Текст книги "Пропавшие без вести"
Автор книги: Степан Злобин
Жанр:
Военная проза
сообщить о нарушении
Текущая страница: 68 (всего у книги 84 страниц)
И, судя по всему, «лакмус» ни разу его не подвел, он ни разу не ошибся, доверяясь тем, кто показался ему заслуживающим доверия.
Правда, Баграмов и Муравьев уверяли, что в этом сказывается не его заслуга, а самые свойства советских людей, среди которых уже не осталось предателей. Но Балашову случалось в форлагере видеть разных людей, не всем же он доверял! Он вдумывался, вглядывался в людей, мысленно рассуждал о них.
Машута была единственным человеком, которого принял он без рассуждений и только потом уже узнавал понемногу. Нет, он и потом не рассуждал о ней, он просто с какой-то безотчетной улыбкой прислушивался к той музыке, которая непрерывно звучала где-то в самых глубинах его души, а узнавая, слыша новые нотки, радовался с каждым разом все больше и больше…
Всякая мысль о Машуте вызывала у Балашова чувство радости. Его тянуло к ней, и он, не скрывая этого от себя, попросту заходил в бельевую два, а то и три раза на дню, лишь для того, чтобы увидеть ее, услыхать ее голос, взглянуть в «черные с искоркой», как называл он, глаза Машуты.
Однажды, когда он, как каждый день, вошел в бельевую и едва успел поздороваться с Машей, вслед за ним приотворил дверь его санитар Полтавский.
– Эсэсовцы! – прошипел он и скрылся, должно быть спеша предупредить кого-то другого.
Иван машинально рванулся к двери, но вдруг задержался: он только что получил от Юрки запас переписанных книжечек, которыми были набиты его карманы; выйти с ними наружу было опасно.
Вероятно, весь вид Ивана выражал растерянность. Машута бросила на него быстрый взгляд.
– Что там? Давай приберу, – спокойно сказала она.
– А куда? – просто спросил Балашов, не отпираясь, не скрывая трудности своего положения,
– В грязное из инфекционных бараков, – ткнула она пальцем в ларь, на котором, в отличие от остальных трех ларей, по желтому фону, символизующему заразу, было написано: «Infektion».
– А сюда не полезут? – опасливо спросил Машуту Иван.
– В заразу-то?! Немцы?! Да им и в башку не придет! – убежденно сказала она. – Белье ведь загаженное и в крови!
Балашов подал ей пачку книжечек. Машута подняла тяжелую крышку ларя и на самое дно, под белье, засунула пачку.
– Все в порядке, – ласково сказала она. – Иди, а то могут хватиться…
Оказалось, двое эсэсовцев заезжали только в комендатуру и через полчаса мирно вышли из лагеря.
Иван тотчас вернулся к Машуте.
– Тебе эти бумаги нужны сейчас? – спросила девушка. – А то оставь, тут надежно: я ведь сама заразное закладываю и в барабан с дезинфекцией, и в котлы для варки…
Через несколько дней, когда был израсходован прежний запас книжечек, Балашов, получив в ТБЦ новую порцию, снова принес к Машуте толстенький сверток.
Маша вдруг словно бы вся засветилась.
– А мне самой почитать-то можно? – спросила она с необычной в ее манерах робостью.
– Машута!.. Да как же тебе-то нельзя! – от души воскликнул Иван…
И как сверкали ее глаза, когда она стала читать эту книжечку с названием «Люди познаются на деле»!
«Советские люди, друзья и товарищи! Наша родная земля почти свободна от полчищ захватчиков. Ждать осталось недолго. Уже скоро победные знамена Красной Армии прошумят над проклятой фашистской страной!» – прочла Маша на тоненьких листках шершавой оберточной бумаги.
Так вот что она хранит! Вот какие святые слова она бережет, чтобы Иван отправлял их к советским людям по всей Германии!
Гордость Иваном, его и своим делом и радость до слез охватила Машуту.
«Помогайте друг другу дожить до великого часа победы. Поддерживайте товарищей, вселяйте бодрость друг в друга. Разоблачайте хищников, палачей, которые теперь стараются скрыться в ваших рядах, объединяйтесь, чтобы бороться против предателей, мародеров и полицаев», – задыхаясь от волнения, читала дальше Машута…
Маша сама придумала, как устроить двойное, скрытое дно в ларе. Как она радовалась, когда оказалось, что книжечек не сумел найти даже Иван, который знал, что они хранятся под бельем, снятым с мертвых и умирающих.
Зима стояла неровная – то морозная, то талая. Машута занемогла. Несколько дней она, скрывая от всех, харкала кровью и все-таки наконец слегла…
На ее месте стала работать бельевщицей другая девушка – Валя.
Балашов пришел днем в женский барак навестить подругу. Она лежала в постели с книгой. Пасмурный зимний день заставил для чтения зажечь карбидную лампочку.
Обычная красноармейская гимнастерка или рабочий халат, а на улице шинель делали Машу более грубой. Сейчас, лежа в постели с обнаженными до плеч руками, с открытым воротом рубашки, с разметавшимися на подушке пышными волосами, она выглядела женственной, почти нежной…
– Очень нужно тебе меня, Ваня? – тревожным шепотом спросила она, думая, что ему необходимо что-нибудь из спрятанного в бельевой.
– Да нет, я не затем, – успокоил ее Иван. – Я просто тебя повидать, узнать о здоровье…
– Доходяга я стала совсем. Смотри, руки какие – светятся! – сказала Машута. Она подняла против белого пламени лампочки кисть руки, которая действительно показалась Ивану прозрачной. – Я постараюсь выйти на этих днях на работу. Ведь тебе теперь некуда прятать что надо, – сказала она.
– Да нет, ты лежи, лежи. Обойдусь, – возразил Иван. – Я уже обошелся, – поправился он. – Я там у себя пристроил в стене дощечку…
– А я ревную, – бледно усмехнулась она.
– К кому же, Машенька, ревновать-то меня? – спросил он, взяв ее горячую руку в свою и вдруг ощутив, какая она маленькая и тонкая.
– К кому хочешь… К дощечке… ко всем на свете… Ты там с Валькой дружбу не заводи, в бельевой, смотри! – с шутливой строгостью сказала Машута и вдруг совсем серьезно добавила. – Хотя ты ей верь, Валюшке, она девка хорошая, наша. Хочешь, я ей расскажу про нашу похоронку? Ты не бойся ее, Иван.
– Нет, не надо, Машута, – возразил Балашов. – Коли к тебе я хожу, так все знают – люблю тебя, потому и хожу… А вдруг я и к Вальке стану ходить – тогда сразу догадки пойдут.
– Глупости ты говоришь! Кто это думает, что ты меня любишь? – не слушая, что он говорит, полная только одним смыслом его фразы, воскликнула Маша, и в глазах ее засветилось застенчивое и вместе нетерпеливое беспокойство.
– Все знают, все видят, Маша. Одна ты не видишь, – жарко сказал Иван.
– И ничего-то не знают все, ничего-то никто не видит! И сам ты не знаешь, не видишь! – упрямо настаивала она. И вдруг едва слышно добавила; – А я-то все знаю, все вижу! Я одна знаю…
– О чем? – так же тихо спросил Иван, взяв ее руку.
– Об чем ты сам говоришь, об том же и я, – сказала она, тихонько сжав его пальцы.
Оба они замолчали, будто опасаясь спугнуть радость, понятную только им.
– А знаешь, Ваня, – после долгой паузы, в течение которой слышала лишь биение своего сердца, светло улыбнувшись, сказала Маша, – я ведь теперь так скоро поправлюсь! Ты мне такое, такое лекарство принес! Вот увидишь, я разом вскочу с постели… Хочешь – сейчас?!
Она сделала резкое движение, чтобы подняться, но Иван удержал ее за плечи.
– Лежи, Машута. Милая ты моя, лежи, береги себя, девушка, – попросил он ее. – Для меня береги, – добавил он почти что без звука.
– А ты мне всю правду сказал? – спросила она.
– Ну что ты! Какое там всю! В миллиард тысяч раз меньше, чем всю… Всю-то правду сказать – надо целый год говорить подряд; не пить, и не есть, и не спать, а все говорить, говорить, – шептал, наклонясь к ней, Иван, не понимая и сам, откуда нашлись у него эти слова.
– А что говорить?
– Одно слово, Машенька. Повторять одно только слово все время – и то в целый год не вся правда будет, а может, всего половина правды…
Машута опять молча сжала его пальцы и засияла своими «черными с искоркой». Щеки ее разгорелись…
«Лекарство» ли, которое Маше принес Балашов, или что-либо иное подействовало на нее, может быть, рыбий жир, которым в немецкой аптеке опять ухитрился разжиться Юрка, может быть, медикаменты, которыми пользовала ее полюбившая озорницу Машуту женщина-врач, та самая, которую она год назад изводила нескромными выкриками через стенку, «блатными» песнями и стуком костяшек от домино, – Маша встала с постели и приступила снова к прежней работе. Она теперь знала все, что писалось в «аптечках» и рассылалось по лагерям и командам. Сознание того, что она вместе с Ваней и с его товарищами делает нужное, важное, дорогое и страшное дело, радовало ее и давало ей силы.
Иногда Маша мечтала, чтобы Иван пришел к ней опять ночью, как было однажды, тогда, в первый раз, чтобы он лежал с ней рядом, на той же подушке, такой тревожный, строгий и молчаливый, и чтобы никто не слышал, не знал, что он тут…
Но когда ночами сгущалась атмосфера цинизма, грубых слов, взвизгиваний и бесстыжего хохота за переборкой Машутиного закутка, на койках Людмилы с ее компанией, Маша была рада и счастлива, что Иван и она сама уберегают свою любовь от такого соседства. То, что Маша перестала озорничать и сквернословить, товарки по бараку относили за счет ее болезни, не умея понять иначе ее перемены.
– Притихнешь, когда над ямой стоишь! – говорили женщины между собою, если заходила речь о Машуте. – Того и гляди хлынет кровь горлом, и повезут «на райской тележке» со скрипом через весь лазарет…
– А какая девчонка была заводная, какая девчонка! – с сожалением вспоминала Маргошка.
Германия истощалась. Германия искала рабочей силы. Дорого дала бы она, чтобы поднять из могил бессмысленно заморенных голодом и погибших от истощения пленных здоровых людей, которых можно было послать хоть куда-нибудь на работы…
Германия искала людей по лагерям военнопленных, по селам и городам Украины, но поздно – последние пространства Украины и Белоруссии Красная Армия вырывала из рук фашистов. Германия искала рабочих рук в лазаретах, хотя бы в туберкулезных. Ей нужны были рабочие и солдаты, рабочие и солдаты. Где взять их стране, стоящей на грани крушения?!
После одной поездки в Дрезден штабарцт вызвал к себе Соколова. Штабарцт, всегда любезный со старшим врачом, на этот раз держался официально и сухо.
– Мое начальство спрашивает, сколько человек в месяц мой лазарет выписывает здоровых, – не глядя в глаза Соколова, сказал он. – Вы мне составьте табличку.
– Господин штабарцт, но у нас ведь совсем нет здоровых! – возразил Соколов. – Люди от голода вымирают!
– Мое начальство спрашивает, – как будто не слыша слов Соколова, так же официально продолжал немец, – сколько больных в месяц переводится в команду выздоравливающих и может быть направлено на легкие работы.
– Господин штабарцт, у нас нет команды выздоравливающих! Как можно поправиться без еды!
– Это ваш недосмотр и нераспорядительность, – механически, как заведенный, по-прежнему не глядя в глаза собеседнику, продолжал штабарцт. – Если нет выздоравливающих, значит, нет лазарета. Функция лечебного учреждения состоит в том, чтобы лечить больных. Если лица, которым доверено лечение, делают свое дело честно и правильно, то появляются среди больных выздоравливающие. Если есть выздоравливающие, то, под наблюдением врачей, они превращаются в здоровых и выписываются из лазарета.
Штабарцт говорил все это с фельдфебельской тупостью, и его серые добрые глаза под чуть дрябловатыми, желтыми веками вдруг словно остекленели. Даже в осанке его появилось что-то общее с комендантом лагеря, гестаповским гауптманом.
– У нас нет ни здоровых, ни выздоравливающих, – настаивал Соколов, удивленный переменой, которая произошла с этим мирным немцем. – Лечение туберкулеза зависит не только от врачей, но больше всего от питания, – настаивал он с раздражением. – Режим питания советских военнопленных…
Штабарцт перебил:
– Германское командование отпускает достаточно пищи для пленных! А если вы не умеете лечить, то вы не врачи! Лечащий персонал мог бы работать в шахтах и на заводах. Рейх кормит целую медицинскую армию русских не для того, чтобы вы говорили, что у вас нет здоровых! Если больные не поправляются, значит, русская медицина – пустое слово!
– В таком случае, – Соколов вспылил и поднялся с места, – в таком случае, господин штабарцт, отправьте меня сегодня же в шахту. Я старый врач, и я понимаю, что говорю! – решительно отчеканил он.
– Не учите меня, господин Соколофф! – вдруг побагровев до затылка и морщинистой шеи, выкрикнул немец и тоже вскочил с места. – Я солдат и выполняю приказ! Я повторяю от слова до слова то, что мне сказало мое начальство: «Если есть лазарет, то есть врачи, которые лечат больных. Если лечат правильно, то больные должны выздоравливать. Значит, должна существовать команда выздоравливающих, которую и посылают на легкие работы, потому что рейху дороги сейчас каждые рабочие руки. Команда выздоравливающих получает на работах улучшенное питание, а после поправки люди поступают на выписку, как здоровые.. .» —Штабарцт это все произнес заученно, как церковный проповедник цитату из священного писания, и вдруг дрогнувшим голосом заключил, опускаясь за свой стол: – Садитесь, коллега.
Соколов сел на стул, стоявший против стола.
Глаза штабарцта приняли обычное выражение. Он вынул портсигар и предложил Соколову сигарету. Леонид Андреевич дрожащей рукой зажег спичку. Оба в молчания затянулись дымком.
– Я не моложе, чем вы, коллега, и знаю туберкулез, – заговорил снова немец. – Но структура нашего лазарета должна быть такой, как всех прочих. Вы создадите комиссию, через которую постепенно пропустите всех больных. Именно для того вам привезен рентгеновский аппарат… Да, приказ есть приказ! – повторил он печально. – А мы с вами солдаты, на старости лет… Вы пленный солдат, а я… – Штабарцт вдруг умолк и устало махнул костлявой и жилистой желтой рукой. – Кроме того, генезенде-команда на легких работах будет все же лучше питаться, – устало и примирительно добавил старик. – И так воюет весь мир, – заключил он со вздохом. – Нам с вами, коллега, незачем воевать между собою…
– Слушаюсь, господин штабарцт! – по-военному ответил ему Соколов, давая понять, что ему ясны оба лица старика начальника.
Скрыть от немцев полностью всех, у кого не было туберкулеза, не удалось бы никак. Приходилось создать при ТБЦ эту «команду выздоравливающих», так называемую генезенде-команду.
– Им нужны рабочие руки?! Теперь они не хотят признавать даже туберкулеза?! – говорил Муравьев на созванном в связи с этим Бюро. – Пусть получают пропагандистов, организаторов и диверсантов. Мы позаботимся подготовить лучших для этого дела… Школа активной подпольной борьбы – вот во что мы должны превратить эту команду! Мы говорили, что настала пора перехода к действиям. Вот и арена действий!
В качестве врача к «выздоравливающим» прикрепили Маслова, старшим же каменного барака, куда их разместили, назначили Цыгана – Сеню Бровкина. Из форлагеря отозвали туда же Пимена Трудникова.
Отобранные в генезенде-команду люди настроились по-боевому. Борьба так борьба! Им уже представлялись крушения поездов и вывод из строя заводов и линий высокого напряжения. Многие были просто разочарованы, когда их послали на разгрузку картошки и угля на станции да на уборку территории немецкого лазарета.
– Напили для нас «боевое» местечко – за немцем дерьмо убирать! – издевались они.
– Не тот пошел фриц, не тот! – зубоскалили, возвращаясь из немецкого лазарета рабочие. – Фронта не любит, хочет сидеть в лазарете, в тылу… И они рассказывали о том, как раненые немецкие солдаты отдают им тайком свой обед.
– Сожрешь котелок за него, а он тебе: «Данке, камрад!» – смеялись пленные. – Не больно хотят они на поправку, чтобы за фюрера своего воевать!
Переводчик команды, набивавшей матрацы бумагой, и прежде просматривал макулатуру, которую присылали как сырье для матрацев. На этот раз кроме нередко встречавшихся карт Германии он получил удивительный «улов»: в макулатуре попалась фашистская брошюра «Военнопленные в Германии в войну 1914–1918 годов». На обложке стояло: «Секретно. Только для членов партии». В этом закрытом геббельсовском издании рассказывалось о том, как в первую мировую войну вредили Германии пленные французы и англичане. Книжечка призывала гитлеровцев быть бдительными в отношении пленных.
– Видали, товарищи, какое шикарное руководство по диверсиям и саботажу состряпал сам Геббельс! – похвалилсл Трудников, выложив уже готовый перевод этой книжечки перед Муравьевым и Емельяном. Оба, читая книжечку, потирали руки. Тут были описаны способы, какими пленные французы губили урожай картофеля, как англичане и французы выводили из строя электрический двигатель, как итальянцы обеспечили быструю порчу двигателя внутреннего сгорания, каким способом без улик взорвали пленные паровой котел, как незаметно нарушили телефонную связь. Чего только не было в этой полезной книжонке, на которую обратили внимание лишь из-за необычного грифа «секретно»!
– Вот так научный труд! – одобрил Баграмов.
И без всяких приписок «ученый исторический труд» геббельсовского ведомства был пущен в размножение и в первую, очередь, разумеется, поступил в генезенде-команду, из которой ожидались отправки на работы.
Они могли ждать отправки куда-нибудь в любой день, не зная, отправят их малыми командами или всех вместе, отправят их на завод или в сельское хозяйство. И они заучивали наизусть устав антифашистских групп, изучали геббельсовское «универсальное руководство по диверсиям и саботажу», делились опытом рабочих команд, в которых каждому приходилось раньше где-нибудь поработать…
В генезенде-команде пленных действительно стали кормить лучше, чем в лазарете, и люди начали быстро крепнуть, исчезали голодные отёки.
– Чует сердце – на шахты куда-нибудь нас готовят! – сказал Трудников, сидя как-то в команде грузчиков.
– Если в Бельгию, то драпанем. Бельгийцы помогут. Там есть шахтеры – бесстрашный народ, немало повывели наших к себе в партизаны, – рассказывал, сам тоже шахтер, Федот Андриянович Задорожный. – Земляк у меня был. Месяца два как помер. Его из Бельгии привезли. Говорит, что с их шахты ушло человек пятьдесят.
– А что же он сам не ушел? – спросил кто-то.
– Захворал. Не хотел для других быть обузой, а бельгийцы-то звали, – сказал Задорожный.
– В партизаны – вот это да! – мечтательно шептались вокруг.
А пока всю генезенде-команду по-прежнему ежедневно посылали на всякие мелкие работы близ лагеря.
Но вот однажды в обеденный перерыв разнесся слух, что в форлагерь прибыли какие-то посторонние немцы, вероятнее всего – за рабочими. Еще минут десять спустя уже стало откуда-то точно известно, что приехали вовсе не немцы, а власовские агитаторы.
– Чего-то они пожаловали в ТБЦ? Не с кладбища ли вербовать себе воинов?! – сказал Пимен Трудников.
– Да кабы поднялись из могил мертвецы, то дали бы они этой стерве, – говорили в бараках и в лагере и в лазарете.
– Может, нас вербовать хотят? Из «генезов» в «освободители» перекрещивать! – высказал кто-то предположение в разгрузочной железнодорожной команде.
– Где сунутся, там и окунутся! – разудало откликнулся самый молоденький из команды, «пацан» Еремка Шалыгин.
В каменном лагере после обеда заверещали свистки к построению. Но вместо того, чтобы вести людей на работы, всех собрали на лагерной магистрали. Генезенде-команду, сапожников, портных, рабочих со склада и даже свободных людей с кухни.
Их собрали широким кругом на площади возле кухонь.
Мартенс явился с четырьмя немецкими офицерами, которые отличались от прочих немцев нашивками на рукавах с русскими буквами «РОА».
– С вами хотят говорить офицеры русской освободительной армии, – сказал зондерфюрер, обращаясь к собранным пленным. – По этому поводу господин комендант лагеря приказал лагерные рабочие команды освободить для беседы, на работы не направлять.
– С праздничком – Николиным днем! – выкрикнул кто-то.
– В нашем селе престольный! – поддержал другой голос.
– Слово передаю господину капитану Петру Семеновичу Кошкину! – объявил Мартенс.
– А вы, господин унтер, не забыли, как собрания в колхозе ведутся?! – задорно крикнули из толпы.
Все уже знали, что Мартенс бывший колхозный конюх. Раздался смех.
Мартенс козырнул власовцу, уступил ему свое место и отошел.
Власовцы вышли на середину круга все вчетвером. Один из них, покряжистее и постарше возрастом, в капитанских погонах, торжественно поднял руку.
– Товарищи! – произнес капитан-власовец.
В ответ грянул неудержимый хохот в полтысячи голосов.
Тот растерянно оглянулся, недоуменно пожал плечами, развел руками, показывая, что не понял причину общей веселости.
– Какие же мы с тобой, сука, товарищи! – крикнул кто-то из собранных на «беседу».
– Вы же русские люди? – спросил капитан.
– Советские! – выкрикнули из толпы.
– И я советский! – отозвался власовец.
– Немецкий, – возразили ему.
– Товарищи, слушайте, что я скажу! – стараясь перекричать гул, надрывался оратор.
Соловей, соловей, пташечка… —
запел кто-то звонко и тоненько.
Канареечка жалобно поет! —
подхватили несколько голосов. И вот загремели всем хором:
Раз! Два! Горе не беда!
Канаре-ечка жалобно поет!
– Я вам хочу сказать… – в паузе выкрикнул власовец.
Соловей, соловей, пташечка-al.. —
грянули снова все разом.
– Сволочь! – во всю глотку закричал власовский лейтенант, вступаясь за капитана. – К командирскому званию нет у вас уважения!
Но «канареечка» продолжала заливаться по-прежнему беспечно и весело. Никто никогда не мог бы представить себе, до чего издевательски презрительно, уничтожающе, как пощечина, убийственно может звучать простая, всем знакомая и бессмысленная солдатская песенка.
Власовский капитан плюнул и вышел из круга, за ним остальные его компаньоны.
– Дешево отступился! Я бы гнал такого фиговского агитатора! – ядовито заметил кто-то вослед.
– Со скотами беседовать! – задержавшись, со злостью повернулся власовец.
Широка страна моя родная —
оглушительно зазвенел хор голосов.
Они стояли, не нарушая круга, и пели все время, пока Мартенс и разъяренные власовцы шагали к воротам лагеря
Пленные чувствовали сейчас себя победителями, и наплевать им было на кары, которые могут на них обрушиться. Да и что могут сделать? В карцер всех не упрячешь. Лишат на сегодня ужина? К голоду уж давно привыкли, а водичка под громким названием «кофе», которую наливают на ужин, никого не порадует.
Что можно делать еще? Потребовать выдать зачинщиков? Давно уже испытали фашисты, что этого не добьешься…
Пленные продолжали петь советские песни и с каждой новой песней теснее и теснее чувствовали локоть друг друга, забыли даже про ветер и про мороз. Только искоса наблюдали за воротами лагеря и за дверями комендатуры.
Вот вышли власовцы и направились обратно в форлагерь в сопровождении все того же Мартенса, а из барака комендатуры две-три минуты спустя появился обер-фельдфебель с кучкой солдат.
Не сговариваясь, не перекинувшись словом, все продолжали петь, как будто лишь для того и были сюда собраны распоряжением гауптмана гестапо.
Возглас «ахтунг» прервал их пение. Всех повели по рабочим местам, разделив по обычным командам
– Отмена Николину дню, товарищи! – крикнул кто-то из пленных
– Was ist das Sollowey? – с усмешкой в глазах спросил переводчика солдат-конвоир железнодорожной команды: – Wie singen sie? [Что такое «соловей»? Как они поют?]
пропел экспромтом переводчик станционных грузчиков.
– Schon, gut! [Прекрасно, хорошо!] – одобрил солдат и вдруг не выдержал, рассмеялся…
– Чудак ваш фюрер, чего ведь затеял: дохлой собакой живых зайцев травить! – сказал солдату Федот Задорожный.
Переводчик услужливо перевел.
– Mit kremeren Hund? [Дохлой собакой?] – оживленно усмехнулся солдат, однако же, сообразив, что шутка задела не только власовцев, но и «фюрера», вдруг отчужденно нахохлился и закричал: – Tempo, tempo!..
И даже работа казалась им в этот день не тяжелой – такой все испытывали хороший, веселый подъем.
Об этой пощечине власовцам шли толки с неделю.
– А что, Левоныч, не сорваться ль нам разом полной командой в побег, чтобы знали фашисты, как к нам засылать своих агитаторов?! – спросил кто-то из грузчиков Трудникова несколько дней спустя.
– Операция сложная, но невозможного в ней нет ничего, – согласился Пимен. – Этот план надо продумать и обсудить.
Но продумать они ничего не успели. Как раз накануне нового, 1944-го года генезенде-команду построили на отправку
На отправку их брали не всех – только тех, кто был здоровее и крепче на вид. «Пацану» Еремке немец велел отойти к стороне. Еремка заспорил. Немец уже замахнулся ударить упрямого парня. Но тут вмешался Федот Задорожный, друг Трудникова.
– Парень со мной из одной деревни, – сказал Федот.
– Siemmliak? – спросил немец, употребив русское слово.
– Яволь, так точно – земляк!
– Weg zusammen! [Пошел вместе!] – скомандовал немец Еремке.
Они не знали, куда их повезут. Отбирали здоровых и сильных. Может быть, для Еремки будет и трудно. Но малолетний разведчик Еремка не мог покинуть своего командира роты. В плену Еремка к нему привязался еще крепче, чем прежде, на фронте…
И вот они были вместе в вагоне…
– Значит, ждет где-то нас работка «на пользу великой Германии», братцы! – говорил окружающим Трудников. – Потрудимся во славу! Не даром немецкий хлебушко есть! Отплатим уж фюреру нынче за всю хлеб-соль! Разочтемся! Прежде смерти все равно не умрешь, а уж дров мы ему наломаем!
– ТБЦ микроб, говорят, силен: от него и железо гниёт. Заразят фашисты свои заводы нашим туберкулезом!
– Без доброй работки скучали, вот бог и послал! – со злостью пошучивали вокруг…
Их везли, как обычно, в переполненных вагонах. Стояла холодная зима. На одной стоянке их внезапно вывели на платформу и роздали по черпаку горячей баланды и на каждую пятерку по коробке мясных консервов.
– Для вас начинается с новым годом новая жизнь. Вам повезло, ребята! – с загадочным видом сказал немец-переводчик.
– Да с консервами она, жизнь, ничего! Жалко, хлеб вчера весь успели прикончить, – ответил кто-то, выскребывая консервную банку, когда уже тронулись дальше.
– Куда привезут! А то от консервов и вырвет! – отозвались другие.
– Ко власовцам не пошли – так теперь на завод, либо в шахту, а кто там не сдохнет, того назад в ТБЦ!..
– Ну, прежде, чем сдохнуть, мы еще в свайку сыграем! – слышались голоса в темноте вагона. – Спокаются брать на работы!
Везли их всю ночь с длинными нудными остановками. Утром на одной из таких стоянок они стали просить воды. Начальник конвоя сказал, что скоро конец дороги, где их ожидают баня, еда и питье…
Далеко за полдень их привезли на место. Обычной лагерной полиции на платформе не было. Команду принял лишь молчаливый немецкий конвой. От станции до обнесенного колючей оградой лагеря было всего каких-нибудь полтора километра. У самых ворот лагеря произвели поименную перекличку и заставили ожидать в строю до сумерек, на ветру и морозе.
По морозному воздуху от лагерной кухни доносился дразнящий запах мясного варева.
– Вот тебе и еда и питье! – издеваясь над собою, злобно ворчали промерзшие люди.
Все изнемогали от усталости. Конечно, они не ждали от фашистов добра. Но тут было явно рассчитанное издевательство, и оно бесило…
Даже неустанный и бодрый Пимен Трудников примолк, почуяв что-то уж очень недоброе, ожидающее его и его команду…
Наконец их стали впускать в баню. Просторное нетопленное помещение раздевалки с бетонным полом было едва освещено скудной карбидной лампочкой.
– Как помоетесь, сразу вам будет хлеб и горячий зуппе! – весело утешил их солдат-переводчик.
Из-за двери душевой тянуло в предбанник влажным теплом.
Пленные получили по крохотному кусочку глиняного мыла, почему-то при этом, против всяких обычаев, солдат отбирал их личные лагерные номера. Но для удивления и размышлений не было времени. Торопясь и толкаясь, все кинулись под благодатный горячий дождь, который со щедростью орошал их продрогшие тела. Не беда, что он был неровен – то слишком холоден, то горяч. Так хотелось еще и еще подставлять под его живящую струю оледеневшие лопатки и плечи, согреть ноги…
– По-военному! Живо! Живо! – показавшись в двери, крикнул по-русски без всякого акцента немецкий солдат. – Обед простынет, пока тут будете размываться!
Но даже напоминание о пище не всех заставило поспешить с мытьем.
– Шнеллер, шнеллер! – появившись из противоположной двери, скомандовал рослый усатый унтер. Еще минута – и душ прекратился.
– Выходи! – раздалась команда по-русски, и дверь в леденящий простор предбанника широко распахнулась.
– Темпо, темпо! – поощрил повелительный окрик унтера.
Бегом все кинулись; по заведенному в лагерях порядку, к окнам дезкамеры.
– Ахту-унг! – скомандовал солдат-переводчик. – Вы получаете чистое белье и свежее обмундирование. Одеваться, живо!
– Жив-во! – смеясь, повторил по-русски усатый унтер.
Сверх обычая, платье было уже аккуратными стопками сложено на полу возле каждой пары оставленной обуви.
– Обед простынет! – громко напомнил всем переводчик.
Голые люди в сумерках торопливо натягивали на покрывшиеся «гусиной кожей», еще влажные тела каляное новенькое белье, издававшее особый, чуть едкий, запах цейхгауза.
Вдруг кто-то растерянно, почти жалобно вскрикнул:
– Фашистская форма, ребята!
– Кителя и шинели с погонами… – подхватил второй голос и оборвался недоуменным полувопросом.
Трудников успел уже натянуть белье. Торопливо, с отчаянно бьющимся сердцем, с перехваченным от волнения дыханием он схватил и расправил немецкий солдатский китель с погонами.
– Фашистская форма, товарищи! Не одеваться! – скомандовал он. – Нас хотят загнать к власовцам!
– Не одеваться, братцы! – поддержали и другие. – Не взяли уговором – так хитростью ловят…
– В рубахах, в подштанниках будем!
– Сукины дети, как обойти нас хотели! Не успел оглянуться – фашистом станешь! – поднялись гневные голоса.
– Вот цена тех консервов!
Кто-то рванулся к дверям, но двери оказались снаружи заперты. Ни солдата-переводчика, ни унтера не было в помещении.
– Голую забастовку объявим, товарищи, скидавай все до нитки! – призвал Задорожный, срывая с себя белье.
Минуту спустя все остались только в портянках и обуви. Десятки кулаков грозно барабанили в каждую из двух запертых дверей.
– Нашу одежу назад подавай! Не наденем фашистской формы! – гулко разносились возмущенные выкрики в промерзшем бетонном предбаннике.
– Не галдеть! – вдруг откликнулся голос переводчика из репродуктора, откуда-то из-под потолка. – Одеваться беспрекословно и быстро! Кто не оденется, будет наказан. Срок одевания еще три минуты!
Пимен уже не чувствовал холода. Он дрожал от возмущения и негодования… «Три минуты… Что можно успеть в три минуты? Много ли разъяснишь?! Много ль скажешь товарищам! – подумал он, сомневаясь в том, что все одинаково понимают важность этих минут. – А, да нужно ли много слов?!» – оборвал он себя и вдруг услыхал в ответ на свои тревожные мысли песню:
