находится «на службе» у лидера преступной организации в качестве консультанта либо компаньона.

«Воры в законе» стремятся к сплочению уголовной среды; они регулярно поддерживают контакты с преступными «авторитетами», проживающими за пределами их региона либо находящимися в местах лишения свободы. Специальные исследования, проведенные в последнее время, позволяют констатировать определенное распространение организационно-управленческих криминальных структур. Рассмотрим их характерные признаки.

1. Достаточно четко в этих структурах прослеживаются иерархия, распределение ролей, коллективное руководство, субординация, соподчиненность по принципу вертикального подчинения. Здесь есть главарь (или группа главарей), держатель кассы, охранники, связники, боевики, «разведка», «контрразведка». В такой структуре сфера осуществления руководства нередко отделена от сферы непосредственной преступной деятельности. Для ее участников характерно строгое и беспрекословное подчинение лидерам преступной среды.