Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 84 страниц)

Она помчалась в другой конец города, через всю Москву, ничего не видя, охваченная лихорадкой волнения за жизнь Балашова… Ведь, может быть, он умирает…

Дежурный врач сам не мог разрешить посещение.

– Ранение в голову, в спину и в ноги. Идет борьба за его жизнь. Ваш муж в бессознательном состоянии. Его личный медальон с вашим адресом и фамилией не был никем обнаружен раньше, а то бы вас известили несколько дней назад. Звоните с семи утра, в одиннадцать можете поговорить с начальником отделения. Вероятно, начальник разрешит вам ночные дежурства, это делают, – сказал врач.

Слушая врача, Ксения Владимировна видела только белый халат и чувствовала запах лекарств.

Возвратиться в школу она не могла, да и зачем?! Но, приехав домой, она все же убедилась по телефону, что старенький завуч, он же учитель физики, на дежурстве, а Софья Петровна, географичка, обещала его сменить.

Ксения Владимировна решила пока ничего никому не рассказывать, – не по скрытности, нет. Слишком много пришлось бы им объяснять. Ведь никто во всем коллективе не знал, что у Шевцовой есть муж…

«Установить потверже дежурства. Днем работать, после работы спать, а на ночь – туда, в госпиталь», – решила она.

Оказалось, она уже просто не может обходиться без школы, а сейчас дома ей стало особенно одиноко. Она не знала, что делать, и под предлогом «установить дежурства» все же снова оделась, пошла в школу…

И неприкаянный Сеня Бондарин был здесь. Он, видно, тоже не мог жить без школы и Ксении Владимировны.

Сеня встретил ее «изобретением». Он надумал создать кружок выразительного чтения, подобрать рассказы, чтобы ребята могли обслуживать раненых. Райком комсомола эту идею одобрил, а договориться с администрацией госпиталя должна была школа.

– Хорошо. Подберите пока рассказы, можно из Чехова, Зощенки… А завтра обсудим подробнее, – сказала Ксения Владимировна, чувствуя, что, может быть, первый раз в жизни относится к делу поверхностно…

– Ксенечка Владимировна, что с вами такое творится? Вы на меня обиделись, может быть, что я не пришла на дежурство… Или случилось дурное у вас что-нибудь? Неприятности, да? – заговорила с ней Софья Петровна, почуяв непривычную рассеянность Ксении Владимировны, какое-то скрытое чувство. – Может, расскажете, легче станет, а, Ксеня? – дружелюбно спросила она Шевцову.

– Нет, нет, нет! Нет, не надо!.. Я только очень прошу вас завтра быть аккуратно на месте и подежурить. Вы извините, Софья Петровна.

Ксения Владимировна торопливо простилась и возвратилась домой.

Приготовленная для письма бумага лежала на столе, но она не могла сейчас писать Зине. «Продолжаем бороться за жизнь… продолжаем бороться за жизнь…» – звучало в ушах.

Значит, вот и сейчас, и сию минуту, они продолжают бороться за его жизнь… И, может быть, вот именно в эту минуту эта борьба решается… Ждать до семи утра!..

Ночь была полной провалов, каких-то криков. Кто-то звал ее громко, отчаянно… Или это она звала его… То вдруг залает собака. И во сне возникают голодные собачьи глаза… Да, это было у булочной. Люди несли домой хлеб, еще теплый, свежий. А возле булочной одиноко сидела собака-овчарка. Какими глазами смотрела она на эти кусочки хлеба! Она понимала, что ей никто не подаст куска, и сидела, как голодный нищий, у булочной, большая, безнадежно печальная и немая…

– С голоду уж припадает на задние лапы, бедняга, а где там собаку кормить, когда люди… – говорили стоявшие в очереди.

– Да чья же собака?

– Тут жил в пятом номере инженер, ушел на фронт, с первых дней и пропал. Остались жена да грудной ребеночек. Она и сама-то на задние лапы уже припадает от горя, как эта… А попробуй-ка на иждивенскую карточку…

– И сколько народу вот так-то без вести попропадало!

– Гадает тут одна женщина, у кого кто пропал. До чего же у ей верные карты! – заговорила еще одна.

«Повылезли! – с ненавистью подумала тогда Ксения Владимировна. – Повылезли и попы и гадалки – все черные силы, спекулянты человеческим горем!» Но она понимала, какая тоска гнала чаще всего трезвых, раньше не подверженных никаким суевериям женщин, в притоны молитв и гаданий. Она целиком испытала эту тоску безвестия…

«Продолжаем бороться за жизнь!.. Бороться! Бороться за жизнь!.. Продолжаем бороться… продолжаем… за жизнь…» – слышался голос врача.

«А про Ваню забыла сегодня! Совсем про него не подумала даже», – упрекнула себя Ксения Владимировна.

Петр очнется, и первым вопросом будет: «Где Ваня?..» А что она скажет? И как сказать? Столько людей пожрала война… Говорили ужасные вещи об ополчении. Говорили, что ополчение все целиком попало в руки фашистов… Сколько вдов и сирот, и где было найти столько справочных кадров, чтобы разобраться в том, кто жив, кто погиб! Оставалось ждать…

Спать она не могла.

Воздушная тревога разразилась «не вовремя», не по немецкому «расписанию», глубокой ночью.

«Опять мудрят!» – с досадой подумала о фашистских летчиках Ксения Владимировна.

Если фашисты бомбили «вовремя», каждые сутки в одни и те же часы, это становилось привычным и многих уже не пугало. Тревога в необычное время заставляла насторожиться: может быть, новые невеселые перемены на фронте…

«Но теперь из столицы убрались все те, кто был способен на панику. Остались такие люди, которых на удочку не поймаешь!» – думала Ксения Владимировна с удовлетворением, поспешно одеваясь, чтобы бежать в школу. Откуда-то недалеко уже слышался грохот зениток, на западе рыскали по небу белые пальцы прожекторов, пахло морозцем.

Держа наготове для патрулей ночной пропуск, она перебежала улицу, нырнула в тот самый лаз и позвонила в школу.

– Чего ты вскочила?! Не допустят их! Полетают вокруг, погремят-погремят, да отбой. – проворчала нянечка.

– Ну, все-таки, знаешь, директора нет. Ведь надо кому-то!

– А я! От бомбы и ты не спасешь, а в пожарну команду и я позвоню, коли что! Собралась уж на крышу, а тут твой звонок. Или вместе полезем войной-то на самолеты?! – Нянечка засмеялась, – Иди-ка ложись в кабинете на диванчик да спи. Уж если прорвутся, сбужу, а нет – так поспи, хоть одетой.

– Ох, Прокофьевна, мучаюсь я, извелась совсем! Знаешь, ведь я получила пакет – муж у меня прибыл с фронта израненный. Все равно не засну! – не утерпела, сказала Ксения.

– Чижолый? В сознании лежит-то? – спросила только Прокофьевна

– Нет, без памяти, говорят! Сама-то я не видала еще.

– А, бог даст, обойдется! Ты не горюй! – успокоила «нянечка» – Говорят, енерал ведь? – шепотом спросила она.

Ксения Владимировна невольно улыбнулась. А она-то думала – тайна для всех… Вот тебе тайна!..

– Генерал, – подтвердила она.

– А, бог даст, обойдется! Ложись, поспи.

Отбой воздушной тревоги последовал вскоре. Ксения Владимировна легла на диване в директорском кабинете и недвижно лежала до семи утра, как раз до того самого часа, когда пришла пора справляться по телефону о состоянии Балашова. Она забежала домой.

Телефон госпиталя был упорно занят. Вероятно, звонили все, кто справлялся о близких перед тем, как самим идти на работу.

Стоять так у телефона и без конца крутить диск, слыша ответ лишь коротенькие гудочки, было невмоготу.

Чтобы заполнить время, оставшееся до назначенного часа разговора с врачом, она взяла керосиновый жбан и отправилась в нефтелавку. Тут была уже очередь – женщины, ребятишки, старик, отчаянно кашлявший и чадивший махоркой, невзирая на надпись: «Огнеопасно». Все поеживались от утреннего морозца.

Мальчишки со жбанами в руках развлекались, давя подошвами хрупкий ледок на подмерзших лужах.

В очереди говорили о том, что немцы стоят где-то возле Клина и где-то недалеко от Серпухова и надвигаются на Звенигород, говорили, что у кого-то в соседней квартире живет целая семья, убежавшая из Наро-Фоминска в тот момент, когда фашисты входили в город… Какая-то женщина просила ее пропустить без очереди, потому что она провожает на фронт сына, студента четвертого курса.

Когда Ксения возвращалась домой с керосином, «капитан Капитон» уже возвышался над подчиненными, и мальчишки, шедшие из нефтелавки с бидонами, так и застыли возле них на мостовой. Мужчины, одетые в штатское, строились по своим подразделениям, хотя над шеренгами еще вился вольный папиросный дымок, смешанный с паром дыхания…

И все-таки она оказалась перед зданием госпиталя слишком рано и, поглядывая на электрические часы на площади, нетерпеливо ходила взад и вперед мимо дневального, который стоял у ворот. Только тогда, когда, перейдя дорогу от трамвайной остановки, в эти ворота вошла еще одна женщина, Ксения Владимировна решилась и развернула перед дневальным свой пропуск…

В вестибюле оказалось их уже не одна и не две, а пять женщин – жен, матерей.

Врач вышел точно в назначенный час, обращался к ним как к давно знакомым, уже зная, о ком какая из женщин наводит справку.

Ксения Владимировна осталась последней. Она протянула свой пропуск, едва слышно назвала Балашова. «Продолжаем бороться за жизнь», – прозвучала в ушах у нее вчерашняя фраза.

– Мне докладывали, что вы вчера приезжали… Я был у него сегодня – изменений особых нет. Как пишут во фронтовых сводках, «борьба продолжается». И должен признать – борьба с переменным успехом. Могу разрешить вам дежурства около мужа. Он лежит в одиночной палате. Однако имейте в виду: сдержанность – первое условие, никаких проявлений сильного чувства, ни разговоров.

– Вы же сказали, что он без сознания, – возразила она.

– Видите, мы и сами становимся иногда чуточку суеверны и боимся признаться в удаче, что называется «как бы не сглазить»… – чуть усмехнулся врач. – Пульс, дыхание, кровяное давление – все значительно лучше. Состояние уже походит на сон. И когда он придет в себя…

– Доктор, – перебила она, – мы не видались четыре года. Наверное, надо, чтобы его сначала предупредили, что я приду.

– Если он сам вложил в медальон ваш адрес, значит, он хочет вас видеть, – успокаивая ее, возразил врач. – Мало ли что случается в семьях – размолвки, разлуки… А когда мы в бою и ждем смерти, мы о них забываем…

– Нет, доктор… это была разлука, которая от нас не зависела… Я уверена, что муж всегда хотел меня видеть, но… – она не договорила.

Врач пристально посмотрел на нее.

– Ну, что бы там ни было, вам это лучше знать, – согласился он.

Несмело и осторожно Ксения Владимировна входила в изолятор. Тишину нарушало только прерывистое дыхание Балашова. Он был неподвижен. Большая, забинтованная голова его лежала запрокинутой, без подушки, и лицо его под забинтованным лбом было безразличным. Исхудалое, обросшее бородой, оно давало лишь общее, грубое напоминание о живых, выразительных чертах Балашова. Если бы не знать, что это лежит именно он, Ксения Владимировна могла и не узнать его… А руки… Это были его широкие, добрые и крепкие руки с напряженными жилами.

В палату вошла сестра измерить температуру, сосчитать пульс и дыхание. Вошел врач. Они двигались совершенно беззвучно.

Врач, выходя, поманил за собою Ксению Владимировну.

– Вы на работе? – спросил он ее в коридоре.

– Замещаю директора школы. В школе учебных занятий в данное время нет, но…

– Я понимаю. Если вы нам хотите помочь, то для нас важнее всего ночные дежурства. В последние дни мы эвакуировали почти всех транспортабельных. Откомандировано много из персонала в качестве сопровождающих. Госпиталь ощущает недостаток в ночных нянях… Если вы будете приезжать на ночные дежурства…

– Конечно, конечно! – торопливо согласилась она. – А как вы его находите? Вы сейчас его слушали? – жадно спросила она, не в силах сдержать слезы в голосе.

– Вы поймите, я очень хотел бы, но вместе с тем все еще очень страшусь внушить вам надежду…

…Она возвратилась к постели мужа уже поздно вечером. Та же ненарушимая тишина, бледная лампочка. Неподвижное крупное тело и напряженное дыхание Балашова.

Ксения Владимировна положила кончики пальцев ему на пульс – он бился ровно, хотя очень слабо. И она считала его, считала, считала… Держа его руку, она на какие-то мгновения после этих бессонных суток впала в дремоту. Перед глазами всплыло курносое лицо маленького восьмиклассника, который кричал ей: «Пакет, пакет!» Потом раздались сигналы воздушной тревоги, мелькнула школьная «нянечка»…

В первый момент Ксения Владимировна не могла понять: во сне или наяву тревога? Каждый раз по такому сигналу она торопилась в школу. И теперь первым движением еемысли была та же школа. Но, тут же очнувшись, она вскочила и заметалась. Что делать? Как же теперь быть? Что же делать с Петром?

В сигнал тревоги уже ворвался нарастающий с приближением грохот зениток, то ли примерещились, то ли в самом деле откуда-то издали донеслись обычные в такой обстановке звонки пожарных машин. За дверью палаты слышалось беспокойное движение.

Ксения Владимировна осторожно приотворила дверь в коридор. Санитары несли одни за другими носилки, двигали койки на роликах в лифт, вели раненых под руки.

Знакомый врач стоял, наблюдая всю эту невольно замедленную поспешность спуска раненых в бомбоубежище. А удары зениток все множились, нарастали, и вот содрогнулась земля, задрожали стекла… Что это было – разрывы авиабомб или залп зенитной батареи?..

Ксения Владимировна подбежала к врачу, в растерянности и испуге судорожно схватила его за руку.

– Очнулся? – оживленно спросил врач, памятуя ее предупреждение.

– Нет. Не очнулся, но надо же ведь спасать его, надо в укрытие, в бомбоубежище! – забормотала она.

– Не волнуйтесь, отправим. Сейчас санитары поднимутся…

– Ну как же так, как же?! Ведь слышите, слышите, что там! – твердила она.

– А вы не привыкли еще? Вы спуститесь по лестнице, – сказал врач.

Она посмотрела удивленным, непонимающим взглядом.

– Я?! – спросила она. – Я говорю о муже! Ведь он же без памяти.

Она быстро вошла в палату и сама покатила кровать Балашова к дверям, не ожидая, пока придут санитары. Он застонал. Она испугалась этого стона и замерла, испугалась, что он очнется во время тревоги, бомбежки.

Но тут раздался отбой…

…И все-таки он очнулся при ней, в эту же ночь, при этом очнулся тогда, когда она снова держала свою ладонь на его руке. Он молча смотрел, может быть, с минуту, опять сомкнул веки и снова смотрел, пока все осмыслил, и тихо сказал:

– Аксюта…

– Молчи, ты молчи, ты молчи, ты молчи! – забормотала она в испуге от неожиданности. – Тебе нельзя ничего говорить, ты молчи… Я сейчас позову к тебе доктора…

Она вдруг ослабла и лишь беспомощно улыбалась сквозь слезы, не в силах в ту же минуту встать.

– Аксюта, – еще раз шепнул Балашов почти одними губами, почти без звука, не поднимая ресниц.

Она пришла в ужас: вдруг вот так наступает конец… Молча вскочила и кинулась из палаты бегом к сестре.

Когда врач и сестра вошли в палату, Ксения Владимировна уже с чайной ложечки поила Балашова.

– Идите и спите, спите, – говорил утром врач. – Теперь и он будет около суток спать нормальным, обычным сном. Я могу вам сказать – самая трудная битва выиграна. Главный натиск отбит.

Врач говорил еще что-то, еще… Но Ксения Владимировна понимала во всем лишь одно – что Петра пока миновала опасность, что смерть отступила.

– Аксюта! Аксюта! – повторяла Ксения свое позабытое имя.

После свидания с Бурниным Татьяна Варакина каждый день не смела уйти из дома: вдруг Миша приедет, не застанет ее и уедет по назначению. Она придумала это сама, но убедила себя, что знала – был такой случай!

Она понимала, что Михаил прежде отъезда из госпиталя в Москву должен сдать кому-то своих раненых, что два-три дня может не быть заместителя, что могло не оказаться са молета… Но вдруг ее охватывала ужасная мысль: «А вдруг да был! Вдруг разбился! Вдруг сбили фашисты!

И как это так она не спросила, куда же теперь писать, у кого узнавать, от кого зависит его отозвать скорее!.. Да и смешно было спрашивать адрес, когда Анатолий сказал, что в течение ближайших дней Михаил непременно приедет в Москву. А вот же нет его, нет! Три недели!

Ожидание стало особенно мучительным…

(часть страницы повреждена – прим. OCRщика)

…полчища остервенелых молодчиков, опьяненных тупой убежденностью в своем зоологическом превосходстве над всеми народами. Эти парни с кастрированной мыслью и честью при дут, как стада обезьян, безобразничать, гадить и разрушать. Они смогут входить в любой дом, убивать безоружных лю дей – мужчин и женщин, детей, стариков.

Татьяне делалось попросту страшно.

А Михаила все не было.

Хорошо им, мужчинам, на фронте, с оружием…

Нет, но все-таки, как же это возможно!..

Если бы оставался в эти дни коллектив, с которым она была связана… Но театр уехал. Туда, на восток, на Каму, гитлеровцы никогда не посмеют прийти. Побоятся глубин народа, который их переварит и просто выбросит, как золу… Если бы оставались хоть соседи. И они уехали – кто на восток, кто на фронт… Работница, которая приходила к ним убирать квартиру, стирать, выехала в деревню. Это сплошное одиночество было невыносимо. Татьяна заставила себя выйти из дому.

В трамваях, в автобусах говорили о том, что на восточных…

(часть страницы повреждена – прим. OCRщика)

…убедиться, что не все же в Москве обалдели от страха, что кто-то готов работать, сражаться… Тысячи москвичей стругали, пилили, копали, заливали бетон, резали автогеном рельсы. Они строили баррикады и доты, и не только на са мых окраинах – и ближе к центру Москвы… И все были заняты – не суетились, а просто и честно исполняли общее дело. Студентки, рабочие, работницы, подмосковные колхоз ники, служащие, старшие школьники и домохозяйки. Суро вые, утомленные, но неустанные. Как были они не похожи на ту толпу у вокзала…

«А я-то что же! Разве я не могу? – спросила себя Татьяна. – Ведь мне только тридцать лет, я здорова…

Неужели мое единственное занятие – ждать мужа, а если… если он почему-нибудь не сможет приехать?! Нет, я тоже должна найти свое место, а не носиться по Москве, как тоскливая, растерянная ворона, никому ни зачем не нужная…»

Она наблюдала работу. Группа людей сгружала с машин какие-то декоративные конструкции. Татьяна среди них узнала художников.

– Что это? – спросила она знакомого по студенческим временам товарища, одетого в военную форму.

– Домики, домики, Татка! – узнав ее, крикнул он даже весело. И пояснил: – Маскировка шоссе от авиации. Пусть-ка фашист разберется, где что!..

Это были декорации для обмана воздушных фашистских наблюдателей. Полоса шоссе должна была исчезнуть под этими фанерными домиками…

Татьяна не размышляя поехала тут же с ними в порожнем грузовике и с этого дня включилась в бригаду художников, которые занимались маскировкой столицы, разрабатывала эскизы. Днем работа ее отвлекала. Но по ночам, в одиночестве, вспоминались слухи, за день навязшие в уши, – слухи о сотнях тысяч убитых и угнанных в плен, о фашистских танках, которые неуязвимой стеной надвигаются на Москву. Ее охватывала тоска. Хотелось заплакать, но слез не было, была только боль в груди, щемящая боль в сердце… и так до утра…

Она работала в бригаде художников уже дней десять, когда, проезжая как-то в районе Калужской, вспомнила дом, у которого ей довелось тогда ожидать Бурнина.

«Может быть, эта женщина знает что-нибудь большее о том, что творится на фронте! Ее муж был на том же участке, где Бурнин и где Миша!» – подумалось Татьяне.

Она разыскала дом. Никто не отозвался на звонок. «Приказали вам здравствовать, укатили!» – с усмешкой досады сказала она себе. Но ее окликнула незнакомая девушка и предложила проводить до школы. Девушка шла с ней рядом и говорила о своем наболевшем: она просится в армию снайпером, а ее не берут, и Ксения Владимировна не хочет понять – они целый год уже, три девушки, были в стрелковом кружке, все три снайперы, а им говорят про какую-то молодость…

Ксения Владимировна как раз шла из школы навстречу, торопливая, занятая.

– Опять ты, Катя, свое? К сожалению, хватит еще и на вашу долю. Успеете подрасти, и придется еще воевать. Не так это просто. Иди-ка домой! – заговорила она. – Завтра в школу придешь. Я найду для тебя другое дело. С утра приходи…

– А какое другое дело? Хорошо, я с утра… – пробормотала девчушка.

– Здравствуйте. Вы меня узнаете? – спросила Татьяна, задерживая Шевцову.

Ксения Владимировна посмотрела на нее в удивлении.

– Ах, да, да! – спохватилась она. – Вы были тогда с майором?

– Да… Вы знаете… муж… мой муж до сих пор не приехал… Может быть, вам что-нибудь известно, что там творится? – торопливо забормотала Татьяна. – Говорят, что ужасно! Что все начальство оттуда сбежало на самолетах… что генералы спаслись, а остальных всех там бросили.

Ксения Владимировна опешила, словно даже не понимая сказанного, смотрела пристально Татьяне в лицо.

– Как вам не стыдно! – шепотом выдохнула наконец она. – Как вы можете повторять всю эту фашистскую гадость! Мой муж – генерал…

– Ну и что с ним?

– Весь изранен… десять дней пролежал без сознания, прежде чем произнес хоть одно слово…

– И что обещают? Поправится он? – спросила смущенная Татьяна, только сейчас в самом деле поняв, что она повторила скверную сплетню.

– Говорят… очень плохо и очень опасно…

– Мой муж, доктор Варакин, был тоже там. Где-то там же, – может быть, он его знает… Он говорил что-нибудь? – спросила Татьяна. – Рассказывал?

– Ему запрещают о чем бы то ни было говорить. Я дежурю там целые ночи, и мы молчим. Молчим и молчим…

Столько ночей прошло!.. Каждую ночь Балашов по нескольку раз открывал глаза и смотрел на нее. По взгляду мужа Ксения Владимировна понимала, что он ее узнает. Глаза его были сознательны. Но он молчал. Единственно, что он делал, – это губами втягивал воду с ложечки да время от времени поднимал истонченные темные веки. Но она понимала, что у него просто нет сил говорить.

Татьяна почувствовала ее усталость и горе. Уже в течение ряда ночей эта женщина сидит возле мужа и ждет, что вот, может быть, через час придет смерть…

Варакиной захотелось утешить, не отпускать ее, проводить до госпиталя, куда она едет, видно, в надежде и вместе с тем в страхе за то, что без нее могло совершиться.

– Конечно, я в этом не очень смыслю, но мне кажется – очень важно, что он видит вас, что вы с ним рядом. Я уверена, дело пойдет на поправку, – тихо заговорила Татьяна. – Я вас провожу до госпиталя. И я уверена – мы услышим сейчас, что вашему мужу лучше…

Татьяне до боли мучительно захотелось быть сейчас с Михаилом. Ведь если он так же вот ранен, то и ему так же важно, чтобы она была рядом с ним, и она облегчила бы его муки, так же сидела бы ночью…

«Да что это я! – сказала она себе. – Может быть, он здоров, а я завидую женщине, у которой муж умирает! Что это я? Я сошла с ума!.»

Они уже шли вместе, не видя прохожих, не замечая Москвы, которая после растерянности прожитого месяца подтянулась и сжалась, готовясь к отпору все надвигающемуся врагу.

В трамвае обе молчали, думая каждая о своем и в то же время о том, что было близко обеим.

Ободренная ласковым сочувствием Татьяны, Ксения Владимировна уже готова была поверить, что сегодня Балашову действительно будет лучше. Ее сильнее всего начало беспокоить, что ответить Петру, если он спросит о сыне… Но, может быть, он даже сам знает больше. Ведь она посылала ему номер почты…

В вагоне метро ехали парень с девушкой. Он был в красноармейской форме. Они не садились, хотя места было достаточно. Они стояли у двери, держась за руки, и молча смотрели друг другу в глаза, не отрываясь, одну остановку, другую, третью…

«Вот так же и эта будет ждать хоть какого-нибудь известия, – думала Татьяна, глядя на девушку. – Нет, все же счастливая эта Ксения Владимировна! Если бы я могла сейчас так ехать в госпиталь к Михаилу, знать, что ему уже лучше, что через несколько дней или, может быть, даже недель он поправится и дело только во времени…»

– Я буду вас тут дожидаться, ходить от угла до угла, – сказала Татьяна у ворот госпиталя.

– Что вы! Я буду дежурить всю ночь! – только тут спохватилась Ксения Владимировна. – Разве я вам не сказала? Я на ночь…

– Я хочу знать о его состоянии. Вы урвите минутку, чтобы сказать мне… ну, может быть, через сорок минут, через, час!

– Хорошо. Но если Петру Николаичу худо, то я не выйду.

– Нет, я уверена, что ему лучше… уверена…

Татьяна ходила полчаса, час, полтора, ходила иззябшая, ожидая, что Ксения Владимировна к ней выйдет и, может быть, сможет сказать что-нибудь про Михаила. Она понимала, что ее надежды нелепы, и все же надеялась, не могла уйти…

Прохожих на улице почти не осталось, дневальный у ворот госпиталя давно уже сменился. Совсем стемнело. Татьяна издрогла, но не могла, просто-таки не в силах была уйти.

– Господи! Вы же замерзли совсем! Ну как же так, девочка! – воскликнула Ксения Владимировна, выйдя уже часа через два в пальто, с непокрытою головой. – Петру Николаевичу было опять совсем плохо, но сейчас уже лучше, он спит, – пояснила она свою задержку. – Врач говорит, что на сопроводительных бумагах, с которыми прибыл Петр Николаевич, стоит подпись вашего мужа. Это он оказывал ему первую помощь, делал переливание крови…

– Как? Как? Что?! – тихо спросила Татьяна. – Что вы сказали? Как? – Ее вдруг затрясла лихорадка.

– Ваш муж, доктор… доктор Варакин… оказывал первую помощь Петру Николаевичу. Там его подпись в листе. Врачи говорят, что Петр Николаевич непременно погиб бы, если бы не ваш муж…

– Ну, а где же он сам? Где он? Где? – истерически перебила Варакина.

Ксения Владимировна в ответ виновато пожала плечами:

– Что я могу сказать? Ведь я же сама ничего не знаю…

– А вы-то? Что же вы мужа-то своего не спросили? – растерянно пробормотала Татьяна, забыв обо всем на свете.

Зубы ее стучали от холода и от нервной дрожи, она была почти невменяема.

– Татьяна Ильинична! – строго и даже резко произнесла Ксения Владимировна. – Да поймите же вы, что он при смерти! Никто не имеет права его ни о чем спросить!

Она сжала холодную руку Варакиной, стараясь успокоить ее и в то же время понимая сердцем всю глубину растерянности и отчаяния этой мало знакомой ей женщины. Чем она могла ее успокоить?!

– Да, я понимаю… я… – Татьяна сдержала слезу. – Я… – и она не нашла, что добавить.

В этот миг завыла сирена воздушной тревоги.

– Идите со мной! – уверенно сказала Ксения Владимировна, взяла Варакину за руку и повлекла в ворота госпиталя.

Дневальный пытался остановить их. Ксения Владимировна показала ему пропуск.

– А гражданка?

– Гражданка – жена врача, – тоном, не допускающим возражения, ответила Шевцова. – Ты что, не слышишь сигнала? Куда ей теперь?

Они прошли мимо дневального в здание госпиталя.

Тревога оказалась короткой, но возвращаться теперь домой через весь город было уже поздно.

Татьяна напряженно застыла на диванчике в темном вестибюле, пока Ксения Владимировна сидела возле постели мужа. Она уставилась взглядом на щелку в какой-то двери, из которой едва пробивался луч синей маскировочной лампочки, и не могла отвести глаза от этой одной точки.

Дежурный врач только после отбоя тревоги спустился к Татьяне с историей болезни Балашова в руках.

– Вот эта запись сделана рукой военврача третьего ранга Варакина. Вы узнаете его почерк? – мягко спросил он. – Возможно, что генерал его знает и помнит, но в минуты, когда писалась эта бумага, генерал Балашов был без сознания, что и записано вашим мужем. Ваш муж его спас. Мало того – он вложил в пакет и прислал самолетом, который доставил в тыл генерала, свою большую работу, чтобы другие врачи могли пользоваться его методом в очень тяжелых случаях. Он много работал над важным вопросом. Надеюсь, что он на фронте сейчас так же, как мы здесь, спасает других… Лично я Варакина знаю с финской войны. Он талантливый человек.

«Прислал с самолетом свою работу… Прислал работу, чтобы другие врачи могли… Он расстался с работой, послал ее… Значит, он не рассчитывал сам… Значит, он не надеялся…» – промелькнуло вихрем в сознании Татьяны. У нее потемнело в глазах.

– А потом, еще позже, не поступало к вам раненых с его… с этим почерком? – тяжело спросила она. – Так и не было больше оттуда совсем никого?

– Нет, больше не поступало, – ответил врач и потупился. – Да, он талантливый человек, – как эхо, повторила Татьяна. Она опустила голову на руки и так осталась без сна до утра со своими мыслями…

…Когда Балашов почувствовал, что его оторвало от немой, непроглядной бездны и, плавной зеленой волной обтекая, выносит куда-то вверх, в расплывчатый, мглистый мир, полный неясных движений, – это и было возвратом к нему ощущения бытия…

Мимо Балашова, по сторонам и навстречу ему, все гуще неслись какие-то смутные тени, может быть птиц, а может быть рыб, которые в лад движению волны махали крыльями и плавниками, извивались телами, как змеи, то наплывая совсем близко, то исчезая во мгле. Вдруг змеиная пасть всплыла перед самым его лицом и застыла, подрагивая раздвоенным языком, уставив злые стеклянные зенки в лицо Балашова. Было что-то гадливо знакомое в этой змеиной гримасе, в ее злобном, недвижном взгляде, колющем как булавка. У Балашова проснулось желание оттолкнуть ее от себя, но не было сил шевельнуть ни единым мускулом, а стеклянный змеиный взгляд упорно висел перед ним, и зубастая пасть шевелила двойным языком. Балашов застонал… Его собственный стон – это был первый звук вновь возникшего смутного и немого мира, и вдруг вслед за этим звуком бытие навалилось на его барабанные перепонки невыносимым ревом, грохотом, звоном… Так, несмотря на все ухищрения медицины, мир возвращался в сознание Балашова не покоем больничной палаты, а сонмищем фантастических призраков – злыми стеклянными глазами фашиста Кюльпе, выстрелом Острогорова, воем и взрывами авиабомб, залпами зенитных орудий, ложью, болью и чувством бессилия.

Страшной, давящей волной встал этот мир и обрушился на Балашова, бросив его еще раз в слепую, глухую бездну немой пустоты…

Все померкло вокруг, но уже не исчезло его ощущение себя. Он в наступающем мраке чувствовал себя одиноким мерцающим пятнышком света, но в нем, в этом пятнышке, уже была воля к жизни, и оно всеми силами мучительно устремлялось с черного, непроглядного дна кверху, в туманные зеленоватые волны, в смутное, но трепещущее движением царство плавучих, летучих теней. И вот опять появились над ним злые стеклянные зрачки, и широкая зубастая пасть повисла, медленно наплывая все ближе… Однако на этот раз прохладная женская рука уверенно взяла Балашова за руку и подняла из зеленой мути в мягкие волны тепла. И вот тут, с тихой радостью подняв веки, он сразу узнал лицо Ксении. А может быть даже, он почувствовал ее присутствие раньше, чем узнал, и ранее, чем увидел ее лицо.

Может быть, прежде, чем в первый раз поднял веки, он угадал прикосновение именно ее пальцев к своей руке. Может быть, именно это ее прикосновение и увело его из-под власти заново наступавших призраков. Вдруг он почувствовал тишину, и покой, и еще какое-то удивительное свечение всего бытия и чуть слышно сказал: