Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 79 (всего у книги 84 страниц)

Ночью, оставив Ивана лежать, его спутники двинулись на разведку. Несколько часов он, ослабевший, лежал один, слушая шорох соломы, порывы ветра, гуденье машин и отдаленные раскаты взрывов…

Друзья вернулись к нему с запасами пищи – они принесли несколько штук ободранных кроликов. Огонь разводить было немыслимо, и приходилось есть мясо сырым, разжевывая его с овсяными зернами.

Товарищи рассказали, что в двух километрах отсюда, невдалеке от шоссе, лежит большая деревня, но где в ней можно укрыться, им разведать пока еще не удалось. Немного поспали. Часа два спустя в животе у Ивана поднялись такие отчаянные боли, что он готов был кричать и кусал себе губы. Боль шла схватками – отпускала и вдруг начиналась опять… Товарищи спали. Иван кусал себе губы.

Они проснулись, когда уже рассвело, и решили лежать весь день, до ночи, здесь, в укрытом от ветра и от людских глаз убежище. С дороги, по которой их гнали полтора суток назад, доносились голоса фашистской Германии, начинавшей впадать в последнюю, агоническую панику.

По звукам, которые долетали с шоссе, можно было угадывать, что там творится. Колонны автомобилей мчатся на запад, увозя продовольствие, машины, станки, горы домашнего скарба. Машину, которая остановилась для смены лопнувшего баллона или из-за другой неисправности, толпы владельцев других машин безжалостно опрокидывают в кювет… Семья, чьи вещи лежали на этой машине, бьется в истерике, но когда тронулась дальше колонна, люди спохватываются, бегут за чужими автомобилями, с мольбой простирая руки.

Однако никто не сажает – всем не до них… Тяжелые мчащиеся грузовики не останавливаются даже тогда, когда раздавили пешехода.

Стороной от шоссе, полями, спотыкаясь о мерзлые борозды прошлогодней пашни, бредут пешеходы, шатаясь, поддерживая друг друга, занесенные снегом, издрогшие в легких пальтишках, таща за руки замученных малолеток детей…

И вдруг затор на дороге, все стало, нагромоздилось, и на густое скопление машин и людей у переправы рушатся авиабомбы…

Так было у нас, а теперь так у них… Бегут из домов, бегут… Если представить себе реально эту картину, она разбудит простую человеческую жалость. Однако, если сейчас кто-то из этих несчастных, покинувших кров, бездомных путников набредет на сарай, где укрылись беглые смертники, он их не станет жалеть, он тотчас поднимет тревогу, и какой-нибудь господин из тех, что едут на запад, лихо разрядит в них свой парабеллум, чтобы потом хвастливо рассказывать, как он убил троих коммунистов, успевших проникнуть в тыл… Впрочем, может быть, это будет пятнадцатилетний звереныш, мальчишка-гимназист с деревянной нацистской выправкой бедного мозга…

По грохоту и железному лязгу, который внезапно навалился, заглушая гудки машин, рокот автомобильных моторов и крики людей на дороге, можно было понять, что вдоль шоссе проходит колонна танков. Лязг и грохот, нарастая и удаляясь, шел с запада на восток: издыхающий рейх еще перебрасывал с запада запоздалые иссякающие резервы, он еще огрызался… Да неужели же еще и здесь они будут сопротивляться?! И в эту пору, в эти часы, приходилось лежать без движения, без дела, а как было бы здорово забросать эти танки бутылками с зажигательной смесью!..

Танки отгрохотали своей стальной тяжестью, и вот снова послышались крики людей, гудки и отдельные выстрелы автоматов – и все это на фоне равномерного, с каждым часом растущего, словно подземного гула, означавшего приближение фронта…

Смеркалось, и наступала ночь.

На востоке вставало мерцающее, дрожащее зарево, поднимаясь все выше по горизонту.

– Ребята, ребята! Вот бы сейчас нам хоть по ручному пулеметику в руки – вот бы наделали каши у них на дороге, а! – подал голос сержант.

– Уходят на запад, проклятые. Там все-таки родственники у них – Америка, англичане… Бегут от наших, собаки! – переговаривались беглецы.

– А ведь успеем, товарищи. Ей-богу, успеем подраться!

– Дня через три доберемся до наших!

– Нашим сейчас хорошо бы сбросить наперерез им десант…

– Небось догадаются, если надо! Думаешь, нашей разведки тут нет на дорогах?!

– Ишь сволочи, драпают! Сколько же их?!

– Ну, товарищи, пора подниматься. Иван, ты сумеешь идти? – сказал Николай.

Закусив на дорогу еще кусками сырого кролика и овсом, они тронулись в путь по снежной целине. Но не далее двух километров боль в животе повалила Балашова прямо в открытом поле на снег.

– Идите одни. Я больше никак не могу, – сказал он, скрипнув зубами, чувствуя чуть ли не б ольшую боль, чем от ударов по животу гестаповского следователя.

– Замерзнешь в поле! Хоть бы остался в сарае, где мы лежали, – предостерег Коваленков.

– Как разыщем какое-нибудь укрытие, так вернемся, – нетерпеливо сказал его спутник. – Пошли!

Балашов остался один на снегу, ничем не прикрытый от стужи, ветра и человеческих глаз. На рассвете он увидал какую-то кучу и пополз под ее укрытие, думая, что это стожок. Едва заметными движениями, боясь стряхнуть с себя снег, который сейчас его облепил, как маскировочный халат, подобрался ближе и обнаружил, что это лишь куча камней…

Невдалеке Иван разглядел лесок, с другой стороны – деревню. Возле деревни проходила дорога. Теперь уже Балашов не только слышал – он видел, как катились машины. Они шли колоннами или в одиночку, иногда останавливались, и тогда раздавались гудки, гудки, гудки, чиханье моторов, громкая брань. Шагала без строя усталой, нескладной вереницей пехота… Балашов припомнил, что в начале войны немецкая пехота часто ездила на машинах, чем вызывала зависть наших бойцов. Теперь солдаты шли спотыкаясь, медлительные, замученные, вразброд. Иногда с трезвоном проезжали вереницы велосипедистов…

В короткие промежутки затишья, когда дорога почти пустела и гул гудков и моторов стихал, доносились удары тяжелых взрывов…

Вот она, вот она идет, Красная Армия!..

Товарищи не возвращались. Днем они и не могли, конечно, вернуться. Однако же и тогда, когда день угас, Иван ждал напрасно. Он был убежден в верности Коваленкова. Либо им было невозможно покинуть найденное убежище, либо они его не нашли и так же, как он, залегли где-нибудь в снегу. Из лагеря Балашов захватил жиденькое солдатское одеяло. Теперь оно все-таки укрывало его от морозного ветра.

«Вот так уснешь и замерзнешь!» – пугал себя Балашов. Он дал себе слово не засыпать, но веки сами смежались. Иван вздрагивал и вдруг просыпался, как от испуга. Но через несколько минут опять начинал засыпать под неумолчный рокот моторов. Покинуть это место – значило растеряться с друзьями. Что было делать?!

«Замерзну», – сказал он себе, когда ночью мороз покрепчал, и, собрав все силы, пополз к сараю, который приметил днем в стороне от деревни. Все тело его одеревенело от холода. Но все-таки он добрался. В сарае оказался сложен необмолоченный овес и горох. Иван зарылся в снопы и отдался сну…

Прошли еще сутки. Балашов оставался в бездействии, и оттого время для него невероятно тянулось. Два раза в течение дня он выползал из снопов, чтобы черпнуть горсть-другую снега для утоления жажды. Сквозь приоткрытую дверь сарая он увидел танки, которые шли к востоку.

«Еще, еще огрызается! Ну, погодите! Должно быть, и мне все-таки суждено с вами драться, и я подерусь, и я вам еще покажу!» – думал беглец. «Я вам покажу!» – хотелось ему крикнуть…

Шло время…

Вдруг взрывы ударили ближе, ближе. Это уже была стрельба из минометов или из противотанковых пушек… Явно – из пушек! Это бой с теми танками, что прошли полчаса назад. Бой! Вот он! В бинокль его можно было бы видеть отсюда… Стрельба приближалась – она слышалась почти рядом, может быть в пяти или трех километрах. Хотелось вскочить и бежать туда, где дерутся. И вдруг звуки боя перебросились, они возникли теперь уже западнее, к западу от Ивана… И тогда дорога вдруг опустела – немцы побросали машины и бежали в деревню, в дома, в укрытия… Усталость и сон отлетели. Сердце билось с какой-то необычной силой и частотою.

И вот опять раздался скрежещущий грохот танков. Танки мчались, спасаясь, на запад. Балашову казалось, что один из них катит прямо сюда, на него… Но танк прошел мимо, метрах в пятидесяти от сарая. Им вдогонку ложились снаряды, грохотали разрывы. Один снаряд поднял столб земли возле деревни, другой ударил метрах в ста от Ивана, в поле комья мерзлой земли упали на крышу сарая.

Разрывы снарядов… Разрывы! Разрывы!!

И в этом грохоте Иван услыхал, как, может быть всего в километре от него, вступили в бой пулеметы, а за ними послышался крик, далекий, многоголосый. Как его не узнать – русский победный клич, наше «ура!»

Вскочить, побежать туда!.. Не было сил больше лежать в сарае. Иван выполз на снег и, приподнявшись на локтях, как тюлень на ластах, лежал снаружи, возле сарая, силясь хоть что-нибудь разглядеть. Однако теперь сумерки скрыли все, только было слышно, как опять шли по дороге машины. Вдруг вспыхивала перестрелка из автоматов и пулеметов. Невдалеке, за дорогой, рвались гранаты, поднялся крик «ура», но было никак не понять, с какой стороны.

Ползти вперед, на дорогу?.. Там слышался гул голосов, но чьих?

Балашов лежал в нерешимости, когда раздалась на дороге песня с каким-то, как рокот моря, мощным напевом. Расстояние не давало ему разобрать слова.

«Да, так поют победители! Так может петь только русский, только советский народ! Это наши, наши!» – кричало все в существе Балашова. Он вскочил во весь рост и пошел к дороге. А песня приближалась ему навстречу.

Он остановился невдалеке от дороги, стоял и слушал. Теперь он мог в этом рокочущем море мужских голосов расслышать слова:

 
Пусть ярость благородная
Вскипает, как волна.
Идет война народная,
Священная война…
 

Горло и грудь Балашова сдавило радостной болью. Из глаз его лились слезы, но он их не замечал. Он распахнул руки, как будто хотел всех обнять, разом всех! Еще несколько неверных, дрожащих шагов к дороге – и он разглядел в снежном сумраке ночи движущиеся ряды красноармейской пехоты. Они шли, отбивая уверенный шаг по немецкой земле, и пели:

 
Идет война народная,
Священная война…
 

– Братцы! Товарищи! Здравствуйте! – закричал Балашов, разрыдавшись от счастья…

Глава четвертая

Есть человеческие чувства и переживания, о которых немыслимо рассказать. Как найти слова, чтобы выразить, что ощущал и что передумал Балашов, когда кинулся к красноармейцам, которые шли по дороге! Он плакал…

Красноармейцы уже знали облик концлагерников. Они понимали и то, что этот человек изголодался, что он истомлен не только неволей, но длительным ожиданием казни, утратой товарищей. Когда он рассказывал им, как в эти последние дни, ожидая их, он рвал расшатавшимися зубами сырое кроличье мясо, как грыз сухие зерна гороха и необмолоченного овса, который впивался в десны щетинками, как недвижно лежал один в снежном поле, красноармейцы слушали его, как родного брата, который все же остался в живых, вырван у смерти, несломленный, хоть и измученный пленом и пытками. И они его накормили, согрели товарищеским теплом, и Балашов почувствовал, что сам уже может шутить и смеяться. Ему было радостно видеть вокруг крепких, обветренных, сильных людей с бодрыми голосами и громким смехом, вызванным добрыми грубыми шутками. Они его приняли в свою красноармейскую семью, приняли просто, по-братски. Они были полны сейчас радостью последних побед, радостью окончания войны и скорого мира.

Но радость Ивана была еще шире. Она умножалась чувством свободы и возвращения к жизни.

– А все-таки мы вас, товарищ, с собой взять не можем. Вам надо в тыл, – как показалось Балашову безжалостно, сказал замполит, подполковник Сапрыкин, который в подробностях расспросил Балашова о том, как он убежал и как дождался своих.

– Куда же его, товарищ подполковник, одного пустить ночью! По дороге еще с каким-нибудь фашистским охвостьем встретится. Пришьют, да и все! – возразил комбат, жалея Ивана.

– Старшина! Выдай бывшему пленному комплект обмундирования, – приказал подполковник. – Да не «беу» дай, а новое. Пусть человеком оденется…

– Товарищ подполковник, а как с начхозом? – несмело сказал старшина.

– С капитаном потом сговоримся! Выдай… только без знаков. Погоны, звезду оставь у себя, – приказал Сапрыкин.

– Понимаю, товарищ подполковник! – многозначительно подтвердил старшина.

И в этих его словах и в его тоне, как и в тоне замполита, для Балашова прозвучала обида. Разве он не такой же красноармеец, только замученный горькой судьбой первых наших поражений в войне?! Разве он виноват в этой доле?! Ему боятся доверить звезду и погоны… Не верят! За что? Почему?

Его охватила горечь, почти отчаяние.

Подполковник почувствовал его состояние.

– Ты, товарищ Балашов, сам должен понять, как комсомолец, прошедший фашистский концлагерь, что мы тебя встретили на дорогах Германии, – мягко сказал он. – Никто из нас тебя ведь не знает…

– Нет, я, товарищ подполковник, все понимаю… Я все понимаю, – пробормотал Балашов. – Я все понимаю! – с усилием, громче нужного, повторил он.

Боль обиды не проходила и вырвалась в голосе.

– Иди получи человеческую одежду, а эту всю гадость в костер! – сказал замполит, тепло положив ладонь ему на плечо.

«Сто грамм» с приправой из жирной свиной похлебки, досыта хлеба, какие-то консервы, теплая шинель, чистое белье, сапоги, портянки и шапка… Балашову теперь хотелось уснуть на целые сутки, но часть уже поднималась к движению.

– Где, товарищи, наша находка? – услыхал Иван голос бойца, своего «тезки», которого первым обнял, выбежав на дорогу.

– Балашов! Эй, Ваня-лагерник! – зашумели красноармейцы.

Иван отозвался.

– Повезло тебе: командир полка едет в тыл, вызывают в штаб. Он тебя довезет и в госпиталь сдаст.

– А зачем меня в госпиталь? – удивился Иван. Ему казалось, что он никогда еще не был так здоров и так крепок.

– Как так зачем! Да ты посмотри на себя! Куда же еще-то такого!..

Балашов подошел к легковой машине, ожидавшей полковника. За рулем сидел старший сержант с обожженным, обезображенным рубцами и швами лицом.

– Это ты из гефангенов? [112]112
  Гефанген – пленный.


[Закрыть]– приветливо спросил он.

– Я не просто гефанген, я хефтлинг, [113]113
  Хефтлинг – заключенный, арестант.


[Закрыть]– сказал Иван.

– А это какое же звание?

– Из концлагеря, каторжник, приговоренный к смерти.

– Ну, теперь, значит, к жизни! – ободряюще сказал шофер. – В госпиталь поместят, подлечат, подкормят…

– На что мне! Я хоть сейчас в окопы! – возразил Балашов.

– Ничего, ничего! Небось хотел сразу в бой? Все вы такие! – сказал, подойдя незамеченным, полковник. – Лезь туда, садись сзади. Вашего брата сначала лечат, потом в штурмовой батальон. После первого боя – в нормальную часть… Трогай, Сережа, – приказал он водителю, садясь впереди. Рядом с Иваном, сзади полковника, сел лейтенант с автоматом.

Шофер полковника в ночной темноте, по временам задерживаясь, расспрашивал дорогу у встречных частей.

Сколько их шло! Сколько их шло по этим дорогам, как, должно быть, и по всем дорогам Германии! Танки, пехота и самоходки…

По сторонам шоссе в трех-пяти или в десяти километрах била еще артиллерия, минометы, вставали зарева. Весь горизонт озарялся вспышками, издалека слышались даже пулеметные и винтовочные выстрелы, а здесь, на шоссе, уже был спокойный, покорно умолкнувший, признавший себя покоренным тыл. Передовые красноармейские части, должно быть, стремительно продвинулись по дороге вперед. Теперь машина полковника одиноко шла темным пустынным шоссе, между обступившим лесом. Потом прогремели навстречу несколько танков, и снова бежала среди полей темная, обезлюдевшая ночная дорога Германии – разбитой всемирной насильницы…

На развилке дорог водителя в чем-то взяло сомнение. Он на обочине приглушил мотор и вышел, чтобы сквозь муть мелкого, мелькающего снега проверить дорожный указатель. Он посветил себе фонариком… Раздались внезапные выстрелы из темноты. Шофер в ответ на них дал автоматную очередь. Полковник и лейтенант мигом выскочили из автомобиля, упали на дорогу и тоже стреляли в невидимого врага. Выскочил и распростерся на холодном асфальте и Балашов.

– Товарищ полковник! – тихо позвал шофер. – Садитесь скорей, дам газу!

Но где-то совсем близко ударил одиночный выстрел из темноты, и поднявшийся было шофер упал на дорогу.

Балашов схватил его теплый автомат, припал в кювет рядом с полковником и лейтенантом и «на ощупь» дал очередь в ночь.

Выстрелы с поля понесли над их головами несколько свистнувших пуль. Лейтенант тихо охнул.

– Лева?! Ранен? – спросил полковник.

– Угу, – сдержанно промычал лейтенант и бессильно сполз в канаву.

– А что с Сережей? – спросил Балашова полковник.

– Плохо, должно быть: автомат уронил – значит, руки не держат.

– Я буду отстреливаться, а ты их обоих в машину тащи, – приказал полковник.

Иван поднял раненого лейтенанта.

– Куда вас? – спросил он.

– Умираю. Все, – ответил тот. – Брось. Прикрывай полковника.

Иван усадил его, привалив на заднем сиденье. Прежде чем поднять с дороги водителя, дал еще автоматную очередь в темноту, потом поднял шофера. Тот обвис у него на руках. Иван едва справился, втаскивая его в машину.

Враг молчал. Иван тихонько окликнул полковника.

– Ну, как Сергей? – опять спросил тот в беспокойстве.

– Тяжело, должно быть. Он без сознания. Раны нигде не заметно, а свет не зажжешь…

– Я сяду за руль. Держи автомат наготове, – сказал полковник. – Садись на переднее, рядом, спусти-ка стекло.

Полковник нажал стартер, и, как будто на этот звук, снова ударили выстрелы из темноты. Лобовое стекло брызнуло мелкой дробью осколков.

Машина не стронулась, хотя мотор тихонько ворчал.

– Дьявол! В ногу меня, – тревожно сказал полковник. – Машину водить умеешь?

– Водил, – неуверенно отозвался Балашов, и голос его дрогнул.

В военной газете еще до войны всех их учили водить громоздкие и тяжелые типографские автомашины: редактор, наборщик, печатник – все могли заменить водителя, если его ранят. Легковую Иван водил раза два «для пробы»…

– Садись за руль, живо! – приказал полковник. После такого длинного перерыва, к тому же еще в темноте, на незнакомой машине, сесть за руль… Но иного выхода не было.

Выпуская короткие очереди из автомата, Иван обежал машину вокруг.

– Вот так влипли! – проворчал, тяжело перемещаясь, полковник.

Балашов осторожно стронул машину. Снова ударили разом два выстрела вовсе рядом. Иван дал полный газ и с каждой секундой увереннее и увереннее повел автомобиль по дороге.

Всего в каких-нибудь двух километрах встречная часть пехоты подтвердила им, что они едут правильно.

Сестра сделала перевязку полковнику, рана которого оказалась не тяжела, перевязала и лейтенанта.

Шофер оказался уже мертвым. Пуля прошла возле сердца.

– Эх, Сережа, Сережа! Товарищ сержант, друг ты мой дорогой! Сколько прошли мы с тобой! И далеко ли до победы, а ты!.. – горько сказал полковник и осекся, умолк…

Еще меньше десятка минут – и они приехали в штаб, куда был вызван полковник. Лейтенанта тотчас же сдали в санчасть.

А на рассвете, вместе с полковником похоронив убитого шофера, Балашов, уже с красноармейскими погонами на шинели и с заветной звездой на шапке, на заднем сиденье той же машины ехал с полковником, нагоняя часть. На груди у него висел автомат убитого Сергея.

Бойцов, освобожденных из плена, обычно направляли на несколько времени в госпиталь, чтобы дать им отдых и подкормить.

Полковник Анатолий Корнилыч Бурнин, у которого в адъютантах оказался Иван, сказал, что не хуже подкормит его и в своей части, что же касается разговора об отдыхе, то сам Балашов считал, что отдыхать будут разом все – после войны, которой осталось, может быть, месяц…

Бурнин подробно расспрашивал Ивана о жизни в лазарете ТБЦ, о подпольной работе, о допросах гестапо и о пребывании в концлагере, и Балашов показал ему изрубцованную спину, красные шрамы от побоев и ожогов.

– Живуч ты, парень, живуч, а главное – наш! Вот что главное! – говорил Бурнин.

Балашов рассказал ему отдельные эпизоды из жизни ТБЦ-лазарета, рассказал и о том, как мучительно бились они в попытках установить связь с советским командованием через товарищей, уходивших в побег.

– Недолго теперь уж осталось! Скоро дойдет до них Красная Армия! – утешал Ивана Бурнин.

Неделю спустя после встречи Ивана с полком замполиту Бурнина подполковнику Сапрыкину пришлось ожидать командира в его машине вместе с Иваном.

– Поотъелся, боец, за недельку на русских харчах, поотъелся! – добродушно усмехнулся Сапрыкин, усаживаясь на место водителя, рядом с Иваном. – Небось и внукам закажешь в плен попадать!

– Да уж, хуже не выдумать ничего! – отозвался Иван.

– Что же там, в лагерях, и политработники тоже встречались, бывшие коммунисты? – с любопытством спросил подполковник.

– А как же! Они-то и есть там главная сила! – сказал Балашов.

Об этом Иван мог говорить день и ночь. Не гестапо с его допросами и пытками, не концлагерь, а ТБЦ-лазарет с подпольной организацией был для него самой близкой темой. Он разгорелся, рассказывая о том, как постепенно росли и сплачивались их силы в лагере, вплоть до последнего месяца перед его арестом.

– Понимаете, чего мы хотели, товарищ полковник?! – увлеченно воскликнул Балашов.

– Понимать-то я понимаю, а только кому нужны все эти игрушки? Сначала попали в плен, а потом собрались воевать! В плену воевать с фашистами поздно… Тоже воины!

– Да, конечно, силы там у людей не воинские, – согласился Иван, – голод измучил! А до оружия доберутся – и силы прибудет!

Подполковник качнул головой.

– Оружие?! А что они стали бы делать с оружием? На Берлин пошли бы? – с насмешкой спросил он. – Ты, вижу, боец, романтик! Стихи не пишешь? А все твои там «подпольные» товарищи тоже такие романтики?.. Эх, вы! Сидели-сидели в пленных бараках, а война к концу. И надумали: дай поиграемся в коммунистов, дай-ка «партию» тут устроим! А войне нужны не забавы, ей верность, неколебимость и сила нужны!

Казалось бы, с замполитом полка красноармейцу спорить и не пристало. Но ведь подполковник не знает, что там творится. Надо ему объяснить, что верности родине, неколебимости и воли хватит у этих людей, а силы…

– Они ведь и копят силу, товарищ полковник! Ведь они только знака ждут. Столько ненависти к фашизму во всех, что не будет оружия, так без оружия встанут! – уверенно сказал Балашов.

– Ерунда, Балашов! – оборвал Сапрыкин. – Сам пойми, кто даже с оружием в плен угодил, уж тот без оружия не восстанет!

У Балашова перехватило дыхание, будто он внезапно упал в ледяную воду. Он жадно набрал полную грудь воздуха и умолк, сосредоточенно глядя вперед, на дорогу, и глаза застелило, как облаком… Но замполит даже не заметил, какое впечатление произвели на Ивана его слова.

– А вот ты скажи: почему же фашисты вас всех не повесили, если вы все такие хорошие? – задал новый вопрос Сапрыкин…

– Ну, товарищ полковник, они же… раскрыть не сумели! На конспирации все держалось! – ответил Иван, снова силясь еще убедить замполита. Иван привык, что Бурнин все понимает, верит ему и не сомневается.

– Скажи! Кон-спи-ра-ция! Слово-то, слово какое, а?! – воскликнул Сапрыкин. – Сам говоришь, что вы советские праздники отмечали, целую фабрику карт, компасов устроили. Хороша конспирация! По всем лагерям рассылали прокламации, слушали радио, комиссаров скрывали, изменников убивали… Попробовали бы фашисты у нас в плену развести такую игру! Я бы им показал!

Балашов был несказанно рад, что Бурнин подошел к машине и Сапрыкин заговорил с полковником о чем-то своем.

В конце дня, когда разгорелся бой за речную переправу, Бурнин направился в батальон, которому в ту ночь предстояло занять плацдарм на левобережье Шпрее. По скоплениям наших войск из-за реки непрерывно били фашистские минометы, густо рвалась шрапнель.

– Что задумался, Ваня? – спросил Бурнин, заметив сумрачность Балашова.

– Разрешите к вам обратиться, товарищ полковник! – с какой-то особой торжественностью произнес Иван.

Бурнин усмехнулся.

– Я же сам к тебе обращаюсь. Говори.

– Товарищ полковник, отошлите меня на передний край автоматчиком! – без голоса прохрипел Балашов. – Не могу я тут. Пошлите попросту в бой… Другие из плена идут в штурмовые части, а я…

– А ты, Балашов, боем проверен в ту первую ночь. Кабы не ты, лежать бы мне рядом с Сергеем… Чего это ты закручинился вдруг?

– Чувствую я недоверие, – глухо ответил Иван.

– С чьей стороны? С моей? Какое же недоверие? К тебе?

– Ко всем вообще, кто в плену был. А я ведь такой, как все…

– Да что ты, Иван! Я ведь сам прошел через это. Ты от людей не слышал? Я из плена бежал, и тоже боем проверен, и вот видишь – полком командую… Мне доверили. Ну, и я считаю, что советские люди стоят доверия: хоть жги, хоть голодом замори… Я считаю – кто по несчастью плен прошел, да остался жив, тот уж будет крепким воякой против фашистов.

Бурнин вспомнил при этом, как тяжко переживал Сергей свой штурмовой батальон, вспомнил, как горько было ему самому, когда он утешал Сергея.

– Я лично на бывших пленных бойцов полагаюсь, Иван. Разве не видишь сам: вот я встретил тебя на дороге и каждый шаг боевой с тобой разделяю… Я верю людям, которые вышли из таких испытаний…

– А как же! Ведь мы весь фашизм на себе изведали! – в волнении сказал Балашов. – Да вот подполковник Сапрыкин… – начал он и осекся.

– Ах, вот оно что! – наконец-то понял Бурнин. – Да, подполковник Сапрыкин… строго на это смотрит… Он ведь начала войны не видал. Подполковник Сапрыкин пришел на фронт, когда Красная Армия об отступлениях позабыла! На него нельзя обижаться!

Невдалеке от машины ударила мина, вздыбив фонтан темного пламени над обочиною дороги.

– Вслепую бьют! – успокоительно произнес Иван, стараясь преодолеть волнение.

Следующая мина упала сзади них метров на двести.

– Говорю, вслепую! – похвалился своей угадкой Балашов и настойчиво повторил: – Товарищ полковник, пустите меня на передний край автоматчиком, а?

– А ты мне на место себя рекомендуешь кого или как? – усмехнулся Бурнин. – Такое дело война: каждому человеку приходится быть, где он нужнее, Иван!

Балашов посмотрел на полковника и вдруг услыхал те же слова, произнесенные голосом Емельяна Баграмова. Он говорил то же самое, не разрешая идти в побег. Те же слова говорил комиссар, когда он просился из ополчения на передний край.

Но теперь здесь было другое, свое. Тогда Иван подчинился. Теперь же речь шла не только о нем, а о людях его судьбы. Он смолчал.

Две мины врезались на пути машины в дорогу, осыпая их землей.

– Ну, знаешь, вслепую или не вслепую он лупит, а все-таки дальше пешком безопаснее…

Покинув машину, они услыхали вокруг посвист пуль.

– Не забывай, пригибайся! – сказал Ивану Бурнин. – А что касается твоего ТБЦ, ты мне покажи поточнее на карте. Я сам доложу начальству, – заключил полковник.

Но, возвратившись в расположение КП, Иван не оставил поднятого вопроса. Нет, это стало вопросом доверия к сотням тысяч людей, таким же, как он…

– Товарищ полковник, я должен еще сказать… – несмело начал Иван.

– По тому же вопросу? – нетерпеливо спросил Бурнин.

– По тому же. У меня особое положение, товарищ полковник. Мне надо пройти проверку в бою, мне особенно надо, и я не хочу уклоняться.

– В чем же твое «особое», говори.

Иван потупился. Трудно было вымолвить слово…

– Отец… репрессирован… в тридцать седьмом…

– А кто же был твой отец до этого? – медленно расставляя слова, произнес Бурнин и почувствовал, как мурашки прошли у него по коже. – Военный?

– Да.

– Генерал?

– Ну, как ведь сказать… тогда ведь комбриг, – сдавленно произнес Иван.

– Петр Николаич? – воскликнул Бурнин в смятении.

Только в эту минуту сопоставив фамилию Ивана с фамилией генерал-полковника, Бурнин вспомнил и увязал воедино все, что знал про Ивана: что Иван попал в плен под Вязьмой, что его специальность – печатник, что родом он из Москвы, что по отчеству он Петрович. Все это в сознании Бурнина всплывало какими-то залпами представлений.

– Петр Николаич, – растерянно подтвердил Иван. – А вы что-нибудь…

И Бурнин вдруг понял, что удар, который он должен сейчас нанести Ивану, будет и ранить и исцелять.

…После поездки в смоленские, освобожденные от фашистов земли Бурнин был направлен на Украину командиром полка. Он принял полк в канун Октябрьской годовщины сорок третьего года. Полк занимал позиции прямо лицом к Киеву.

На второй же день к Бурнину на КП полка приехал Балашов.

– Не дождался я, когда ты ко мне соберешься. Хлопот небось с новым хозяйством! – сказал генерал.

В голосе и во всей манере Балашова была неподдельная отеческая теплота. Но Анатолий почувствовал, что, помимо дружеского желания повидаться, для неожиданного посещения Балашова были и другие мотивы.

Бурнин доложил обстановку.

– Сколько раз пришлось русским людям Киев освобождать от врага! – сказал Балашов. – Помнишь, кто воевал за Киев?

– Хмельницкий? – спросил Бурнин.

– Нет, раньше. Куда сколько раньше! – засмеялся Балашов. – Илья Муромец воевал со своими богатырями! Вон чей конь нам дорожку натаптывал! И я ходил по дорожке Ильи – два раза случилось мне драться за Киев. Вот и третий пришел! Ну, ты как, огорчаешься? – без всякого перехода спросил он.

– Чем, товарищ генерал? – не понял, о чем речь, Бурнин.

– Что тебя начальство аттестовало не по штабной работе.

– Нет, я не жалею, не огорчаюсь, право! Я строевым командиром доволен служить. Батальоном командовал, теперь полк… Я считаю – нормально!

– Вот и я тоже так смотрю: полк, а там уж, глядишь, и дивизия! – подхватил Балашов.

– Это уж дело покажет, товарищ генерал. Я только всего два дня принял полк!

– С партбилетом в порядке?

– Так точно.

– А что там, в Смоленщине, в партизанском отряде? – осторожно спросил Балашов, которому Анатолий многое рассказал в тот вечер, когда был к нему вызван на Ахтубе.

– Был… на братских могилах…

– Угу… Значит, так… Значит, та-ак, – понимающе отозвался Балашов. И вдруг зашумел возбужденно: – Значит, мы с тобой к празднику ставим задачу освободить город Киев. Обстановка благоприятная. Позиция у тебя, как я гляжу, неплохая. Тебе в лоб на город идти. Так ты с бойцами и командирами поговорил о задаче? Придется ввязаться ведь в уличные бои! Или еще не успел? Ведь это была на курсах твоя главная тема?

– Со средними командирами с этой беседы я и начал свое знакомство, – ответил Бурнин, удивленный осведомленностью Балашова о его учебных делах.

«Значит, все время за мною следил. Из виду не хотел выпускать. Даже тему моей учебной работы знает… Для себя, как говорится, растил! – тепло подумал Бурнин. – И личное мое помнил…»

– А про вашего сына, Петр Николаич, так никаких известий и нет? – спросил он.

– Тоже, должно быть, где-нибудь в братских могилах Смоленщины, – печально сказал генерал. – Целое поколение людей поляжет в этой войне. Каждый раз рассчитай, Анатолий Корнилыч, сколько людей посылаешь на гибель. Командирская наша забота должна быть такая: и города воевать и, сколько возможно, сберечь чьих-нибудь сыновей, братьев, отцов… Где можно расчетом, умом, или хитростью, или техникой взять, там надо людей уберечь! После победы увидим, как они дороги, когда подытожим потери да охнем над этой огромной, на весь мир, могилой…