Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 84 страниц)

– Ополченцы-то! Как кроты накопали!

– Справа – завод. На прошлой неделе фугаской ахнули! – крикнул он в другом месте.

– Можайск впереди!

Бурнин сам узнал извилистую ленту Москвы-реки. Вскоре летчик опять повернулся.

– Кубинка внизу, узнаешь? Голицыно! – крикнул он, как будто это было какое-то особо важное место в СССР, и вслед за тем дважды качнул крылом.

Минуту спустя он опять повернулся к Бурнину, широко улыбаясь, и крикнул:

– Мама моя на крылечке стояла! Всегда ждет, что я ей крылом…

Они опустились в наступающих сумерках довольно далеко от Москвы, на бывшем учебном аэродроме гражданской авиации.

Машины в Москву отсюда уже все ушли.

Пришлось ночевать в каком-то длинном сарае, заваленном сеном и населенном летчиками. Старик сторож раз пятьдесят уговаривал их не курить.

Ночью несколько раз поднимался рев моторов, выкрики, шум. Летчики дружно разыскивали среди спящих и срочно будили какого-нибудь пилота, чья машина должна была вылетать.

Соблазнившись полетом, Анатолий рассчитывал выиграть время. Однако ночевка в этом нелепом сарае зачеркнула почти весь выигрыш.

В эти дни, после свидания с Михаилом, Бурнин узнавал уже кое-что об отзыве Варакина для научной работы в тылы. Теперь он мог подсказать, как этот отзыв ускорить. Но, впрочем, Бурнин понимал, что Михаил не станет следовать его подсказке по «нелепости» своего характера. Тем более настоятельно нужно было найти время, чтобы в Москве повидать жену Михаила, Татьяну Ильиничну…

Только утром на этот неведомый аэродром явился автобус, который повез в Москву Бурнина и других командиров, прибывших с фронта.

Узнав, что Бурнин – участник наступательной операции, командиры, прилетевшие с других направлений, жадно расспрашивали его о подробностях. Всем хотелось услышать даже самые мелочи: что знает он об освобождении Ельни, как бежали фашисты из города, как выглядят освобожденные села, что рассказывают жители… Все чувствовали большое моральное значение этого наступления для Красной Армии, для престижа СССР, даже при всех последних неудачах на Украине.

Об украинских боях летчики говорили с болью. Рассказывали о том, как наступающие фашисты почти безнаказанно бомбили передний край и тылы, как стаями налетали фашистские истребители на отступающую пехоту, на скопления людей и техники на переправах и как они, летчики, скрежетали зубами в бессильной злобе, потому что у них нечем было отбить фашистские атаки: старых машин три четверти погорело в первые дни войны, новые все еще не поступили, и половина оставшегося в живых человеческого состава, где-то там, далеко, на восточных аэродромах, осваивает новую технику. Эта техника будет блестящая, лучше и эффективнее немецкой. Но каково им сейчас видеть советское небо в фашистской власти! Каково им бессильно смотреть с земли на то, как стервятники губят тысячи беженцев, текущих обозами и пешими толпами по дорогам и без дорог от наседающего врага!..

Анатолий знал, что в летных частях на их фронте положение очень похожее, и… не дай бог, фашистское наступление приведет к такой же картине… Недаром же, ознакомившись с обстановкой, Балашов стал особенно настаивать на усилении зенитных частей…

Варакиной Анатолий опять не застал и оставил записку:

«Вот я снова в Москве. Миша в добром здоровье. Если хотите поговорить со мной лично, придется вам подежурить у своего телефона. Позвоню в течение дня.

Ваш Бурнин»

Оказалось, в Генштабе Бурнин должен был явиться в управление кадров, к тому же старому своему знакомцу полковнику, который в прошлый раз поручил ему возвращаться на фронт вместе с новым начальником штаба армии.

Бурнину однако же пришлось ожидать полковника около трех часов, пока тот вернулся с какого-то совещания.

Несколько раз за это время Анатолий пытался добиться по телефону Татьяну Варакину. Но никто ему не ответил.

Наконец полковник явился.

– Идем пообедаем прежде всего, а там уж и деловым разговором займемся, – предложил он Бурнину.

Они спустились в штабную столовую, заказали обед. И в ожидании, пока подадут, закурили.

– Ну как? Надумал? Интересное назначение у меня для тебя приготовлено, братец! – сказал полковник. – В оперативное управление! Звание подполковника сразу получишь, а там и полковник не за горами…

– Я же тебе говорил, Иван, не стремлюсь я в «высшие сферы», – повторил Анатолий слова Острогорова и оглянулся вокруг, про себя отметив не менее десяти обладателей генеральских лампасов за столиками.

– Вот такие-то и нужны, кто не тянется, не стремится. Стремятся-то многие, места не хватит на всех! – возразил его старый товарищ. – Нужны те, кто думает о победе, а не о званиях. Я тебе предлагаю поездки по всем фронтам, широту кругозора. Понимаешь, история перед тобою течет, как река на экране. События только еще назревают, а ты их по сотне признаков видишь заранее. Не только сцену, а все за кулисами видишь, и даже сам кое-что творишь!

Бурнин засмеялся.

– Ты что? – удивился полковник.

– Значит, тут, а не там, не на фронте, творится история? Тут даже сам кое-что творишь, а там только пешки, по-твоему?

– Ну, во-от! Скажешь тоже! – смутился полковник. – Я тебе о масштабах, о крупных событиях мирового значения, а ты о каких-то противопоставлениях! Я полагал – ты шире мыслишь.

– Ладно, шучу… Понимаешь, товарищ полковник, у меня в природе масштабности нет. Я сижу в штабе армии и тоже считаю, что кое-что сам творю. Не все – кое-что. Главное-то, конечно, творят в окопах. История, брат, по переднему краю шагает. Так я смотрю!.. А масштабного человека тебе укажу такого, который важнее в тылах, чем в нашем эвакогоспитале. Не можешь ли ты разведку произвести в Главсанупре? Есть такой друг у меня старинный, доктор-хирург Михаил Степаныч Варакин.

– Варакин! – живо переспросил полковник – Постой-ка, постой, погоди. – С соседнего стула он снял свой тяжелый портфель, достал из него какую-то папку, перелистнул всего пять-шесть бумажек. – Михаил Степанович Варакин, военврач третьего ранга? – спросил он.

– Он самый! – в нетерпении перебил Анатолий.

– Чего же ты беспокоишься! Его отзывают к Ливанскому в институт. Я думаю, завтра будет бумага отправлена. Сам проверю. Если с чем будет задержка, то постараюсь помочь, – пообещал полковник. – А про себя ты что же, не хочешь и говорить!

– Не хочу, Иван. Спасибо тебе за память и за доверие. Я в своей армии предпочитаю остаться. Мой масштаб – это армия. Я же недавно с дивизии. Я практический оперативник.

– Ельню взял и теперь зазнался?!

– Ельню освобождали не мы, но мы тоже вели наступление. Считаю, что это не шутки, – сказал Бурнин, вспомнив спор Балашова и Острогорова, и почувствовал вдруг желание защитить честь своей армии, а тем более – честь дивизии Чебрецова, где он сам так недавно еще был начальником штаба.

– Ты за это представлен?

– Да вот же! Ты плохо глядишь! – сказал Анатолий, указав на Красную Звезду.

– Прости, Анатолий! А я-то тебя не поздравил! Да как же!.. Ведь это надо обмыть, дорогой – воскликнул приятель. – Давай нынче вечером, а?!

– Недосуг обмывать. Мне надо обратно. Я нынче в армии очень нужен, на месте. Ведь, правду сказать, твое предложение не по характеру мне. Ты поверь, что там, в армии, – сердце мое! А время-то трудное…

– Ну, не стану неволить. Послужи в штабе армии, нарасти масштаб. После Нового года подумай, прикинь, – сказал полковник. – Как у вас новый начальник штаба? – спросил он как будто спроста, между прочим, но, вопреки простоте его тона, Бурнин заметил во взгляде его какое-то напряжение. И вдруг Бурнину почудилось, что именно этот вопрос и есть, может быть, главная тема для его старого приятеля полковника. Ведь весь разговор полковник до сих пор вел не о конкретном назначении Бурнина, а как бы повторял тот прежний их разговор.

– Генерал Балашов начальник умный, серьезный и, видимо, очень знающий. Он что, до сих пор профессором был? – осторожно спросил Бурнин.

– В Германии был атташе. Немцев он как облупленных знает. Очень они постарались его устранить. Интриги какие-то были вокруг него… Как он с Острогоровым ладит? – спросил полковник.

Бурнин замялся.

– Да ты не стесняйся, я ведь просто в частном порядке, как у друга, интересуюсь. Не очень удобно вышло у нас с его назначением, а ничего не поделаешь…

– Обиделся Логин Евграфович. Пожалуй, ревнует начальника штаба, – признал Анатолий. – А в общем, надеюсь, сойдутся. Отчасти я думаю даже, что я примиряю их как-то, хотя они, видно, еще с гражданской войны были близки. Если бы Балашов приехал в помощники к Острогорову, то вероятно, они друзьями стали бы.

– Да, тут щекотливое дело! – сказал полковник. – Балашова было приказано поставить повыше. Он из обиженных… Месяц-другой пройдет – он и на командующего потянет… Ну, поезжай, примиряй. Когда в штабе раздоры и ревность – плохо.

Обед был закончен, и они распростились. Но оказалось, что времени у Бурнина остается в обрез.

На этот раз ему предстояло ехать не на машине, и надо было считаться с расписанием поездов. Оставалось еще заехать по поручению Балашова, а до поезда было всего часа два. Если уж выбирать между Татьяной Варакиной и поисками семьи генерала, то последнее представлялось более важным: дружба дружбой, но Варакин вот-вот и сам возвратится в Москву, а у генерала нет вестей ни от сына и дочери, ни от жены, да еще и четыре года нет этих вестей, как он признался…

И Бурнин решил ограничиться еще одним телефонным звонком к Варакиной…

Письмо, которое две недели назад Татьяна Ильинична получила от Михаила, не было последним. Михаил писал аккуратно и часто. Татьяна Ильинична не сообщила мужу о том, что на их неказистый домишко в первый же фашистский налет упало двадцать две «зажигалки» и только самоотверженность женщин и озорных крикунов подростков спасла их от пожара. Не написала также о том, что в театр, где она работает, угодила фашистская фугаска, как и о том, что несколько нудных ночей ей пришлось провести в бомбоубежищах. Но, даже не зная всего этого, Михаил в своих письмах высказывал такое беспокойство о ней, как будто она находилась в окопах переднего края.

В последние дни Татьяна работала по эвакуации своего театра. На Татьяну, оставшуюся бессемейной, естественно, возлагали самые хлопотные заботы, и она была даже рада этой нагрузке, которая скрашивала ее одиночество. Дежуря в разных учреждениях, связанных с театрами, поджидая кого-либо из эвакуационного начальства столицы или выясняя у железнодорожников возможности отправки театрального имущества, Татьяна бывала занята до самого вечера. Но на этот раз днем неожиданно выпало свободное время, и, возвратясь домой, она получила записочку Бурнина.

Каким позабытым мирным теплом дохнуло ей самое его имя! Какими чудесными казались теперь Татьяне те времена, когда в доме у них бывал шумный Бурнин!

Они тогда жили все в той же просторной квартире в удобном центральном районе Москвы. В их дворе, как и во многих соседних, зеленели деревья, цвела сирень. Еще от матери Михаила у них остался хороший рояль, и к ним любили сходиться друзья и знакомые. Татьяна любила покрасоваться среди людей и сознавала эту свою женскую слабость. Ну что же, разве ей нечем было покрасоваться! Она прекрасно умела сама, без мужских комплиментов, оценить свою стройность, темные брови при светлых пепельных волосах и «карие очи»…

Когда в те старые времена приходили гости, Миша откладывал в сторону свою научную работу и тихонько вздыхал, словно вечер с гостями был нелегкой повинностью. А как только все уходили, он спешил, несмотря на позднее время, «нагнать потерянный вечер». Татьяну даже слегка раздражало то, что она и сама испытывала чувство вины перед ним. Теперь она понимала, что Миша был прав тогда: ведь так вот и не успел он до войны закончить свою работу…

Война идет только третий месяц, но как все изменилось! Мирное время кажется отдаленной эпохой. Другими стали все интересы людей, всех отягчили мелочные бытовые заботы о картошке и хлебе, кто-то успел уже осиротеть, овдоветь, многие вовсе не знают о близких… Иными стали даже характеры. Интересно, каков же теперь этот неунывающий Анатолий со своей постоянной поговоркой о том, что ему всегда и во всем везет.

Таня помнила его молодым, жизнерадостным, даже, может быть, легкомысленным военным, которого окрестила «душкой-поручиком».

Она вдруг вспомнила про аппетит Бурнина и спохватилась, что надо будет его угостить. Аппетитом он славился, видимо, с юности. С Мишей вечно они вспоминали какие-то краденые пирожки, какие-то съеденные «на спор» десять пирожных, какую-то девушку, которую Бурнин прозевал, потому что увлекся котлетами…

В последние дни, питаясь где как придется, между делами и хлопотами, Татьяна ничего не держала дома, но сегодня она приготовит для Бурнина, чтобы он уселся, как дома, и на время забыл про войну.

Лет пять назад старший лейтенант Бурнин, оснащенный необычайно раскатистым голосом, добрым ростом и богатырской шириной, нежданно не просто вошел, а прямо-таки «обрушился» на их привычное общество.

В тот вечер к Варакиным должны были приехать сестра Татьяны Вера со своим мужем, подруги Татьяны – художницы, Нина и Соня, и двое товарищей Михаила – врачи. Собирались послушать игру на рояле Вериного мужа, молодого, но уже известного пианиста. Нина к тому же обещала приехать с немолодым вдовцом писателем, и Татьяна ревниво насторожилась, заподозрив, что отношения Нины и ее литератора не так просты.

– Попадет еще Нинка в лапы какого-нибудь Тригорина и окажется бедной подстреленной чайкой! – сказала Татьяна Соне, и обе прыснули смехом, так не похожа была их Нина на бедную чайку. Но все же Таня решила устроить писателю пристальный и пристрастный осмотр, «смотрины»…

Тут-то, вот в этот вечер, Анатолий и появился.

– Удивительно, как всегда и во всем мне везет! Поселился тут, рядом с вами! – возгласил он почти с первых слов.

– Счастливый характер! – сказала Татьяна. – Вы правда считаете, что вам всегда и во всем везет?

– В главном – всегда! А мелочи я в расчет не беру, – живо ответил Бурнин.

«А ведь в самом деле, пожалуй, всегда везет: вот он второй раз уже за две недели приезжает в Москву. И сколько народу еще приезжает с фронта, а Миши все нет… Хоть бы на день, хоть раз!» – думала Таня, вспоминая тот первый вечер, когда она познакомилась с Анатолием.

Бурнин в тот далекий вечер все перепутал. После двух серьезных номеров, исполненных пианистом, он рассказал свеженький анекдот о концерте модного композитора. Когда же все рассмеялись, он мигом почувствовал себя душою и центром собравшихся, предложил перейти от серьезной музыки к легкой. С уверенной непринужденностью потеснив музыканта, он сам сыграл новый блюз и окончательно взъерошил чинный порядок вечера. Никто, включая и самого музыканта, не ощутил досады и раздражения против молодого военного. Просто вечер принял не то направление, которого ждали и ради которого собрались.

Через полчаса в их квартире вместо рояля звучал патефон, и все, не исключая седоватого, слишком полного писателя, танцевали, задевая Татьянины мольберты ногами. Мольберты пришлось унести в кабинет Михаила. В перерывах между танцами густой баритон Бурнина заставлял всех внимать рассказам о совместной юности его и Варакина. Он болтал весело, остроумно, пересидел всех за чаем и наконец, по-хозяйски прощаясь с гостями, радостно сообщил, что не связан режимом коммунального транспорта, так как живет совсем рядом…

Таня опасливо посмотрела на Михаила, который к этому часу обычно уже досадовал, если кто-нибудь задерживался позднее других. Но Миша был весел и оживлен и, беззаботно напевая, откупоривал еще бутылку вина, пока его друг расставлял по доске шахматы.

Татьяна хотела уйти спать, оставив друзей коротать ночь за шахматами, но Бурнин удержал ее:

– Татьяна Ильинична, не уходите, не нарушайте уюта. Поймите же – до чего хорошо человеку подышать мирным воздухом вашей семьи!

И Таня осталась, забравшись с ногами на диван и зябко позевывая в пуховый платок, накинутый на плечи.

– Понимаете, братцы, как я там жил, – рассказывал Анатолий. – Вокруг одна наша военщина. Чудесные есть ребята, и люблю их, как братьев, но, понимаете, мы же варимся годами в своем соку, естественно, для остроты в этот сок добавляем спиртного… Обрыдло! – дружески признавался он. – Тайга сначала казалась романтичной: охота на медведя, на тигра… Но сколько же можно! Я от жадности к свежим людям не казался сегодня вам слишком назойливым, Татьяна Ильинична? – опасливо спрашивал Бурнин. – Понимаете, мне вы лично и ваши друзья – как свежий ветер…

– Многое зависит, вероятно, еще от того, что вы одиноки, Анатолий Корнилыч, – сказала Татьяна. – Семейные там у вас, вероятно, иначе чувствуют жизнь.

– Женись, женись, Анатолий! – подхватил и Варакин. – Хочешь, мы тебе Нину посватаем?

– А кто эта Нина? Нет, вот если бы на Татьяне Ильиничне, я бы сразу женился. Но ты меня обогнал, злодей! Не везет мне, Татьяна Ильинична! Вот и Вера Ильинична уже занята! – с шутливым отчаянием воскликнул Бурнин – А как прекрасно играет муж вашей сестры, – сказал он серьезно, – и такой сам простой – даже не верится, что он лауреат всяких там конкурсов… Да, это жизнь! А у нас все изо дня в день одно да одно:

 
Стоим на страже
всегда, всегда
Но если скажет
страна труда, —
Прицелом точным
врагу в упор,
Дальне-восточ-ная —
 

тихонько пропел Бурнин.

 
Даешь отпор! —
 

подхватил Варакин.

– Ведь это про нас, Миша! Почетное, необходимое, но и утомительное до предела это занятие – стоять «на страже всегда, всегда»!.. Знаешь, даже и легче, когда приходится немного подраться… А быть там, должно быть, уж скоро ба-альшущей драке, – задумчиво заключил Бурнин.

– К большущей драке нам, пожалуй, приходится быть готовыми всюду, – возразил Варакин. – По Пирогову, война – это травматологическая эпидемия… Я лично тоже «стою на страже»: работаю нынче над темой, которая связана с этой, к сожалению пока неминуемой, «эпидемией». В этом смысле я тоже отчасти мобилизован…

– Вы, друзья мои, как хотите, а мне утром в театр, на работу. Я лягу, – сказала Татьяна и поднялась с места.

– Не смею вас больше мучить. Спасибо, что побыли с нами, – ответил Бурнин. – А мы с Мишей еще посидим за партией. Поговорим немного…

Татьяна легла, но долго еще за затворенной дверью слышала их приглушенные голоса, временами тихий звон рюмок да изредка едва слышное падение на доску неловко передвинутой шахматной фигуры.

Михаил и Бурнин расстались тогда, вероятно, часов в шесть утра.

– Ну, твой «душка-поручик» не слишком деликатен, – ворчливо скачала Татьяна утром.

– Ведь около пяти лет мы не виделись, Таня. За столько лет в первый раз… Не гнать же человека! Я и сам ему рад, – возразил Михаил.

Тут было нечего возразить: ведь в самом деле это был друг Мишиной юности и пять лет в самом деле очень порядочный срок, чтобы отдать старому другу целую ночь, на этот раз отложив и работу и отдых.

На другой день, вернее – в тот же самый день, потому что он ушел рано утром, Бурнин пришел опять.

Он принес вино, шоколад и фрукты. Сказал, что явился по делу: у него родилась идея свести Михаила с одним солидным военно-медицинским авторитетом, работающим в той же области…

После обеда, торопясь в мастерскую, уже накинув пальто и в шляпе, Татьяна улучила минутку, шепнула на ухо Михаилу, чтобы он отвязался от друга и сел за работу. Когда же она поздно вечером возвратилась, Бурнин продолжал сидеть в кабинете Варакина и между ними опять лежала шахматная доска…

Таня была возмущена. Едва поздоровавшись с Бурниным, больше она не сказала ни слова.

Между Таней и Михаилом из-за этого произошла даже ссора. Миша ее упрекал в нечуткости, но она заупрямилась и не сдалась. Может быть, это была ревность. Но Анатолия она не могла видеть.

Анатолий, казалось, понял свою вину и ушел довольно поспешно. На другой день Татьяна получила к обеду букет.

После этого Анатолий не являлся в течение нескольких дней. Он и сам был занят в академии. А когда неделю спустя он позвонил в их квартиру, ему отворила дверь Татьяна.

– Извините, Анатолий Корнилыч, Михаил за работой, а я сейчас уезжаю, – сказала она с любезной улыбкой, но не умея скрыть неприязнь.

Однако Бурнин отнесся без обиды к отказу принять его дома, так же как к отказу от его приглашений в театр. Он взял интимный, полумальчишеский тон, был с Таней мил и упорно-навязчив, льстил ей, носил цветы и, брызжа здоровьем и радостью жизни, прямо и просто добивался общения с их семьей, а Татьяну дразнил, называя Цербером.

– Слушайте, душка-поручик! Это же дерзость и грубость? Ведь Цербер – это собака! – шутливо обиделась Татьяна.

– Цербер не просто собака, а собака божественного происхождения и особого назначения! – возразил Бурнин. – Между собакой и Цербером разницы столько же, сколько между душкой-поручиком и старшим лейтенантом РККА.

Месяца два спустя после начала их знакомства Татьяна сдалась.

– А он обладает «сценическим обаянием», твой Анатолий, – сказала она мужу. – Мне даже жалко, что я с ним была неприязненна и сурова. Боюсь, что я его чем-то обидела: не был уже дней десять.

И когда Бурнин к ним пришел, Татьяна с упреком сказала ему:

– Куда же вы так запропали, душка-поручик, – ни слуху ни духу?

– Неужели лед тает, божественная собака?! – с искренней радостью воскликнул Бурнин.

Когда события тридцать девятого года призвали Бурнина покинуть Москву, он, уже с капитанскими петлицами, зашел к Варакиным попрощаться.

– Не таите, Татьяна Ильинична, дурных чувств к бывшему соседу, – сказал он, целуя руку Варакиной. – Я вас очень, по-братски, люблю. А если три года назад был надоедлив, то потому только, что до чертиков наскучался по людям…

– Я тоже вас полюбила, Анатолий Корнилыч, – может быть, эгоистично, за то, что вы искренне любите Михаила, – призналась она. – Непременно пишите оттуда, где будете…

Но писал Бурнин вообще редко и мало, а после начала войны и совсем не писал.

Предстоящая встреча с Бурниным волновала Татьяну Он теперь казался ей таким близким, почти родным человеком, точно брат ее Миши.

Она приготовила скороспелый, но вкусный обед, выставила даже бутылку вина и уже с полчаса дожидалась без всякого дела у телефона, когда позвонил Бурнин и сказал, что заехать не сможет, однако же Татьяна Ильинична не пожалеет, если захочет встретиться с ним на улице. Он назвал адрес дома, в котором будет, и намекнул, что может сказать что-то очень ей интересное…

– Вот так сюрпри-из вам, Татьяна Ильинична! Вот так сюрприз!.. Ах, как это все здорово получилось! Ах, как здорово-вышло! – радостно бормотал про себя Анатолий. – Всегда и во всем мне везет!..

С этими мыслями быстрым шагом он приближался к дому, у которого в прошлый приезд ожидал в машине Балашова.

– Анатолий Корнилыч! – почти у ворот неуверенно окликнул женский голос.

– Родная моя, здравствуйте! Непостижимо уму, как вы меня обогнали! – воскликнул Бурнин, увидев Татьяну. – Миша жив и здоров. Я уверен, что вы очень скоро увидитесь… Милая, продолжение нашего разговора следует через десять – пятнадцать минут на этом же месте. Я обещал передать в этот дом письмо. А если их не застану дома, то буду ваш через две-три минуты.

– Разумеется, я вас дождусь, даже если бы сутки пришлось… Уж такая женская участь, – сказала Татьяна, проводив его по двору до крыльца. – А что же Миша письма не прислал?

– У меня было время связаться только по телефону. Внезапно пришлось. А то бы заехал, конечно, к нему… Ну, вы меня извините. Я постараюсь скорее…

Анатолий дернул за ручку старозаветного проволочного звонка, услышал за запертой дверью звон колокольчика и женские поспешные шаги.

Девушка лет двадцати, в поношенном домашнем платье, с половой щеткой в руках, отворила дверь.

– Ксению Владимировну Шевцову могу я…

– Мама! Тебя! – вместо ответа крикнула девушка в глубину квартиры и пригласила его войти.

Бурнин отрекомендовался пришедшей на зов высокой худощавой женщине с ранней сединой в волосах.

– Вам письмо от Петра Николаевича. Я вместе с ним заезжал в прошлый раз, когда он не застал вас дома, – пояснил Бурнин.

– Да, мы только вчера появились обе. Дочь была от райкома на оборонных работах, а вот я в первый раз в жизни, что называется, поехала на курорт. Представьте себе, приезжаю туда двадцать второго, узнала – война. Я – на станцию за обратным билетом и вдруг тут же ногу сломала! – нервно-торопливо рассказывала Ксения Владимировна, пока Бурнин извлек письмо Балашова из полевой сумки. Было заметно, что женщина сдерживает сильное волнение.

Она взяла в руки конверт, и пальцы ее дрожали, щеки покраснели пятнами. Но она не распечатывала письма, а смотрела то на конверт, то в лицо Бурнина.

– Спасибо вам. Что же Петр Николаевич? Где? Что с ним? – спрашивала она в какой-то растерянности.

– Я видел его вчера в штабе армии. Да вы не волнуйтесь, он совершенно здоров! – по-своему поняв ее нервное состояние, поспешил сказать Анатолий.

– Он изменился? Очень? – жадно спросила женщина.

– Простите, я раньше не знал товарища генерал-майора, – ответил Бурнин.

– Генерал-майора?! – пробормотала она и вдруг пошатнулась, схватившись за спинку стула, и опустилась на старенький, просиженный диван. – Зина! Зиночка! Зина! – позвала она, будто на помощь, и разрыдалась.

Дочь вбежала в испуге.

– Письмо от Петра… Он… на фронте… – сказала сквозь слезы женщина.

– Ранен? – в тревоге спросила девушка, прямо глядя в лицо Бурнину.

– Товарищ генерал-майор совершенно здоров! Я расстался с ним ровно сутки назад! – возразил Бурнин.

– Видишь! Видишь! Ты слышишь! – так же, как мать, неожиданно теряя самообладание от этих успокоительных слов, воскликнула девушка.

Она бросилась к матери и стала ее целовать. Обе плакали и смеялись, взглядывая в одинаково сияющие глаза друг друга.

Бурнин отвернулся к окну и сквозь прозрачную шторку смотрел на осенний двор с облетающими деревьями. От дома к воротам, поджидая его, медленно шла по мощеной кирпичной дорожке Татьяна Ильинична.

«Сколько женщин так же радостно плакали бы сейчас, доведись им узнать, что их близкие живы, хотя «сутки назад» вовсе не означает, что жив и сейчас, – думал Бурнин, деликатно пережидая и невольно оставаясь свидетелем этой сцены. – В этом несчастливом и трудном начале войны оказалось уже так много людей не только убитых, но просто безвестно пропавших, людей, которые не могли подать о себе никакой вести, и о них никто ничего не мог сообщить их семьям. Исчезли – и всё… И, может быть, это и есть самое мучительное для близких…»

– Ну, успокойся же, мама! Ты же сама всегда говорила, что он не может быть в чем бы то ни было виноват… Ну вот все и кончилось, вот все и кончилось, вот все и ясно! – бормотала дочь матери за спиной Бурнина.

«Значит, его обвиняли в чем-то, – догадался Бурнин. – Так вот почему он четыре года не видел семью… Так вот оно в чем, «щекотливое дело», о котором сказал Иван!»

После слов своего штабного приятеля о том, что Балашов был в Германии, Бурнин подумал, что заграничная служба генерала и послужила причиной отрыва его от семьи. Значит, это не так…

И Бурнин ощутил неловкость, как будто он заглянул в чужую семейную жизнь через замочную скважину.

– Простите меня, – обратился он виновато к обеим женщинам. – Ведь у меня очень мало времени. Я сейчас же обратно на фронт. Если хотите со мной передать письмо…

– Да, конечно! Вы извините… У всех свои радости, свои беды… Я очень быстро, – заторопилась Ксения Владимировна. – Зиночка, ты бы поставила чай, – сказала она и, разрывая конверт, вышла в соседнюю комнату.

– Товарищ майор, – подойдя к Бурнину, осторожно произнесла Зина и вдруг увидала в окно Варакину, которая сделала Анатолию знак нетерпения. – Это вы жену заставили ждать во дворе?! – воскликнула Зина с упреком. – Как же так можно?!

– Это жена фронтового товарища. Я к ней не успел заехать и назначил встречу у ваших ворот…

– Да как же так можно! Как ее звать? Я сама позову…

Не дождавшись ответа, Зина стремительно выскочила во двор.

– Идите, идите в квартиру, пожалуйста! – услышал Бурнин ее голос.

И пока мать с дочерью в соседней комнате перечитывали письмо Балашова, усевшись с Татьяной на тот же диванчик, Бурнин рассказал ей об отзыве Варакина в институт.

Татьяна сжала его руку.

– А я ведь завтра могла уехать черт знает куда из Москвы! Как хорошо-то, что вы подоспели! Такое спасибо, что не забыли меня! – радостно говорила она.

Ксения Владимировна вошла в комнату с начатым письмом и пером в руках.

– Посоветуйте, как же мне быть теперь, Анатолий Корнилыч! Зина эвакуируется с заводом, а мне что же делать? Вдруг Петр Николаевич сумеет приехать или мне разрешат к нему… Ведь почти что четыре года… – она растерянно оборвала себя и умолкла.

– Мне очень трудно вам посоветовать, – замялся Бурнин. – Товарищ генерал завтра получит ваше письмо и, конечно, сам примет меры. Он очень тревожился, что не знал ничего ни о вас, ни о сыне…

– Вы, товарищ майор, извините, – перебила девушка, – мы с мамой немножечко растерялись… Конечно, тут никаким советом помочь нельзя. И отец написал всего десять строчек… Вы правы, пусть он решит. Я поеду с заводом, а мама останется тут… Иди же, мама, дописывай! – поощрила девушка, взяв за плечи мать и выводя ее снова из комнаты…

И вот с письмами, адресованными Балашову и Варакину, Бурнин стоял на платформе. Татьяна Ильинична провожала его. В непривычных сумерках, без фонарей, торопливо искали военные люди свои вагоны.

– А вы всегда меня агитировали за брак, Татьяна Ильинична! – полушутливо сказал Анатолий. – Нет, холостому куда спокойнее, чем вам, женатым… Вдруг попал в переделку, не можешь письма написать, а там слезы льют! Даже в этом мне в жизни везет, что никто обо мне не плачет…

– Милый вы человек, Анатолий Корнилыч, уютный и добрый! И как это вышло, что вы пропадаете в холостых, непонятно! – с искренней теплотой сказала Татьяна. – Ведь в вас на троих женатых заботливости, внимания и души… Давайте я вас поцелую на счастье, за всех, которые вас прозевали в жизни!