Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 84 страниц)

– Спасибо, Сергей Сергеевич, – сказал он. – Надеюсь, смогу быть в этой работе полезным. Вон уж какие капели пошли! Месяца полтора на распутицу, а там и летняя операция!..

Вскоре тот же надушенный генерал сообщил Балашову, что он приказом отчислен от их группы и прикомандирован к другой. А в этой другой группе молодой генерал-майор целый час говорил с Балашовым о каких-то таких пустяках, что было и не понять, что за смысл в беседе подобного рода. Во время второй подобной же бессодержательной и пустой беседы зашел второй генерал, постарше, который просил Балашова уточнить дислокацию войск круговой обороны в Вяземском окружении 1941 года и задал опять незначительные вопросы. Петр Николаевич понял, что им поручено его «прощупать».

В заключение этого второго разговора Балашов был приглашен на совещание, которому, видимо, придавали какое-то особо важное значение.

Когда Балашов в назначенный час явился, в приемной собралось уже человек десять. Это были все незнакомые Балашову полковники и генералы. Многие радостно здоровались между собою и заводили вполголоса оживленные разговоры. Петр Николаевич подумал, что в прежние времена, хоть и не часто ему случалось бывать на совещаниях с высоким начальством, все же всегда оказывалось большинство хотя бы в лицо знакомых людей. Затем появился Чалый, а вслед за тем – Рокотов и еще человека три, прибывшие с фронта, которых Петр Николаевич знал раньше, – при виде его они проявили радость, поздравляли с наградой, с присвоением звания генерал-лейтенанта, расспрашивали о здоровье, о жизни в Москве.

Все собравшиеся были возбуждены предстоящим совещанием. Рокотов пояснил тихонько, что совещание, возможно, будет происходить за городом…

– Так случалось: соберутся здесь, а их по машинам – и за город… «к самому»! – таинственно добавил он.

Время шло, а начальство все не решалось начать работу. Прошло уже минут сорок, когда через приемную в кабинет начальника промчался бегом немолодой тучноватый полковник.

Вокруг зашептались: «Вызвал по телефону!» А несколько минут спустя, каким-то необъяснимым путем, без всякого объявления, снова сами собой все узнали, что «вызвал» лишь для того, чтобы разрешить совещание на месте.

Кто-то сказал шепотом, что «сам», возможно, все-таки будет присутствовать, но, так сказать, незримо.

Балашову подумалось: «Как бог – вездесущ и всеведущ!» Он усмехнулся этой веселенькой мысли. И тут же ему припомнилась поездка во Францию в начале тридцатых годов, в составе военно-дипломатической миссии… Хоть время было предельно загружено, а все-таки кое-где они тогда побывали. Запомнились поездки на кладбище Пер-Ляшез, в Пантеон, в Сите – Нотр-Дам, Дворец Правосудия, Святая капелла Людовика Благочестивого, покоряющая волшебством древнейших готических витражей, а в этой капелле – каморка с тайным внутренним входом и узенькой смотровой щелью, будто из танка, откуда король, незримо присутствуя, наблюдал народ… Да, в наше время исчезла нужда в каморках и смотровых щелях. Можно «незримо присутствовать» при помощи микрофона…

– Идемте, Петр Николаевич, начинается, – позвал Чалый.

В зале заседания на хозяйском месте появился давно известный генерал-полковник, который в коротких словах очертил задачу предстоящей работы и предоставил слово основному докладчику.

Докладчик, так же как и начальник, в звании генерал-полковника, хотя очень еще молодой, начал с итогов зимней кампании и характеристики положения на сегодня.

Часть войск Красной Армии, освободивших район Ржева, нависает выступом с севера, западнее Вязьмы. Южнее – так же с запада – группируются кавалерийский корпус и на широком пространстве – партизаны. Однако противник прочно удерживает район Вязьмы – Гжатска, автостраду и железнодорожную магистраль. При наступлении весны зимние операции остались незавершенными. Линия фронта, рваная и извилистая, является весьма спорной. Даже незначительный перевес в ту или иную сторону при первом же ударе может изменить положение в течение каких-нибудь суток.

Балашов, так долго оторванный от военной жизни, совсем вниманием силился вникнуть в ту «вводную», которую предлагало командование.

– В том и задача, чтобы этот решающий перевес создан был не фашистским командованием, а нами, – продолжал докладчик. – Овладение Москвой, как важнейшим центром СССР, гитлеровские генералы считают своей главной задачей. Весьма вероятно, что именно здесь, на этом кратчайшем направлении, фашисты желали бы начать наступление, и начнут, если мы не опередим их в подготовке. Но Верховное командование достаточно мудро, чтобы предусмотреть эту возможность. Весьма вероятно, что именно здесь развернется генеральное сражение предстоящего лета. И в этом случае именно здесь мы и нанесем противнику смертельный удар, после которого он начнет откатываться на запад в нарастающих темпах…

Докладчик далее декларировал, что освобождение района Вязьмы сняло бы угрозу Москве с запада и открыло бы Красной Армии путь на Смоленск и в верхнее Заднепровье…

Балашов слушал гладкую речь генерал-полковника и чувствовал, что что-то здесь не совсем так.

Участникам совещания не было приведено никакой характеристики советско-германского фронта в целом. Каково положение на соседних фронтах? На какие доводы может опираться утверждение, что гитлеровские генералы готовятся именно здесь к нанесению решающего удара? Только на геометрию? На то, что это кратчайшее расстояние до Москвы? Но ведь война – это сплошная диалектика. Война – это пример наиболее сложного переплетения взаимосвязей при самом напряженном обострении всех мыслимых внешних и внутренних противоречий. Как же возможно метафизически вырвать одно направление фронта, может быть, лишь одну шестую или восьмую часть всего протяжения, и априорно считать эту шестую часть главной? Так теоретизировать мыслимо было бы только в том историческом случае, если бы наш перевес был бесспорен в общем масштабе, – тогда мы могли бы сказать, что навяжем противнику нашу волю и, хочет или не хочет, он вынужден будет принять генеральный бой в той точке фронта, которую мы для себя считаем наиболее выгодной…

Впрочем, командование созвало это совещание не для общестратегических рассуждений, а для стратегического планирования летних операций на данном участке фронта, на данном направлении. Конечно, можно представить себе и так, что следует ожидать важнейших событий предстоящего лета именно здесь. Может быть, в результате настоящего совещания и сопоставления его с другими такими же частными совещаниями Главное командование и будет строить свои окончательные планы.

И Петр Николаевич, успокоив себя таким образом, сосредоточил всю волю и внимание на решении этой сравнительно узкой задачи. Считая, что доказательств о намерениях гитлеровских генералов не требуется, что условно они именно здесь готовятся к нанесению главного удара, он представил себе, как все хозяйство Европы, захваченное гитлеровской Германией, на гусеничном ходу орудий и танков, на крыльях тяжелых бомбардировщиков, на тысячах железнодорожных составов ринулось снова на эту в прошлом году истерзанную огнем и железом землю, на которой местами от одной до другой воронки, взрытой минами и снарядами, расстояние всего-то в десяток метров, на эти разрушенные укрепления, на сожженные деревни…

«А готовы ли мы к тому, чтобы месяца через два здесь встретить отпором эту махину или, опережая ее удар, бросить в бой наши превосходящие силы?.. Создать здесь техническое и численное превосходство, сохраняя и на других направлениях достаточной мощи заслоны, чтобы противник не смог обмануть нас и нанести решающий удар на другом фронте?! Готовы ли мы?» – задавал себе вопрос Балашов.

Из содокладов, которые они слушали, получилось, что всюду и ко всему все готовы, что все в подготовке совершенно благополучно, и особенно рьяно подчеркивал это главный докладчик, провозгласивший, что предстоящая летняя кампания будет проводиться широкими наступательными операциями Красной Армии.

«Неужто же так-таки в эту одну такую тяжелую зиму действительно мы все успели?» – с изумлением думалось Балашову. Он обвел вопрошающим взглядом лица слушателей – всех этих уже получивших опыт командиров и работников штабов, и он заметил, что взгляды их избегают друг друга.

Балашов опять посмотрел на докладчика, который по-прежнему многословно и в полной уверенности утверждал всеобщее благополучие, мобильную гибкость железных дорог, готовность автотранспорта…

«Врет! – подумалось Балашову. – И ведь многие здесь понимают, что врет!»

От возмущения он даже приподнялся и встретился взглядом с Рокотовым. Тонкое, всегда чуть насмешливое лицо его с крылатым разлетом бровей выражало грустную иронию. Прищуренные, глубоко посаженные глаза понимающе и дружески улыбнулись, как бы призывая к спокойствию. Петр Николаевич внял этому молчаливому взгляду, но мысль его возмущалась.

«Так что же такое творится? – думал он. – Так он и будет петь свою лживую песенку: «Любимый город может спать спокойно», а все серьезные люди будут слушать… И что? Верить, что ли, должны? И спокойно спать?! Так кому же это на руку?! Ну, а что же он, «бог», там, за этой завесой, что же всевидящий и вездесущий не скажет грозного слова? Или он считает что это «ложь во спасение»? Считает, что ложь заставляет тех, кто ее сочинил, из кожи вылезть, а все-таки претворить ее в правду?!»

И вдруг Балашов припомнил сказанные вскользь слова Чалого о том, что докладчик вхож в «высшие сферы» и произносит здесь то, что вчера уже признано там, «наверху», угодным и правильным. Значит, никто не решится встать и хотя бы простым вопросом вселить смятение в умы и речи собравшихся, потому что никто из них не захочет, чтобы его вышвырнули на генеральскую пенсию по инвалидности или с клеймом недоверия, и все пошло бы мимо него – война, смертельные схватки за самое существование народа, события мирового значения, все – мимо. Он оказался бы не участником, а посторонним в этой борьбе, ее современником. А то, что он был бы способен делать, поручили бы делать кому-то другому…

«Нет, не выйдет, шалишь!» – воскликнул про себя Балашов.

По окончании совещания Рокотов вышел вместе с Балашовым.

– И ведь сколько пустой болтовни и какое чиновничье очковтирательство слушать приходится, ажно совесть трещит! – вполголоса сказал Рокотов, медленно, приспособляясь к ноге Балашова, идя с ним по бульвару. – Ведь мы-то на фронте! Нам лучше видно, что техники еще мало, что маневренность наша слаба… Ох, слаба!..

– Н-нда! – неопределенно сказал Балашов.

– А впрочем, от слов ничего не изменится! Подумай сам – если бы он признавал, что мы еще не готовы, в этом случае фашисты, думаешь, стали бы ждать нашей с тобою готовности? Ведь не стали бы! Значит, черт с ним, пусть врет! Самое главное заключается в том, чтобы этому типу не верить, а все-таки вложить в подготовку к лету все силы, несмотря на любую степень готовности и обеспеченность техникой… Все равно надо выстоять в драке.

– Надо выстоять, – согласно кивнул Балашов.

– Вот об этом-то я и думал, когда смотрел на тебя во время заседания. Значит, я тебя верно понял?

Балашов молча кивнул.

– Я про него, краснобая этого, до сего дня не слышал. Откуда он взялся? – спросил Балашов.

– Ну, я-то встречал его до войны. Они тогда «доказали», что пулемет-пистолет не пригоден как массовое оружие, потому что дает, мол, он по сравнению с винтовкой перерасход патронов… Ну что ж… убедили и «победили»… Торжества у них было тогда! «Экономию» навели на дефицитных цветных металлах… Гляжу и сейчас удивляюсь: мозжишки в масштабе экономного управдома, а вот… продолжают существовать, и в званиях повышаются, и в должностях, – со злостью сказал Рокотов.

– А почему он уверен, что мыслимо наше широкое наступление? Лично я сомневаюсь, а у него ведь сомнений нет никаких. Так и режет!..

– Есть такой слух, – сказал Рокотов, – что в этом году в Европе откроется Западный фронт.

– А если обманут? – предположил Балашов.

– Слух из высоких источников. А с горы-то виднее, не нам судить…

– Значит, по-твоему, это авторитетно, что он говорил?

Рокотов посмотрел выразительно.

– Если он говорит, значит, так думают в Ставке. А прочее – сам суди. Время, время покажет! – коротко заключил Рокотов.

Несколько шагов они прошли молча.

– А ты думаешь, где будет главное направление? – вдруг спросил Рокотов.

Балашов, который думал о том же, качнул головой.

– Нет, я не пророк! Во всяком случае, где бы оно ни случилось, насколько я понимаю со стороны, нам пока что умнее было бы не наступать, а стоять на своих рубежах… Упереться, стоять и размалывать их в обороне. Стоять, вопреки любому напору, и если придется, то стоять даже и без достаточных средств к тому, чтобы просто стоять. И чем дольше мы выстоим, тем вернее будет тот самый последний удар, про который мы с тобой в прошлый раз говорили, такой удар, чтобы фашистам уже не оправиться… Но если мы ринемся наступать… Боюсь, что для нас это рано… Одна зима, да такая тяжелая…

– Мне еще надо сейчас в Генштаб, – спохватился Рокотов, как показалось Балашову, ускользая от этой опасной темы. – Поезжай на моей машине.

– Нет, я в ходьбе тренируюсь. Врач смотрел, разрешил и даже рекомендует ходить, – возразил Балашов.

– Это верно. А еще тебе мой совет… для здоровья: когда будешь на заседаниях, то не вскакивай с места и не сжимай кулаки, если кто завирается… Нет нужды, чтобы все твои мысли читали! Тебе воевать предстоит, а не спорить тут…

Они попрощались.

…Летние бои начались в мае наступлением Красной Армии на Харьковском направлении, день, два, четыре дня… И сорвалось…

«Отвлекающие перед ударом на Вязьму», – успокоил себя Балашов.

Но фашисты ответили встречными ударами на Донце, в то же время начав наступление на Керчь. На Керченском направлении Красная Армия сразу же пошатнулась. По поспешности отступления наших частей через пролив, на Тамань, можно было понять, что в Керчи покинута техника, может быть, снова захвачены в плен целые части…

К началу июня после долгой, долгой осады завязались, явно – последние, схватки у Севастополя.

Было уже похоже на то, что главные события лета разгорятся на юге.

Началось наступление немцев на Харьковском направлении, по-прошлогоднему – с прорывами, «клещами» и окружениями.

Скверно выглядели в этот момент еще висевшие кое-где те же плакаты с немецкими лягушатами, нанизанными на богатырский штык…

Тяжко было на сердце у Балашова.

Опубликование документов о союзе с Англией и Америкой против Германии и о создании в 1942 году второго фронта в Европе отозвалось моральным подъемом среди массы советских людей и в тылу и на фронте. Казалось, теперь-то фашистам конец! Как ударят с запада свежие силы Англии и Америки, так разом все переменится и на советских фронтах…

«Да, если так, если оттянут на запад от нас ну хоть треть фашистских дивизий, тогда дело пойдет веселее! – подумалось и Балашову. – Но ведь, пожалуй, не сразу они… Пока раскачаются… А немцы-то поспешат после такого грохота о нашем союзе…»

И действительно, будто в ответ на надежды и ожидания советских людей, фашистское наступление развернулось по всему югу. Страшные удары фашистов обрушились на героический Севастополь, и продержавшийся восемь месяцев в осаде Севастополь пал. Бои на Воронежском направлении докатились до самого Воронежа, сражение разлилось до Кантемировки и Лисичанска…

Балашов оставался по-прежнему в группе, временно находившейся в распоряжении НКО. Бездеятельность стала ему нестерпима, нервное напряжение дошло до такой степени, что врач отметил у него ухудшение зрения и покачал головой.

– Вам бы еще в санаторий, – высказал он.

– Мне бы, товарищ доктор, на фронт, и все бы сняло как рукой! – возразил Балашов.

Врач опять покачал головой и усмехнулся.

– Клин клином? – спросил он. – Теория древняя. Дедушки говорили: «Чем ушибся, тем и лечись…» Нет, сегодня мы в это не верим.

По сводкам Информбюро ничего еще было нельзя понять толком. Балашов часами сидел над картой, решая замысловатые ребусы, когда раздался короткий звонок.

Петр Николаевич сам отпер дверь, и в квартиру вошел полковник. Без всякого объяснения он предложил Балашову немедля одеться и ехать с ним. Несмотря на то, что приехавший был в форме всего лишь полковника, генерал Балашов не задал ему никакого вопроса. Об этом Петр Николаевич подумал уже значительно позже, а в тот момент он услышал в голосе своего нежданного посетителя такую привычку к безотказному выполнению его требований, что просто обрадовался отсутствию дома Ксении, обрадовался тому, что полковник приехал за ним один и вызвал его без обыска, без конвоя, без всякой шумихи…

Петру Николаевичу показалось даже, что он был внутренне давно подготовлен к подобному повороту в своей судьбе. Какие обвинения его ожидают, он не пытался себе представить. Он был даже почти спокоен.

Волнение его началось лишь тогда, когда оказалось, что его везут не на площадь Дзержинского, не в Лефортовскую тюрьму, а в Кремль… Так что же это? Не арест? Но он промолчал.

– Оружие есть? – спросили его у входа в здание.

И только здесь Петр Николаевич понял, что, пригласив его ехать, полковник не задал ему на месте этого обязательного вопроса. И, наконец, только здесь ему объявили, что его ожидает «лично товарищ Сталин»…

Сталин! Сам!..

Как ни хотел Балашов взять себя в руки, сдержать волнение, этого не получалось. Такой неожиданный оборот отозвался на нем почти потрясением. Если бы было возможно, он просил бы перенести эту встречу на завтра. Но он понимал, что это немыслимо.

Перед огромным зеркалом он торопливо, чуть ли не суетливо, приводил в порядок обмундирование. Кто-то услужливо подал ему гребенку, кто-то другой отряхнул щеткой пыль с обуви, третий – с плеч и спины… Но Балашов не способен был даже видеть этих людей. Собственное лицо в зеркале тоже расплылось перед ним каким-то невыразительным, бледным блином…

«Вот оно где, испытание! Посмотрел бы мой доктор сейчас, что со мною творится, отправил бы на Канатку! [44]44
  «Канатка» – Канатчикова дача – старое название известной психиатрической больницы.


[Закрыть]– подумалось Балашову, и он с удовольствием ощутил, что способен еще улыбнуться. – Так что же такое? Зачем это может быть?» – думал он.

Он шел по большому, почти пустому кабинету один, а у стола сидел Сталин в простом белом кителе, застегнутом доверху. И Балашов ощущал, что был весь у Сталина на виду. Ему казалось, что он идет слишком долго под его наблюдающим и пронзительным взглядом. И, вероятно, являет собою не очень воинственный вид. Он на ходу подтянулся.

– …по вашему приказанию явился! – отрапортовал он по форме.

Сталин встал от стола навстречу и протянул ему руку.

– Здравствуйте, Петр Николаевич, – сказал, как знакомому.

Только тут Балашов заметил, что в кабинете был еще один человек. Он узнал его скорее по пенсне, чем в лицо. Это был Берия.

Берия тоже поднялся, подал руку.

– Садитесь. Вы, говорят, на нас обижаетесь? – спросил Сталин.

– Я себя обиженным не считаю, Иосиф Виссарионович, тем более что источники клеветы, которая временно лишила меня доверия партии и правительства, для меня разъяснились, – сказал Балашов, почти оправившись от волнения. – Бывает, с одной стороны, клевета, наветы врагов, а с другой – ошибки…

– Однако в Советском государстве клевета всегда будет раскрыта и виновные понесут справедливое наказание! – раздраженно, даже со злостью, прервал Сталин. – Коммунистическая партия и советская власть, в конечном счете, всегда справедливы.

– Со своей стороны могу подтвердить, – сказал Берия, – генерал Балашов не проявил своей личной обиды. Находясь в заключении, генерал Балашов продолжал непрерывно свою работу для укрепления Красной Армии. Он проявил себя подлинным коммунистом… Я изучил ваше дело, товарищ генерал, – обратился Берия к Балашову. – По последним данным нам стало известно, что в числе ваших слушателей в академии оказался немецкий агент, некий якобы Зубов. Такие агенты, проникнув в Красную Армию, порочили честных людей, а во время войны сеяли панику, создавали дезорганизацию, чтобы спасти от органов безопасности свою шкуру и ускользнуть к своим хозяевам в плен…

– Зубов?! Полковник Зубов? Агент фашистов?! – удивленно спросил Балашов. – Этого я не знал! Быть не может!

– Видите, даже вы сами считали «не может быть», а оказалось, что может! – строго сказал Берия. – Именно так все и было. Ваш бывший слушатель Зубов теперь полковник эсэсовцев! Не Зубов, а Зуббен…

– Если Лаврентий Павлович говорит, значит, так все и есть. Он лучше всех знает, что может быть, что – не может, – заметил со своей стороны Сталин.

– Я имел в виду другого полковника – эсэсовца Кюльпе, которого мы расстреляли под Вязьмой. Я многое понял в предъявлявшихся мне обвинениях, когда мы его допросили…

– Зачем же вы поспешили его уничтожить? – придирчиво спросил Берия. – Такого полковника следовало доставить ко мне. Мы заставили бы его дать ценные показания!..

«Ведь в самом деле! Как же так? Действительно… Мы поспешили!..» – подумал Балашов.

– Из окружения – мы не могли, – сообразил он тут же. – У нас не было транспорта. Нам пришлось расстрелять.

– А лично вас ведь доставили из окружения самолетом, – жестко сказал Берия. – Значит, был-таки транспорт!

«Что же это? Он считает, что было важнее доставить сюда живым Кюльпе!» – мелькнула у Балашова мысль, и он почти почувствовал себя виноватым…

– Самолет был единственный и стоял на ремонте. Его как раз привели в порядок, когда я оказался ранен. Просто мне повезло, – пояснил Балашов.

Сталин поднялся, зажег трубку и в нетерпении прошелся.

– Вы что же, лично его расстреляли, этого Кюльпе? – спросил Берия.

– Нет, я лично этим не занимался, – ответил Балашов и заметил жесткую усмешку, скользнувшую в усах Сталина.

Впрочем, может быть, он ошибся. Усмешка исчезла в облаке трубочного дыма, которое выпустил Сталин.

– Погоди, Лаврентий! Ты совсем генерала сбил с толку, – вмешался он. – Я лично считаю счастливым случаем, что эсэсовца не послали в тыл. Для советской Родины это счастливый случай, что самолет нашелся, когда товарищ Балашов оказался ранен. Иначе партия потеряла бы верного большевика. – Сталин повернулся к Балашову. – Я лично хочу вам сказать, Петр Николаевич… – произнес он.

Балашов поднялся.

– Нет, вы сидите, сидите, – мягко удержал его Сталин. – Я лично хочу вам сказать, что бывший нарком внутренних дел Ежов натворил очень много несправедливостей. Как говорится, дров наломал бывший наркомвнудел Ежов. Дезинформировал партию и правительство бывший наркомвнудел Ежов… – Сталин сел, пыхнул трубкой и ею же ткнул в сторону Берии. – Лаврентий Павлович Берия разобрался в несправедливости многих напрасно затеянных обвинений, – сказал он. – Честь и хвала ему! К сожалению, мы запоздали исправить кое-какие ошибки Ежова, – грустно добавил Сталин.

Балашов слушал молча. Последнее признание Сталина чуть не вырвало у него какие-то, может быть, неуместные фразы, слова. Но он удержал их, почувствовал, что, несмотря на приветливость и простоту, «сам» не допустит лишних слов, не относящихся к намеченной теме.

– Как ваше здоровье? – неожиданно спросил Сталин.

Балашов вскочил.

– Полностью боеспособен, товарищ Сталин! – с какой-то невольно деланной молодцеватостью выпалил он.

– Ну, полностью или не полностью… Храбриться не стоит. Врачи говорят, что еще не полностью, – возразил Сталин. Он взял со стола бумажку, в которой, судя по его жесту, было сказано о здоровье Балашова. – У врачей есть свое мнение. – Сталин чуть усмехнулся. – Я вас сначала про это именно и хотел спросить. Слыхал от врача, будто вы обижаетесь, что вас держат в тылу…

«Так вон оно что! – спохватился вдруг Балашов. – А я-то, а я-то про что им развел! Ну и попал пальцем в небо!..» Он снова смутился, но Сталин словно бы не заметил его состояния. Лицо его теперь выглядело озабоченным и помрачневшим.

– Фашизм на нас наступает, товарищ генерал, – строго сказал он. – Значит, приходится ценных людей, – а мы вас считаем ценным военачальником, – привлекать, несмотря на болезни и раны. Понимаете сами, что происходит. Очень опасный момент переживаем…

«Значит, на фронт!» – догадался Балашов.

Сталин заговорил торжественно:

– Партия и правительство уже проявили полное к вам доверие присвоением звания генерал-лейтенанта и присуждением высшей награды – ордена Ленина. Партия и правительство ожидают, что вы оправдаете это доверие на посту заместителя командующего фронтом. Вот здесь, – сказал Сталин. Он подошел к висевшей на стене карте и дымящейся трубкой обвел пространство южнее Воронежа, в районе Миллерова и Богучар. – Не ожидали мы здесь такого стремительного течения событий. Глядя прямо в лицо правде, надо признать, что история требует от советских людей, от полководцев и от простых бойцов, история требует героизма.

Балашов посмотрел на карту, и трудный «ребус» здесь перед ним раскрылся во всем драматизме: скрещение синих и красных стрел, кружочки, флажки показали ему, что действительно там не легко…

«Так вот что творится!» – подумал он.

– Партия и правительство направляют вас отстоять от врага советскую нефть и хлеб… И, в конечном счете, нанести врагу поражение, – приподнято заключил Сталин.

Балашов взволновался. Он готов был забыть все обиды и обвинения, искренне все позабыть… И как неуместно заговорил он об этом давно ушедшем недоверии! А Сталин, оказывается, сразу хотел сказать о новом его назначении!..

– Спасибо, Иосиф Виссарионович! – произнес он дрогнувшим голосом, поднимаясь с места.

– Сидите, сидите! Как ваша семья? – заботливо спросил Сталин. – В чем нуждается ваша семья?

– Спасибо. Устроено все. Жена ни в чем не нуждается. Дочь работает на Урале… – сказал Балашов, смешавшись от этой заботливости.

– А сын? – спросил Сталин.

– Не знаю. Под Вязьмой… Вероятно, погиб. Не знаю.

– Многие потеряли своих сыновей, – печально сказал Сталин.

Был такой слух, что он сам потерял сына в тот же период. И Балашов почувствовал сердечную близость с этим большим, недоступным сверхчеловеком. Он смолчал.

– Желаю победы. Поезжайте. Родина ждать не может, – закончил Сталин. Он пожал руку Балашова. – И помните: партия и советское правительство иногда ошибаются, но умеют исправить свои ошибки. В конечном счете наша партия и советская власть всегда справедливы…

Берия тоже поднялся, подал руку.

– Если вам попадут в плен эсэсовские полковники, вы постарайтесь все-таки их с такою поспешностью не расстреливать больше, – сказал он, чуть усмехаясь.

Балашов подумал, что не хотел бы еще раз встретиться с этим человеком, хотя Сталин дал явно понять, что именно Берия пользуется его наибольшим сердечным доверием и помогает во всем Сталину, именно Берия, по всей вероятности, докладывал Сталину и о невиновности Балашова, Именно Берия и сегодня подтвердил, что внимательно изучил дело и что Балашов работал в тюрьме над укреплением Красной Армии.

Петр Николаевич отказался от машины, предложенной тем же ожидавшим его полковником. Сказал, что пройдется пешком до дому. Он решил уже из дому созвониться с Генштабом и договориться, когда приехать для оформления… Ему было необходимо немного прийти в себя после этой внезапной беседы, хотя он понимал, что время не ждет…

Но волнение было слишком глубоким. И почему-то особенно озадачило его сообщение Берии, что Зубов оказался фашистом… «Некий якобы Зубов», – вспомнил он слова Берии. – А может даже «фон»? Пожалуй, действительно, что-то в нем было немецкое… А тогда, в окружении, говорил такие слова: «Вы тогда были правы, а я не прав…» И ведь, казалось, отлично сражался… Именно у него в дивизии сохранялся отменный порядок и дисциплина!.. Да ну его к дьяволу, подлеца и предателя!.. Вон что они натворили, эти кюльпе и зубовы-зуббены…»

Балашов вдруг заметил, что встречавшиеся военные ему отдают приветствия, а он им не отвечает. Он терпеть не мог и в других такого рассеянно-начальственного верхоглядства, не раз даже делал замечания незнакомым капитанам, майорам за неответ на приветствия младших. Почувствовав себя виноватым, он стал следить за встречавшимися военными…

Мысль возвратилась опять к этой карте на стене кремлевского кабинета, к сумбуру значков, которые испещрили ее…

«Да, вот что наделали, что натворили!..»

Балашов повернул с Волхонки. Проще всего было сейчас зайти в наркомат. Но ему хотелось еще побыть одному, проветриться. Нет, сначала добраться до дома, оттуда уже позвонить в наркомат и сговориться о выезде…

Петр Николаевич шел по бульвару. Как в мирное время, здесь бегали и играли детишки.

«Ишь копаются! – с улыбкой подумал он. – Мало их осталось в Москве, а все же играют и беззаботны!» Но тут же он увидал, что они не беззаботны: они были вооружены автоматами, пулеметами, они рыли в песке окопы, они строили бомбоубежища… Они водили в атаки танки, они подавали сигналы воздушной тревоги, они, широко расставив ручонки, представляли собою тяжелые бомбовозы и «летали» с грозным басовитым гудением, как шмели, «летали» кругами, выискивая наземные цели между кустами и на дорожках Гоголевского бульвара.

«Только бы позже, когда они вырастут, еще раз не застигла бы их война… Ведь какое проклятие! Ни одно поколение людей не успевает прожить в полном мире», – думал о них Балашов.

И вдруг он опять возвратился к разговору там, в кабинете:

«Неужели он думает все же, что Кюльпе расстрелян «с поспешностью», чтобы уничтожить следы каких-то бесчестных связей?» – спросил себя Балашов, и от этой мысли снова отчаянно заболел затылок, и в глазах замелькали и закружились черные точки, а лица прохожих стали сплываться.

«Но ведь тебе доверяют! Тебя посылают на такую высокую должность, тебе же вручают судьбы сотен тысяч бойцов и командиров. «Партия и правительство направляют вас отстоять от врага советскую нефть и советский хлеб», – прозвучал в ушах голос Сталина. – Чего же тебе еще? – остановил себя Балашов. – Лично же Сталин тебя посылает на этот пост!» Он подумал, что в трудный час явится снова стоять рядом с Рокотовым…

Что-то произошло при переходе Арбата, кто-то засуетился, шмыгнули какие-то люди, оттесняя прохожих от перехода улицы, остановилось движение, и через площадь промчались бесшумные, как быстроходные корабли, шесть крупных машин, перед которыми регулировщик замер, как статуя…

«Вот и «он» сам поехал домой, на дачу», – понял Петр Николаевич.

К самому тротуару, обогнав Балашова, прижалась машина. Вышел тот же полковник, но теперь почтительный, ласковый.

– Не устали еще, товарищ генерал? Извините, приказано ехать за вами.

Балашов взглянул удивленно.

– Да, да, спасибо, – сказал он, покорно садясь в машину. – Действительно, надо спешить…