Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 84 страниц)

Глава четырнадцатая

Эти десятки и десятки тысяч бойцов, командиров и политработников, окруженных фашистами западнее Вязьмы, не знали того, что они в эти дни стоят единственной силой, которая защищает Москву на прямом, кратчайшем, и потому самом опасном пути.

Окруженные здесь бойцы не знали этого. Они не знали, что именно от их воли и стойкости теперь зависит, ворвутся ли в Москву разнузданные орды фашистов, ринутся ли по улицам и домам шайки убийц и насильников, оскорбляя и унижая народ, губя и уничтожая все на своем пути.

Они считали, что где-то недалеко, к востоку от Вязьмы, перед Москвою уже выдвинут прочный резерв свежих сил Красной Армии. Эти силы стоят как стена. Фашисты о них разобьются.

Только немногие, как Балашов, Ивакин да кое-кто из командиров дивизий, осознали свою беду как несчастье более грозное, чем предшествующие военные неудачи. Если несколько дней поряд не может быть установлена ни воздушная, ни даже радиосвязь ни с фронтом, ни с вышестоящим штабом, это может означать только одно – организованность нарушилась и выше.

Но никто – ни Балашов, ни Ивакин, ни их помощники не могли даже представить себе, что между Вязьмою и Москвой нет никакого фронта, что обнаженная и беспомощная Москва защищается только этими окруженными и полуразбитыми частями, а свежие силы, призванные стоять за Москву, еще тянутся по железной дороге из просторов Сибири, из степей Средней Азии и из Поволжья. И пусть на путях этих поспешающих под Москву бойцов зажигают повсюду зеленые огни семафоров, пусть стрелки манометров на паровозах подходят к предельно опасной черте, пусть даже сердца бойцов разрываются болью от нетерпения – им не успеть к Москве ранее, чем через несколько дней. А эти несколько дней они, только они, эти самые окруженные и подуразбитые части, обязаны выстоять, чтобы спасти Москву…

Ну, а если бы и Балашов и Ивакин и все командиры и бойцы знали о том, что творится на самом деле на подступах к нашей столице, то как бы стояли в этой неравной борьбе отрезанные от своих и окруженные врагами советские люди?

Они стояли бы так же. Лучше стоять в боях не сумела бы никакая армия, оснащенная самой современною техникой.

Против фашистской авиации не защищала их своя авиация, против фашистских танков у них не было танков. В их руках были винтовки образца прошедшего века, да гранаты-жестянки, да бутылки с зажигательной смесью.

Сотни разбитых машин грудами обгорелых обломков лежали в кустах и дорожных канавах. Тысячи бойцов и командиров погибли в схватках с атакующими фашистскими танками, тысячи бойцов были убиты бомбами и пулеметами вражеской авиации. Орудия окруженных то тут, то там начали замолкать из-за отсутствия боеприпасов. Раскаленный металл орудий и пулеметов требовал отдыха, винтовочные стволы обжигали руки, а люди, которые по многу часов не выходили из жестокого боя, стойко держались.

И Вяземский плацдарм в эти дни все-таки не сузился ни на шаг.

А всюду – в лесу, в кустах и в оврагах – появлялись сотни могил. Скоро их размоют и заровняют дожди, осядет земля, и никто не увидит, никто никогда не узнает даже места братских могил этих безымянных солдат. И сколько их, павших тут при защите Москвы, останутся только в памяти близких!..

Но никто не думал об этом. Думали не о смерти – о жизни и о борьбе. Вырваться из окружения, выйти к своим и снова стать против фашистов с тою же неизменной пятизарядной винтовкой, с теми же гранатами и в таких же окопах!..

Для подготовки прорыва за ночь была уже проведена частичная перегруппировка сил круговой обороны. Часть полков Старюка, Щукина и Дурова была с Днепра переброшена ближе к району намеченного прорыва. Значительная часть техники перетянута на новые направления.

Но правильно ли представлял себе враг размеры расхлябанности и дезорганизации, вызванных разрушением фронта? Конечно, не все люди мужественны и отважны. В эти дни еще оставались в кустах и оврагах несорганизованные в боевые части бойцы. Если бы знали эти уклонявшиеся от честного боя люди, что Москва лежит беззащитной, конечно, у многих из них раньше проснулась бы дремавшая совесть и гражданская честь. Ведь именно на человеческую слабость рассчитывали фашисты, когда сбрасывали на окруженный плацдарм провокаторские листовки с призывом убивать комиссаров и спасать свою жизнь в плену. На труса и шкурника были рассчитаны «пропуска в плен», которые сбрасывали фашистские самолеты с обещанием содержать в наилучших условиях тех, кто предъявит «пропуск». Но именно эти фашистские прокламации и разбудили даже в ленивых душах гражданскую совесть. Оставив свои кусты и овражки, бойцы потекли к сборным пунктам…

Двое суток заградительный отряд Баграмова вел работу, пополняя бойцами части круговой обороны.

Обстановка была все та же: гулко грохала артиллерия, с разных сторон доносились звуки снарядных разрывов, много раз засветло налетала и авиация немцев, которая бомбила плацдарм. Но отряд был удачно замаскирован в лесу и не испытал на себе фашистских налетов.

В окопах сборного пункта бойцы тихонько переговаривались, приводились в порядок, курили, чистили винтовки. Кто-то из только что прибывших, сворачивая цигарку, заметил, что табак у него на исходе, и что-то по этому поводу проворчал.

– Погоди, товарищ, к своим пробьемся, тогда уж вдосыть покурим, – сказал пожилой, угрюмого вида красноармеец, рядом с ним чистивший ручной пулемет.

– А считаешь, пробьемся? – спросил тот.

Сосед взглянул на него с удивленным недоброжелательством.

– А ты что, товарищ, зимовать в окружении собрался? – насмешливо спросил он.

Ближайшие к ним бойцы засмеялись. Ворчун смутился неуместностью своего вопроса.

– От таких разговоров и паника! – поучающе заметил угрюмый немолодой красноармеец.

– Да, что ты, отец, я ведь так спросил… – сконфуженно возразил боец.

– А лучше «так» никогда не спрашивать, братцы! «Так» только галки летают, а ты красноармейское звание носишь! Думай, что говоришь! – сурово, по-отечески, сказал тот же немолодой.

– Я с начала войны в третий раз попадаю в такой ералаш. Два раза пришлось пробиваться, – ни к кому отдельно не обращаясь, громко заговорил румяный, голубоглазый, похожий на девушку паренек. – В первый раз – с пограничной частью, на самой границе, двадцать второго июня…

– И что за война, прости господи, за чудная! – вмешался боец с перебинтованной головой, с лицом, обросшим седой щетиной. – Я три года в империалистическую воевал – ни разу такого не видел, а в этой уже второй раз. Обида берет. Нам в колхозе доклад читали: когда еще было, при князь Александре Невском, русские немцев сажали в мешок, а тут нас самих, как поросят…

Иван Балашов, который пристроился бриться в окопе, подал свой голос:

– Постой, папаша. У них сейчас опыта больше. Они всю Европу в мешок посадили, а мы воевать отвыкли. Потренируемся малость…

– Не раскачались?! – по-своему понял седой. – А пора бы уж! Гляди, куды он залез! Не мы на его земле, он на нашей! Высадим мы, конечно, сукина сына с нашей, как сказать, территории… Да сколько ж терпеть! От терпения и камни лопаются!

Подошли ещё два бойца, еще трое. Спускались в траншею, их зачисляли во взводы и отделения. Как и другие, они переобувались, принимались чистить оружие.

Командир отряда в этот день приказал снять часть постов с лесных тропинок. Снят был и пост, который держал Иван Балашов со своими двумя товарищами.

– Товарищ командир, зачислите нас в роту пополнения всех троих, – обратился Иван к Баграмову.

– Хочется воевать тебе, Ваня-печатник? – ласково спросил командир.

– Как не хочется! Нельзя же в тылу!

– Ну, иди в окоп. Зачисляю. Да скоро все уж, видно, туда направимся. Не стоит овчинка выделки тут стоять. Вчера батальонами подходил народ, а сегодня стоим почти без толку, – сказал командир, который после утреннего донесения по телефону о ходе комплектования рот уже получил приказ явиться со всем отрядом в распоряжение «штаба прорыва» тотчас после обеда.

Комплектовалась последняя рота. Связисты ожидали приказа снимать телефонную связь.

– Стой! – услыхали бойцы команду в кустах.

Возглас раздался с той стороны, где стояли вчера Иван и его друзья, с тропинки из леса, и прозвучал он какой-то тревогой.

– Стой! Руки вверх! – узнал Иван голос старшины. Так не командовали никому. Бойцы в окопе прислушались.

– Ну что такое?! – дерзко и недовольно спросил задержанный, которого за кустарником не было видно.

– Что будешь за человек? – послышался строгий вопрос старшины. – От кого схоронился?

– Человек. А тебе что?!

– Руки вверх, говорю! – настойчиво повторил старшина.

– А зачем мне их вверх? – вызывающе продолжал задержанный.

При общем молчании голоса из кустов доносились ясно:

– Пристрелю, вот зачем! Какой части?

– Я не в части, а сам по себе.

– Откуда явился?

– Иди-ка ты… знаешь куда! – грубо крикнул задержанный, видимо не подозревая присутствия рядом стольких людей.

– Товарищ старшина! Ведите задержанного сюда, – громко отдал приказ командир.

Бойцы с любопытством глядели в ту сторону, откуда слышалось препирательство. Иван, старательно бреясь, сидел на корточках на дне окопа и не видел задержанного.

– Успели уж в штатское переодеться? – спросил командир.

– Успел, – по-прежнему вызывающе и угрюмо ответил тот.

– Ну, держать руки вверх! – прикрикнул командир. – Признавайся, фашистский парашютист?! – спросил он.

– Товарищ командир! Та вин же наш командир хозвзвода, лейтенант Горюнов! – почти весело воскликнул один из красноармейцев. – Вин самый! – радостно подтвердил он. – Ой, як обрядывся – не разом признаешь! – по-прежнему жизнерадостно заключил боец.

– Что же, лейтенант, гражданское платье на случай с собой, что ли, возил в чемодане? – строго спросил политрук.

– Возил. Ну и что? – притихнув и оробев, но все еще внутренне сопротивляясь, отозвался задержанный.

– А може, у них в Германии тетя чи дядя! – сказал тот же красноармеец.

Иван вытер бритву и любопытно выглянул из окопа. Он почему-то ожидал, что увидит мелкорослого человека, у которого красный нос алкоголика, маленькие бегающие глазки, лысина и толстенькое брюшко, а увидал поднявшего руки рослого молодца, своего ровесника, с правильными чертами и нахальным выражением лица, одетого в несколько даже щеголеватый макинтош и пушистую кепку. У ног его лежал туго набитый новенький желтый портфель. Он нагло глядел в обезображенное ожогом лицо командира. Выражение своего превосходства и злобного презрения к окружающим было в его голубых глазах, опушенных длинными ресницами.

– Куда девал форму? – спросил командир.

– Бросил в лесу, – мрачно глядя в дуло нагана, признался дезертир. Он сбавил тон и хотя не менял позы, но как-то вдруг весь обвис.

– Где оружие?

– Оставил под деревом, – вдруг совсем тихо сказал тот.

– Бросил?! Струсил?! А слыхал, что за это бывает? – спросил политрук Климов.

– А як же вин не чув, товарищ политрук! Вин сам инструктировал бойцов! – со злостью откликнулся веселый красноармеец. – А буде ему за его видвагу от яка малюсенька пуля в башку, девять граммов, – и вся тут справа!..

– Слыхал? – грозно спросил командир отряда. И тут Иван увидал на искаженном лице переодетого лейтенанта в самом деле узенькие, как щелки, бегающие глаза. Тот не знал, куда деть их, переводя взгляд с командира отряда на политрука, на старшину, на красноармейцев в окопах, и, ощутив недостаток смелости, попытался его возместить нахальством.

– Разрешите узнать: а на кой черт, кому нужна эта комедия? Нас предали, начальство сбежало. А мы что же, не люди?! Что мы в плену – это ясно даже ребенку… – заговорил дезертир.

– То есть как это вы в плену? У кого? – перебил командир заградотряда.

– Не я, а мы все, вместе с вами. Комиссары-то смылись! Ну что ж, отдавайте меня под суд, если сам прокурор не сбежал…

– Чести много! – оборвал его политрук. – Обойдется и без суда!

Два бойца ощупали платье, вывернули карманы задержанного, а старшина вытряхнул на землю все, что было в портфеле.

Голубое белье, пестрый галстук, коробок пять папирос, бритва, одеколон, несколько пачек денег, оклеенных банковскими бандеролями, плитки три шоколада и русско-немецкий словарь рассыпались по траве.

«Чего с ним возиться? – мелькнуло в уме Ивана. – Чего они тянут?!»

– Товарищ командир, разрешите прочистить канал ствола! – как бы подслушав мысли Ивана, вызвался пограничник, похожий на девушку, он вскинул к плечу винтовку и направил ее в голову задержанного.

– Не спеши, минут через десять успеешь! – остановил политрук. – Куда же вы шли, гражданин? – обратился он к дезертиру.

Тот побелел. Подбородок его дрожал, губы кривились, вздрагивали.

– Я… куда-нибудь в лес… выбраться хоть в одиночку к своим… – пролепетал тот.

Старшина, перелистывая словарик, найденный у дезертира, вдруг с восклицанием гнева и удивления выхватил из его страниц маленькую бумажку и как улику держал ее перед носом задержанного.

– А это что?! Это что?!

– «Пропуск в немецкий плен»! – отчетливо произнес политрук.

Щелканье десятка ружейных затворов, крики негодования – все заглушил показавшийся неожиданно громким одиночный удар выстрела над самым ухом Ивана.

Пораженный в голову пулей Николая Шорина, изменник молча упал к ногам командира, широко раскинувшись по траве своим макинтошем…

Политрук погрозил Николаю пальцем и презрительно скривил губы, шевельнув убитого носком сапога, и добавил несколько крепких солдатских слов.

Командир с отвращением содрогнулся всем телом.

– Гадина! – сплюнув, сказал он.

В окопе все разом заговорили:

– Таких не стрелять, а давить! На кусочки таких!.. Проститутка! Продажный гад! Денег с собой прихватил! Коли гражданскую форму возил, значит, думка заранее была…

– Разговоры! – строго выкрикнул старшина, унимая нестройный галдеж.

В окопе примолкло, но, не в силах утихомириться сразу, бойцы вполголоса еще продолжали клясть убитого негодяя.

– Товарищ лейтенант, сколько у вас бойцов? – спросил командир отряда.

– Девяносто четыре, – ответил командир, присланный с батальонного пункта, чтобы принять пополнение.

Баграмов что-то вполголоса сказал политруку, и оба разом они посмотрели на часы.

– Время двигаться. В штабе ждут, – громко сказал командир. – Принимайте роту, – обратился он к лейтенанту. – Товарищ сержант, снимайте связь…

Они шагали тропинкой по направлению к реке, и Иван опять увидал впереди, километрах в полутора по прямой, переплеты моста, через который ночью его не пропустили.

Из небольшой лощинки доносился запах мясного варева. Возле трех почти рядом стоявших походных кухонь открылась обычная прифронтовая картина: десятки бойцов в шинелях и плащ-палатках, маскируясь под деревьями и кустами у каждой кухни, подвигались в очередь с котелками к раздаче пищи. Другие, уже получив порцию, присев в окопчике или в кустах, с винтовками между коленями, на склоне овражка, торопливо и молча ели. Слышалось только бряканье ложек о котелки. Бойцы сознавали, что их ожидает сегодня тяжелое боевое дело. Все знали, что подходит час пробиваться из окружения. Все было буднично просто. На лицах отражалась заботливая суровость трудного дня.

Пообедавшие взводы и роты по команде возбужденно сбегались под деревья на построение. Майор, батальонный комиссар и несколько лейтенантов и политруков с планшетками толпились в кустах, в стороне от обедавших, отмечали что-то на развернутых картах. К ним подошли и Баграмов с Климовым, что-то докладывали майору, слушали указания.

Роту, с которой пришел Иван, после обеда построили невдалеке от кухонь.

– Товарищи командиры, политработники, – обратился к ним батальонный комиссар. – В прошлую ночь наши части уничтожили множество танков и целые батальоны гитлеровской пехоты! Мы с вами у Вязьмы сковали свыше десятка дивизий врага! – Комиссар помолчал, как бы давая время бойцам оценить их собственную важность и силу. – Пока мы тут держимся, Москва укрепляется, создает оборону. Чем крепче мы будем стоять, тем больше фашистских сил мы отвлекаем от нашей святой столицы. А когда закончится подготовка, мы пойдем на прорыв и пробьемся сами к Москве…

Иван прислушивался к сильному, напряженному, но словно бы даже радостному биению своего сердца. Наконец-то он вместе с другими вступит в бой за Москву!

– …мы непременно прорвемся! – услышал он заключительные слова батальонного комиссара.

Их роту щедро пополнили. В конце той же лощины взвод боепитания в достатке снабдил их патронами, гранатами и зажигательными бутылками.

Слышно было, как бой неустанно ревет со всех сторон круговой обороны, особенно сильно в ополченской дивизии, с северной окраины Вязьмы.

Роты, пообедавшие раньше, уже сведенные в батальоны, двинулись из лощины, когда рота, в которой был Иван, принялась за еду. Бойцы провожали глазами уходящих товарищей. Одна рота уже миновала мост, вторая проходит по мосту, а третья идет по овражку, и видно только, как над кустами, поблескивая, движутся острия примкнутых штыков.

– Воздух! – послышался выкрик у кухонь.

Раздалось над самыми головами внезапное завывание моторов, и над деревьями небо черкнули два фашистских штурмовика. Бойцы от кухонь рассыпались под кусты. Гитлеровцы пронеслись вдоль реки и, брызжа из пулеметов, кинулись к мосту. Было видно, как по мосту побежали красноармейцы, оставляя раненых и убитых. Но тут же ударили зенитные пулеметы. Штурмовик, охваченный пламенем, круто взмыл вверх и камнем грянулся в реку. Из воды грохнул взрыв, сверкая под солнцем, вымахнул высокий фонтан.

– Вот это ахнул!

– Вот так «аминь»! – раздались голоса бойцов.

Второй самолет скользнул за деревья и скрылся.

– Становись! – резким внезапным выкриком пронеслась команда.

Бойцы, лежавшие рядом с Иваном, поспешно вскочили строиться, неотрывно и напряженно следя за происходящим на мосту.

– Рота, смир-но! Шаго-ом арш! – и лейтенант, назначенный командиром роты, повел их вперед.

– «Это есть наш последний…» – запел Иван, неожиданно для самого себя с тех самых слов, которые так звучали в нем ночью. И оказалось, что эти слова молча, тайно, звучали в сердцах всей роты.

– «И решительный бой!» – подхватили вокруг, и песня взвилась, уже не подвластная никому…

Когда, казалось, прямо на них из-за леса вылетел вражеский самолет, никто не скомандовал: «Воздух!» Они шли, как шли…

И седой угрюмый боец, и молоденький пограничник, и Иван, и Николай, и Дмитрий – все жили одним чувством, одним сознанием «Это есть наш решительный бой…»

Сердце Ивана спотыкалось и падало в какие-то провалы.

«Боюсь? – спросил себя Иван. – Нет, волнуюсь», – ответил он сам себе.

Заградотряд во главе с писателем и политруком двигался в одном направлении с ротой – к мосту.

– Товарищ старший сержант, вам не случалось командовать взводом? – неприметно подстроившись рядом, спросил лейтенант Ивана.

– Я печатник, товарищ лейтенант. Ничем я не командовал, – признался Иван. – Однако я снайпер и пулеметчик.

– Будешь со стариком вторым номером. Диски возьми у него, – указал лейтенант глазами на пожилого угрюмого красноармейца, который нес ручной пулемет и коробку дисков.

Иван подхватил диски.

Лейтенант, политрук и Баграмов шли стороной.

Старшина скомандовал винтовки взять на ремень и разрешил закурить. Бойцы привычными движениями лезли в карманы за пачками и кисетами, бережно, чтобы на шагу не рассыпать махорку, свертывали цигарки.

Проходя мимо одинокого убитого красноармейца, Иван заметил возле него коробку с пулеметными дисками. Он выскочил из строя, по-хозяйски ее подобрал, подстроился и понес. Неуверенно оглянулся в сторону командиров.

– Правильно, Ваня-печатник! – сказал Баграмов.

Иван покраснел…

Сквозь кусты за рекою, на том берегу, виднелось несжатое хлебное поле, над которым с криком кружились сытые стаи грачей. Людей там не было видно…

Бойцы подтянулись, выходя из кустов, и повернули на пыльный береговой проселок.

Им пришлось идти мимо нескольких разбитых авиацией грузовиков и легковых машин. Обходя убитых, бойцы держались теснее друг к другу, сбивались с шага.

– Вот это шарахнула! – сказал кто-то сзади.

– Разговоры! – нетерпеливо одернул старшина. – Кончай курить! – скомандовал он.

Торопливо и жадно вдохнув последние затяжки, бойцы побросали цигарки.

Вдоль реки до моста оставалось не более километра, когда крикнули: «Воздух!»

Все попадали под кусты, в канавки, в воронки, в отрытые на берегу окопы и щели…

Гул моторов, нарастая, катился с севера.

В ту же минуту сразу со всех сторон – на шоссе, в лесу, в полях за рекой – стали рваться авиабомбы. Земля дрожала. От рева моторов, от грохота зениток и пулеметного треска давило уши…

«Мессершмитты» с воем носились над рекою и будто вымершим берегом. Пулеметы истребителей вздымали фонтанчики пыли над проселком и прижимали бойцов к земле. Быстрота самолетов удесятеряла впечатление об их количестве, они метались низко, почти как стрижи, едва не касаясь реки и прибрежного мелколесья, взмывали к небу и крупными неожиданными кривыми с ревом снова кидались к земле.

Командир роты вскочил, пробежал с десяток шагов. Остановился, видимый всею ротой.

– Короткими перебежками к мосту… За мной! – скомандовал он и пустился вперед.

Они перебегали, пока не было самолета, и падали, как только летел истребитель; вскакивали и снова перебегали. Бойца впереди Ивана скосила пуля. Иван растерялся, запнувшись о ноги упавшего, хотел помочь ему, но увидал, что каска того свалилась, затылок разбит и сквозь пролом в черепе выступил белый мозг…

Рота перебегала еще и еще.

До моста осталось каких-нибудь пятьсот метров, как вдруг по противоположному берегу заревела, завыла моторами и гудками машин вся пустынная равнина, уходящая к Вязьме.

С того берега, из-за моста, слышались дикие крики, бежали какие-то кучки людей, без дорог, через поле катили машины с техникой, мчались грузовики. Фашистские самолеты летали над ними, но никто не хотел маскироваться – все неслось вдоль реки…

Что, что там такое случилось?!

Из кустарников, перелесков, оврагов по той стороне реки вырывались еще и еще машины, с криками выскакивали еще и еще толпы людей. И все это с гамом и треском ломилось без дорог, без порядка по хлебному полю, по пням и кустам, напролом, в перепутанной бешеной гонке куда-то на юг. Через холмы и овраги бойцы поспешали толпами и в одиночку, падали, скошенные огнем с воздуха. Легковые машины, грузовики и автобусы с ревом летели туда же, сталкивались, горели… На широком поле в трех местах жарко пылал неубранный хлеб. Пламя бежало с ветром. «Может быть, удался внезапный прорыв и штабом подан сигнал о наступлении? – мелькнула мысль у Ивана. – Но кто же так наступает?!»

И вдруг по их, по этому берегу прямо на Ивана и на всю роту, вынудив их шарахнуться прочь, в кусты, тоже с севера вылетели трое мотоциклистов. – Что случилось? – закричали из роты. – Прорыв обороны у ополченцев! На том берегу фашистские танки! – крикнули им, и, не сбавив хода, связные промчались тоже на юг.

Иван остолбенело, непонимающими глазами смотрел в непроницаемо пыльную тучу, оставленную мотоциклистами.

– Знать, мирные люди, не любят братишки бою! – глядя на тот берег, на панику и сумбур, с насмешкой сказал угрюмый ручной пулеметчик.

– Только срам принимают, а боя нигде все равно не минуешь! – ответил второй боец, презрительно сплюнув. – И чего ведь творится? Чисто все посходили с ума! – говорили красноармейцы, глядя на тот берег.

– Ну и драпают!

– Должно, там большой прорыв! Не сдержалися ополченцы!

Зрелище паники на том берегу не умерялось, а словно бы расширялось и возрастало. Теперь именно там сосредоточились и вражеские самолеты. Туда, в гущу бегущих, откуда-то падали мины…

Один самолет круто свернул, пролетел вдоль реки и дал пулеметную очередь по этому берегу. Взмахнул руками и рухнул ничком лейтенант, командир роты. К нему подбежали политрук и Баграмов, приподняли, посмотрели и бережно положили убитого.

Рота рассыпалась, залегла под кусты.

– Товарищи командиры! Приведите роту в порядок! – громко, отчетливо и совершенно не хрипло прозвучал голос Баграмова.

Он вышел вперед. Обезображенное ожогом лицо его потемнело, кустистая бровь нависла, и вызывающе раздувались широкие ноздри; в руке появился наган.

Раздались голоса сержантов, разбиравших свои взводы.

– Рота, за мной бего-ом! – крикнул Баграмов. И они побежали к мосту во мгле еще не улегшейся после мотоциклистов пыли, сами вздымая ногами пыль…

– Рота, шаго-ом!

Возле самого моста им навстречу поднялся из укрытия лейтенант. Иван узнал его: это он же стоял и той боевою ночью тут на охране и не пустил его за реку. Сейчас Иван разглядел, что у этого лейтенанта темные, как владимирские вишни, глаза и детский вздернутый нос.

С предмостной возвышенности было видно, что на том берегу, за мостом, продолжается тот же сумбур: все катится к югу через поля, через дорогу, канавы, овраги, в клубах желтого, черного, розовато-серого дыма. Десятки фашистских штурмовиков с воздуха хлещут бегущих свинцом, а с севера и востока им в спины рушится яростный огонь минометов…

– Ложись! – раздалась команда Баграмова.

Иван упал на траву прибрежного косогора. Его слегка затошнило, будто от сильной морской качки. Холодная капля ртути, зародившись где-то в крестце, поднималась тоскливой щекоткой по его позвоночнику, проползла меж лопаток и подошла к голове; она остановилась в затылке и, как червяк орешинку, стала сверлить мозжечок… Иван слышал и чувствовал только эту тяжелую, жидкую, холодную каплю, которая лишала его способности мыслить. Да еще ощущал он какие-то равномерные и дребезжащие толчки, не понимая, что это гудит в шейной артерии его собственная кровь, напряженно бросаясь в голову по спазматически сжимающимся сосудам.

Картина растерянности и отчаяния, которая развернулась на том берегу, влекла поддаться стремлению этой людской лавины – вскочить и бежать. На юг? Не все ли равно! Вероятно, туда все течет потому, что фашистские танки прорвались с севера. Бежать туда, куда мчатся все, влекло неодолимое чувство стадности.

– Приказа взорвать мост у охраны нет, – услыхал Иван словно откуда-то издалека дошедшие до него слова лейтенанта с глазами-вишнями.

Этот голос был так же тверд, как и ночью.

– Какого приказа? Там же фашисты! – воскликнул Баграмов. – Танки ворвутся на этот берег, так всех передавят!

– А кто вы такие? Как ваше звание? Почему вы без знаков различия? – настаивал лейтенант, такой же подтянутый, дисциплинированный, уверенный, как был той ночью. – Как я могу вам поверить?!

– Ты сам смотри, что творится, – вмешался политрук Климов. – Фашистские танки там! – он сунул бинокль лейтенанту. – Значит, приказа больше оттуда тебе не ждать. Так ты головой и работай: надо тот берег отрезать от этого. Ясно?

– Ясно, – согласился лейтенант. – А хватит нас продержаться, пока подготовим взрыв?

– За подкреплением пошлем в штаб полка. Тут недалеко, – ответил Климов.

Слушая их голоса, Иван отрезвел. Паника была побеждена этими людьми, настоящими воинами. Они видели в бинокль фашистские танки, видели, что творится на том берегу, но сами не растерялись и только думают, хватит ли роты бойцов для отражения первой атаки…

Вот, значит, оно пришло и его, Ивана, время сражаться!..

– Товарищи командиры, занять оборону для отражения противника от переправы! Биться насмерть! – приказал политрук.

– Ну, печатник Ваня, повоюем, дружок! – сказал Баграмов, неожиданно тронув Ивана за плечо. – Кто знает, живы ли будем…

В голосе писателя были и теплота и грусть.

– Будем живы, товарищ писатель! – бодро откликнулся Иван, тронутый дружелюбным вниманием командира.

Командиры привычно и быстро расположили бойцов. Ивану с его первым номером досталась ложбинка, из которой была видна дорога на той стороне реки. Он подготовил коробки с дисками, чтобы ловко было заправлять их в пулемет своего напарника, того, что с тоской вспоминал о тактике Александра Невского.

В выемке чуть впереди, в кустах, замаскированные, разместились два противотанковых орудия. Артиллеристы прибыли сюда раньше и, освоясь на месте, высовывались из окопа, следили за тем берегом, пока их командир вел в бинокль наблюдение.

«Не робкого десятка ребята!» – подумал Иван. Он усмехнулся, заметив в себе возвращение способности мыслить, хотя на том берегу продолжалась все та же сумятица, та же нелепая гибель людей.

Чуть повернув голову, Иван увидал, как двое бойцов охраны моста, маскируясь в кустах, срываясь, ползут по крутому обрыву под мост. Иван покосился на них, явственно разглядел даже электрический шнур, заметил, что этот шнур зацепился бойцу за носок сапога, а ниже их он как будто впервые увидел темную воду небыстрой реки, по которой плыли желтые листья, и между желтых листьев, должно быть подбитый пулею, несся по течению грач. Он не тонул, а лежал, распластав по воде неподвижные серые крылья, вытягивал шею с взъерошенными, мокрыми перьями и, широко раскрывая клюв, непрерывно кричал… Иван точно вдруг вспомнил свою обязанность наблюдать за указанным расчету ориентиром: «Две разбитые машины и дерево». Он перевел туда взгляд. Брюхо немецкого танка лезло из-за откоса шоссе.

– В ориентире семь вражеский танк! – выкрикнул Балашов, ожидая в ответ команду «огонь» и выстрелы из ПТО.

Но ни команды, ни выстрела не было. Балашов покосился на артиллеристов. Они напряженно замерли и выжидали в полной неподвижности.

«Чего они ждут? Чего они ждут?!» – нетерпеливо подумал Иван.

Танк уже по-хозяйски нахально шел к мосту. За ним оттуда же вылез второй. Иван доложил о танках громче, повторно. А команды «огонь» все не было, и расчет ПТО молчал. Оба фашистских танка разом изрыгнули грохот и треск из своих пулеметов. Над головами роты свистнули пули.

– Не стрелять без команды. Подпускай. Бить прицельно, без промаха! – услышал Иван приказ командира взвода.

Не видя противника и ускоряя ход, танки мчались к реке. Грянуло первое противотанковое орудие. Но танк продолжал идти. И вдруг в двухстах метрах от моста, опередив выстрел второго орудия, выскочил из окопа одинокий красноармеец и прямо в упор, в морду танка, бросил одну за другой две бутылки. Над броней взвился огненный смерч, танк повернул и с каким-то дьявольским воем ринулся прочь с шоссе, зажигая пожар в придорожном ельнике. Отчаянный одиночка-боец упал, расстрелянный автоматчиками, которые показались в кустах, но из того же окопа в них полетели подряд три гранаты. Взрывы скрыли фашистов от Балашова, и в эти мгновения второй снаряд ПТО врезался прямо под танк. С грохотом взметнулись огонь и земля, казалось – из-под самой гусеницы второго танка, но он все же мчался в атаку. Он был крупнее и стремительнее первого. За ним поднялась и смело бежала пехота врага. Огонь фашистов был густ. Их пули свистели над головой и шлепались в землю вокруг Ивана, взрывая комочки. Из-за шоссе по окопам защитников моста ударили минометы. Вокруг рвались мины…