Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 84 страниц)

Балашов приказал Бурнину вместе с представителями артиллерии проверить еще до рассвета готовность противотанковой обороны с юга.

Балашов, Ивакин и Чалый решили использовать время, оставшееся до утра, чтобы подчинить единому плану обороны и единому управлению штаба армии все наличные силы на прилегающем пространстве, а в первую очередь – только что пришедшую с севера дивизию соседа, которая, видимо, безуспешно продолжает искать связи с управлением своей армии.

Ивакин взял на себя связаться с артиллерийской частью капитана Юлиса и организовать ей надежное пехотное прикрытие.

Пользуясь наступившим затишьем, Балашов поехал в отброшенную к югу дивизию соседа, которая расположилась по противоположную от штаба армии сторону главной асфальтовой магистрали.

С одним автоматчиком и тем самым молоденьким лейтенантом, с которым выехал в первый раз из Москвы, Леней Вестником, Балашов по ухабам проселков ехал в тумане рассвета к северу. Был последний час предутреннего затишья, когда совсем не слышно ни артиллерийской, ни пулеметной стрельбы.

Но в мутном тумане в кустах и овражках не спали люди. Шла какая-то странная, таборная жизнь. Проезжая мимо, Балашов с досадливым любопытством рассматривал это неспешное шевеление. Он видел кучки и целые оравы слоняющихся без цели бойцов, которые рыскали по колхозным полям и огородам, копали картошку и, укрывшись в кустах и воронках, варили ее в котелках, пекли на угольях и в золе костров. Иным посчастливилось выловить бездомную курочку или заколоть «ничейного» поросенка, и они с бесшабашной беспечностью «пировали»…

«Что с ними делать? – размышлял Балашов. – Тяжелый удар сломал их организацию, размагнитил их дисциплину и волю, но не мог же он уничтожить их преданность родине и ненависть их к фашизму!»

Навстречу Балашову из леса вынырнула запряженная рыженькой лошаденкой плетеная одноколка с политруком на козлах.

– К штабу части так едем? Не сбились? – спросил адъютант Балашова.

– Регулировочный пост впереди, там и спросите, – уклончиво ответил политрук.

Контрольно-пропускной пункт, укрытый в шалашике, зенитная батарея в кустах, отделение бойцов, торопливо шагающее из какого-то пункта боепитания с тяжелой нагрузкой патронами, вдруг подействовали умиротворяюще на Балашова.

Он мог бы говорить с дежурным сидя в машине, но ему захотелось выйти, чтобы вздохнуть этим здоровым армейским воздухом.

Лейтенант на контрольном пункте по-уставному вытянулся перед генералом, отрапортовал и молодцевато отрывисто хлопнул себя по бедру опущенною рукой, предупредительно посадил к генералу в машину проводника-сержанта и приказал проводить генерала к командиру дивизии.

Фамилия командира дивизии оказалась не Зудов, не Лудов, а Зубов. Услышав ее, Балашов нахмурился. Минуту спустя он вошел в блиндаж командира.

Зубов и Балашов в ту же секунду узнали один другого. По лицам обоих прошло как бы замешательство.

«Вот и встреча!» – подумал Балашов, который несколько минут назад уже заподозрил, что это «тот самый» старый знакомый Зубов…

Командир дивизии навытяжку стоял перед ним, глядя прямо ему в лицо. Да, тот самый Зубов, с которого начались все несчастия Балашова. Оба вспомнили тяжкую встречу, которая произошла около четырех лет назад в кабинете следователя по особо важным делам.

Слушатель военной академии и слушатель Балашова, майор Зубов держался тогда не так уклончиво и двойственно, как некоторые другие. Балашов отлично запомнил этого человека: он вот так же прямо тогда смотрел в глаза и с полной убежденностью, смело его обвинял.

Да, с первой лекций комбрига Балашова он, Зубов, понял, что в занятиях, проводимых Балашовым в академии, что-то неблагополучно. Последующие занятия убедили его, что эти сомнения не случайны. Особое возмущение вызывало у Зубова то, что комбриг Балашов говорил не в академические часы, а особенно в перерывах между занятиями, отвечая на отдельные вопросы слушателей. Эти беседы произвели на Зубова впечатление, что, поработав в Германии, Балашов струсил перед вермахтом, или – даже переметнулся в фашистский лагерь, о чем Зубов подал тогда же рапорт.

Как коммунист и командир Красной Армии, Зубов считал своим долгом предупредить органы безопасности, что занятия, проводимые комбригом Балашовым, размагничивают волю командиров, расшатывают их уверенность в мощи Красной Армии. Балашов явно преувеличивает значение германской военной касты, особенно ярко расписывает слаженность в тактическом взаимодействии разных родов войск вермахта. Во время одной из таких бесед комбриг Балашов сказал, что в случае войны мы окажемся перед фактом множественных прорывов фронта, если не сделаем решительного скачка в области развития авиации и танкостроения, в противотанковых средствах и насыщении пехоты автоматическим оружием и если не пройдем в организованности нашей армии «десятилетку в три года».

На вопрос слушателя академии майора Зубова: «Неужели мы так уж от немцев отстали, товарищ комбриг?» – Балашов ответил: «В технике и организованности? Недопустимо отстали!» На дальнейший вопрос: «И в технике, и в тактике?» – Балашов ответил: «Без организованности, без современной техники даже самая умная теория тактики не поможет. Опыт закидывания противника шапками осужден историей русско-японской войны еще в начале столетия».

Каждое слово этого протокола врезалось в память Балашова.

«Балашов, что вы скажете в свое оправдание?» – спросил следователь.

«Товарищ Зубов правильно передал факты», – сказал Балашов.

«Сволочь тебе товарищ!» – выкрикнул Зубов.

И только тут Балашов почувствовал, что обвинения Зубова приняты следствием очень серьезно.

«Свидетель Зубов, держите себя в руках, – остановил его следователь. – Значит, вы, Балашов, не отрицаете показаний свидетеля Зубова?» – сухо спросил следователь, так, будто бы только что младший по званию военный не оскорбил при нем старшего командира.

«Фактов не отрицаю, но толкование их совершенно неправильно», – едва сдерживаясь, сказал Балашов.

«Об их толковании поговорим отдельно, – остановил следователь. – Товарищ Зубов, вы ничего не хотите добавить к своим показаниям?»

«Добавлю, – сказал тот. – Балашов издевался над кавалерией Красной Армии, недостойно и карикатурно рисуя в своей лекции, как кавалеристы «рубают шаблюками» танковую броню».

«Гражданин Балашов, отрицаете?»

«Я говорил об отсталости кавалерии в целом, как рода войск в современной армии, также я говорил о необходимости замены ее моторизованными войсками. Может быть, допустил иронию, шутку…»

Очная ставка с Зубовым на этом была прервана. Если бы Зубову дали тогда выслушать ответы Балашова и его объяснения по существу, это стало бы спором двух коммунистов и двух командиров о методах воспитания кадров, может быть – о допустимости в лекциях шутки, иронии…

Но Зубов был вызван на очную ставку только для подтверждения самих фактов. Объяснений, которые потом давал Балашов, он не слышал.

Встретившись теперь в своем блиндаже с Балашовым, Зубов не проявил никакого смущения. Он поднялся с места так, как встал бы перед всяким другим генералом.

– Здравствуйте, товарищ полковник, – сказал Балашов, не протянув руки и ограничившись официальным военным приветствием.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор! – четко ответил Зубов, уступая Балашову свое место у стола.

Но Балашов не сел. Он почувствовал себя неприятно. Полковник должен был сам явиться в штаб армии, чтобы установить с ним связь и войти в подчинение. Он не явился. Будь это кто-то иной, Балашов не преминул бы сделать ему резкое замечание, но нисколько бы не смутился тем, что сам первым приехал в дивизию. Теперь это выглядело как-то неловко и странно.

Балашов собрал всю бесстрастность и холодность.

– Я приехал к вам потому, что сами вы не явились, а я, будучи начальником штаба армии, принял командование армией ввиду тяжелого ранения генерал-майора Ермишина, – сказал Балашов. – Я считаю с этого часа необходимым координировать действия всех боеспособных частей. За день и ночью мы провели разведку. С утра ожидаем новых атак. Могут случиться еще прорывы, может произойти окружение. Чтобы пробиться к востоку, необходимо создать единство всех наших боеспособных сил. Вы связаны со своим штабом армии?

– До последней минуты пытался установить связь. Не добился. Думаю, что это уже невозможно. При создавшейся обстановке считаю своим долгом подчинить вам дивизию, товарищ командующий, – сказал Зубов. – Я виноват, что сам не явился в штаб вашей армии, но все надеялся, что сумею связаться со штабом своей. Видимо, части нашей армии отошли далеко, к Сычевским лесам. Высланная мною туда разведка в дивизию не возвращалась.

– Установите связь с нашим штабом. Начальник штаба – полковник Чалый Сергей Сергеевич. Дайте карту. Штаб армии здесь, – указал Балашов.

– Слушаюсь! Буду держать связь с полковником Чалым. Сейчас прикажу тянуть провод, вышлю связных, – как показалось Балашову, с подчеркнутой четкостью ответил полковник.

– И с соседями организуйте, конечно, связь. Как у вас стыки с соседями? Взаимодействие есть?

– Укрепляем, товарищ командующий. Недавно был у меня полковой комиссар из ополченского штаба, начальник политотдела. Оставил для связи политрука. У нас с ними разграничительная линия проходит по реке. Река для меня включительно.

– Свяжемся с ними тоже, – сказал Балашов. – А как тут у вас противник? Танки были?

– Нет, только отдельные группы разведчиков, – отвечал Зубов. – Оборона надежна. Стоим на хороших позициях. За эти сутки у нас все пристреляно. Из отходящих подразделений и дезорганизованных групп бойцов формирую себе пополнение. Сформировано два батальона. Можем держаться.

– Продолжайте поиски связи со своей армией. Что будет нового – немедленно докладывать мне. С нашим штабом связь держать, как положено… До свидания, товарищ полковник, – заключил Балашов и с облегчением шагнул к выходу.

– Товарищ командующий! – вдруг почти выкрикнул Зубов. – Разрешите к вам обратиться…

Балашов задержался:

– Слушаю. Обращайтесь.

– Я хочу вам сказать… Я должен сказать, товарищ генерал, что жизнь научила многому. Вы тогда были правы, а я неправ.

– Я это знал и тогда, – сказал Балашов, стараясь держаться спокойно, хотя голос его чуть дрогнул.

– Да, но я вам хочу сказать, что теперь и я это тоже знаю, – отчетливо произнес Зубов, как и тогда, четыре года назад, глядя прямо ему в глаза.

– Ну, это уж ваше личное дело. Лучше поздно, чем никогда… До свидания, товарищ полковник!

– А вот сейчас вы неправы, товарищ командующий, – настойчиво сказал Зубов.

– Почему? – Балашов еще задержался.

– Я эту горькую для меня ошибку признал. Вы считаете, что я должен носить всегда в себе эту рану? Я был честен тогда и честно сказал вам сейчас.

– Ни на одно мгновение, товарищ полковник, я и тогда в вашей личной честности не сомневался, – ответил ему Балашов. – Не знаю, чьи раны больнее, но думаю все же, что старые раны не помешают нам с вами крепко драться против фашистов.

Балашов вскинул руку под козырек и вышел из блиндажа.

Надо было уже торопиться пересечь обратно шоссе до наступления боевого дня. Машина катила по прежней дороге, мелькали все те же кучки людей у дымящих костров. Никто их не призывал ни к какому формированию, и сами они не искали никаких сборных пунктов… Но Балашов пассивно следил глазами за убегающей мутью полян и серыми людьми на этих полянах. Мысли его еще были заняты встречей с полковником.

Да, Зубов, конечно, всегда был честен, и прям, и даже прямолинеен… и, может быть, в этом все дело. Он не был клеветником, карьеристом. Он ничего не выгадывал, не искал, кроме того, чтобы обезопасить слушателей академии от «пагубного» влияния профессора, который вместо простой уверенности в победе добивается понимания ими подлинной силы будущего врага…

Фетишистская вера в заклинание словом, в то, что простой агитацией, развенчанием на словах вражеского военного авторитета можно заменить настоящее накопление сил отпора, – вот что мешало Красной Армии сорганизоваться к этой огромной, решительной схватке. Люди формалистического склада никогда не умели понять, что безосновательная похвала себе называется самохвальством, что успокоительная чиновничья уверенность в собственных силах, если она не основана на действительной организованности и мощи, в самый трудный момент приведет к катастрофе, размышлял Балашов.

Люди, подобные этому Зубову, не лишены ни чести, ни совести. Вот он спохватился сейчас, когда научили его жизнь и время… Но ведь таких, каким был тогда этот майор, ох сколько их, сколько!.. Они думали, что проявляют партийную бдительность, усвоив как догматы поведения параграфы партийного и военного уставов, а курс истории партии восприняли не как уроки великой борьбы рабочего класса, а как «Символ веры»… И вот, несмотря на их субъективную честность, они в обстановке напряженного недоверия, которая создалась в те годы, скосили немало, может быть, светлых и верных народу и партии, так нужных сегодня родине, мудрых голов…

«Кто знает, не было ли среди тех полководцев, чья измена казалась народу чудовищно неожиданной и тем более страшной, не было ли таких же, кто был, как и я, обвинен в результате подобной прямолинейной, слепой и бессмысленной «бдительности», вытекающей все из той же догмы?!»

И перед мысленным взором Балашова прошли знакомые и почти забытые лица людей, чьи имена когда-то гремели славой, связанные с названиями великих сражений, с песенными именами Каховки и Перекопа, с Волочаевкой и Спасском, с Черноморьем и походом на белопанскую Польшу…

«Он не хочет носить, как он говорит, эту «рану». Да ощущает ли сам он по-настоящему те глубокие раны, которые… Что это я?!» – остановил сам себя Балашов, чувствуя, как отчаянно, страшно от этих мыслей забилось его сердце…

Он передернул плечами, как бы от осенней утренней сырости. Нет, он не мог и не смел помыслить, что тут было что-то «не так».

Как не так? Что не так?

Ветки хлестали по лобовому стеклу машины, качающейся по ухабам и кочкам. Опять все оттаяло. Снаружи шел дождь, изнутри стекло отпотело, и оттого туман, поднимавшийся от лесного болотца, казался еще гуще.

Отчетливо, гулко прогрохотали четыре тяжелых выстрела из орудий.

– Неужто же наши ударили первыми? – вслух спросил Балашов, только теперь за всю дорогу нарушив молчание. – Леня, до этого не было ведь стрельбы? – спросил он лейтенанта.

– Никак нет, товарищ командующий! Действительно наши начали.

Опять прогремели выстрелы батареи.

– А ну-ка, давайте на батарею! Где-нибудь тут она влево недалеко, – приказал Балашов.

– По следам видать – верно едем, за артиллерией. Тут она проходила, – уверенно отозвался водитель.

Новые четыре удара грянули еще ближе. И через мгновение, как эхо еще раз. Теперь стал слышен и грохот где-то вдали – разрывы снарядов.

«Вот оно и началось!» – сказал себе Балашов.

Надо было направиться сразу в штаб. Там все стало бы тотчас яснее, но батарея стояла так соблазнительно близко, что он не мог уже отказать себе в том, чтобы самому заглянуть на артиллерийскую огневую…

Через поляну навстречу бежал красноармеец, махал рукою, требуя остановиться. Шофер придержал «эмку».

Новые четыре удара грохотнули в тот момент, когда Балашов выходил из машины. И тут только он разобрал, что бьет не одна батарея, а две – справа и слева, откуда и получается такое мгновенное эхо.

Лапчатый папоротник на пути к батарее стлался сплошным зеленым ковром, как будто не было сутки назад мороза. Зеленым стоял глухой, густой ельник, по которому пришлось пробираться. Провожатый-красноармеец нагнулся и сорвал из-под ног четыре крупных груздя, посмотрел на генерала и вдруг смутился и бросил их.

– Подберите, хороший приварок! – сказал ему Балашов.

Снова ударила батарея, и тотчас вторая откликнулась будто отзвуком.

– Смиррно! – раздалась из кустов команда, когда заметили Балашова.

– Отставить, работайте, – махнул рукой Балашов. – По скоплению танков? – спросил он командира батареи.

– Так точно, – ответил капитан.

Связист прокричал из окопчика новые цифры прицела. Ударили выстрелы.

– Как на НП, одобряют вашу стрельбу?

– Так точно, одобрили. Говорят – по-снайперски лупим, – сказал капитан с похвальбою.

– Отбой! – передал команду связист.

– Спасибо, товарищи! Ваша сегодня будет великая служба! – сказал Балашов. – Передайте командиру дивизиона, что я очень доволен видом, бодростью и дисциплиной ваших бойцов. День ожидаем трудный. Успели позавтракать?

– Так точно. Горячая пища и по сто граммов.

– Имейте в виду, что теперь уж вас будет искать авиация. Маскируйтесь получше. Укрытия есть?

– Так точно! Все как положено.

– Берегите людей. Счастливо!

Балашов зашагал к машине. Едкий и кисловатый запах пороха распространялся вокруг, надолго увязнув в лесной сырости.

– Теперь живо в штаб! Сейчас налетят стервятники, – сказал Балашов.

Встреча с Зубовым осталась уже далеко позади, и больше о ней не думалось. Вплотную надвинулись заботы большого дня.

Когда Балашов, оставив укрытую ветками машину среди деревьев, энергично шагал по прелой листве к своему блиндажу, справа послышался топот бегущих людей и треск разматывающейся телефонной катушки. Трое связистов выскочили на дорожку и задержались, пытаясь сориентироваться в кустах.

– Что за люди? Откуда? – спросил генерал.

– Из роты связи дивизии полковника Зубова, – тяжело дыша, отрапортовал курносый мальчишка с покрытым потом лицом.

– Подоспели? Отлично! Продолжайте работу. Цветков, покажи им, куда тянуть, – приказал Балашов своему автоматчику.

И все четверо мигом исчезли, шурша кустами, похрустывая ломавшимися ветками.

Утро настало. Артиллерийские удары слышались уже с разных сторон, хотя туман цеплялся еще за кустарники, а облака были низко и продолжал накрапывать дождь…

Чалый доложил Балашову, что разведчикам Чебрецова с вечера удалось подобраться к скоплению немецких танков, которые на ночлег сгруппировались за западным склоном одного из холмов. С вечера с той стороны послышались песни, звуки губной гармоники. Это и привлекло внимание разведчиков. Они двинулись ближе к немецкому расположению и наткнулись в кустах на девчонку, которая убежала, когда фашисты пошли по дворам деревни в поисках поживы и развлечений…

Охранения у танкистов не оказалось, и разведке удалось подойти к ним почти вплотную. Обнаглевшие гитлеровцы уже считали себя хозяевами. Видно, они ожидали, что легким и быстрым броском поутру выйдут на магистраль, чтобы двинуться дальше к востоку.

Наблюдатель Чебрецова ночью расположился на гребне соседнего холма. На рассвете он услышал движение в стане танкистов, разглядел и самые танки, когда фашисты стали заводить танковые моторы, и успел передать сообщение, уточняя ориентиры обстрела, двум уже подготовленным батареям тяжелых орудий. Их снаряды накрыли цель неожиданно и без ошибки.

– Майор Бурнин сообщил, что за ночь в дивизии Чебрецова расставлено еще более тысячи мин по лощинам и на дороге. Передовые позиции дивизия выдвинула еще далее к югу. ПТО расположены на господствующих позициях, удобных для обороны Дорогобужского тракта, – докладывал Чалый. – На правом фланге бригады Смолина отбита с утра небольшая атака, подбито три танка. В расположениях всех частей ночью продолжался массовый выход подразделений, отдельных бойцов и техники.

– А те дивизии что? Откуда выходят? – хмуро спросил генерал, разумея отрезанные части правого фланга.

– Обозначились отдельные «выходцы», изволите видеть, в бригаде товарища Смолина из частей Мушегянца, Лопатина и Дубравы. Говорят, дивизии раздроблены, единого управления нет. Отбивают атаки малыми очагами сопротивления… Про Ермишина и Острогорова, изволите видеть, нет сведений.

«Значит, Логин кинулся вывозить раненого командарма, – подумал Балашов. – Как бы он там и сам не пропал с Ермишиным! Ведь ишь что творится там, на западе, в этом районе!..»

– Сегодня, значит, будут атаки с запада, – вслух предупредил Балашов Чалого.

– Так точно, наши части готовятся. Только что установлены связи штаба с капитаном Юлисом. Я его знаю. Изволите видеть, отличный латыш! Юденича отбивал, под Гатчиной был в восемнадцатом, с первой красноармейской победой. Направили сейчас ему два стрелковых батальона прикрытия. Орудия у него подготовлены ко взаимодействию с правым и левым соседями.

– Ну, а с нашими танками что там слышно? Где танковая бригада? – нетерпеливо перебил Балашов.

– Полотно разрушено. По железной дороге нет сообщения. Может быть, своим ходом… Нам ничего не известно, – сказал Чалый.

Пока наштарм обрисовывал обстановку, из дивизии Чебрецова сообщили о новом появлении фашистских танков, которые вышли прямо с юга и атакуют.

Но серьезного наступления, которого ожидал Балашов, там пока не было. Гитлеровцы пошли в бой слишком беспечно, видимо считая, что быстро и просто прорвутся к железной дороге и к асфальтовой магистрали. Ведь они продвинулись километров на сорок от фронта, не встретив серьезного сопротивления, легко могли захватывать сотни пленных, однако не делали этого, чтобы не снизить темпов наступления. Им, очевидно, поставили задачей прорваться к Дорогобужскому тракту всего батальоном танков, батальоном мотоциклистов да двумя батальонами автоматчиков. Встреченные плотным огнем артиллерии и противотанковыми засадами, они потеряли почти все танки на расстоянии каких-то десятков метров от переднего края Чебрецова, а уцелевшие автоматчики залегли и не могли шевельнуться.

Эту атаку танков с пехотой отражали бутылками и гранатами бойцы из недавнего пополнения Чебрецова, за которых так волновался комдив.

– Вот черти! Вот молодцы! Как на учебных занятиях держатся! – ласково усмехался Чебрецов, через стереотрубу артиллерийского НП следя за ходом боя с высокого пригорка.

– А ты говорил – профессора, дамские парикмахеры! – укорил Бурнин, случившийся рядом, когда приехал проверить в действии выбор позиций противотанковой артиллерии.

Им было видно залегших у переднего края немцев-автоматчиков.

– Видишь? – спросил Чебрецов, указав на них Бурнину в стереотрубу.

– Лежат, – подтвердил Бурнин. – Чем их лучше – шрапнелью или минометами?

– Близко лежат. В своих бы не угодить шрапнелью. Сосредоточить минный огонь, а пулеметы в поддержку иметь наготове. Так будет ладно, – заключил Чебрецов и передал свой приказ начопероду дивизии.

Но их разговор был прерван сигналами воздушной тревоги, командой «воздух».

С тяжелым, давящим гулом на большой высоте с запада появились, сверкая под солнцем, грузные стаи фашистских тяжелых самолетов в сопровождении истребителей. Такой массой они шли в первый раз.

Грянули издалека первые удары зениток.

Все в дивизии Чебрецова, как и в штабе армии, уже ожидали, какой страшной силы бомбовый груз обрушится сейчас с неба на передний край Чебрецова – на тот боевой рубеж, через который дважды за это утро не смогли пройти танки. Передний край Чебрецова затаился и замер.

Сотни машин ринулись от дорог маскироваться в лесах и кустарниках, ожидая бомбежки.

– Вслед за налетами авиации и бомбежкой переднего края надо ждать танковых атак. Приготовиться к отражению танков, – памятуя вчерашнюю тактику немцев, приказывал Балашов предмостной дивизии Смолина и Чебрецову, оборонявшим выходы на дорожные магистрали.

Этот его приказ моментально передавался по противотанковым батареям и по пехотным заслонам противотанковой обороны. Командиры рот и взводов проверяли наличие гранат и бутылок в окопах…

Взгляды тысяч бойцов следили за самолетами, от тяжелого гула которых подрагивала земля. Командиры наблюдали за ними в бинокли. Артиллерийские разведчики, расположенные на высотках, прильнули к окулярам стереотруб, силясь приметить скопления фашистских танков на скрытых исходных рубежах.

Но фашистская авиация обманула все их ожидания и предположения: она миновала рубеж предмостной Днепровской обороны и, не развернувшись на левый фланг, на крайнюю южную дивизию Чебрецова, не обращая внимания на скопления боевой техники, презирая зенитный обстрел, невозмутимо несла свой губительный груз, направляясь дальше к востоку.

«Такая огромная армада может иметь своей целью только столицу», – подумалось Балашову, наблюдавшему из-под дерева возле штабного блиндажа эти десятки бомбардировщиков, стремительно несшихся над его головой.

«Что же такое произошло новое в обстановке, что они пошли днем на Москв, у, которую до сих пор бомбили только по вечерам?!» – недоумевал командарм.

«Делают круг над Вязьмой. Пошли на снижение… Зенитные батареи из Вязьмы обстреливают самолеты. Один самолет загорелся. Бомбят город», – последовали сообщения в штаб армии из службы воздушного наблюдения.

«Парашютисты над Вязьмой! – сообщили оттуда же еще две минуты спустя. – В городе начался бой».

«Десант! Если Вязьму возьмут, мы отрезаны!» – мгновенно подумал Балашов.

Ближе других армейских частей к окраинам Вязьмы располагался теперь левый фланг Чебрецова. Его составляли те два батальона, которые тогда, перед прорывом фронта, были выделены для выполнения дорожных работ. Именно вот отсюда, с чебрецовского левого фланга, немедленно нужно было начать действовать.

Балашов лично вызвал к телефону Чебрецова.

– Немедленно установите прочную связь с гарнизоном Вязьмы. Организовать поддержку и взаимодействие, – приказал Балашов.

– Слушаюсь, товарищ командующий, – отозвался Чебрецов. – Высылаю роту с хорошей поддержкой.

– Не мало роту? – осторожно спросил Балашов.

– Пока, для связи, я думаю. А там будет видно, – сказал Чебрецов. – Я думаю, товарищ командующий, что их и без нас истребят. Там такая пальба идет. От нас слышно.

– Ну хорошо, хорошо! Выполняйте, – согласился Балашов.

– Виноват, товарищ командующий, майор Бурнин просит разрешения к вам обратиться, – сказал Чебрецов. – Мы с ним уже обсуждали немного этот вопрос перед вашим вызовом.

И Бурнин попросил разрешения остаться пока при дивизии Чебрецова, ввиду того, что сосредоточить сейчас внимание командира дивизии на одном левом фланге опасно – вдруг снова начнутся танковые атаки на центр дивизии.

– Возможная вариация! Да, вы правы. Могут возобновиться атаки. Спасибо за дельное предложение.

– А я возьму под контроль разведочную операцию роты на левом фланге, разберусь в обстановке и доложу, – предложил Бурнин.

– Выполняйте, – приказал Балашов.

Он вышел из своего блиндажа и невооруженным глазом из тех же кустов, где располагался штаб армии, наблюдал высокое пламя пожаров и дым, который клубился над городом.

«Как же так получилось?! – размышлял Балашов. – Конечно, воздушный десант не бог весть какая сила, и, может быть, его истребит просто вяземский гарнизон, но все-таки, все-таки беспокойно…»

Балашов решил, что сейчас Вязьма – самое важное место в решении всей задачи; спустившись в блиндаж, он выслушал последние сообщения изо всех подчиненных частей и, по совету с Чалым, направился лично к новому центру событий, в дивизию Чебрецова.

– На левый фланг, дальше, дальше, под самую Вязьму! – настойчиво приказывал он водителю броневика.

Вскоре регулировщик махнул им из-под деревьев флажком. Ехать дальше было опасно.

Оставив машину, Балашов с адъютантом и автоматчиком стали пробираться между кустами на наблюдательный пункт левого фланга, где находился Бурнин.

«Если они там немедленно не истребят воздушный десант, то возможность прорыва к востоку будет для армии с каждым часом тяжеле», – думал Балашов.

В это время на большой высоте послышался гул новой немецкой воздушной армады, мчавшейся с запада.

На НП левого фланга чебрецовской дивизии командарма встретил Бурнин, который доложил ему на основе показаний жителей, бежавших из города, что настоящего, боеспособного гарнизона в Вязьме сегодня уже не оказалось и нет никаких частей, кроме нескольких зенитных батарей, комендантской роты, роты железнодорожной охраны да интендантских складов. А в северо-западном направлении от Вязьмы, уже за пределами города, стоят только части Московского ополчения, занятые на постройке укрепрайона.

Получалось, что дивизии Чебрецова взаимодействовать в городе фактически не с кем.

– Не может быть! Как же так?! Как же так?! Товарищ Бурнин, вы что-нибудь понимаете, что происходит? Как же так – вывести все войска, обезоружить город, а нам ничего об этом даже не сообщить?! Где это слыхано?! – со злостью сказал Балашов.

– Так точно, не слыхано и не может быть, а все-таки это так, товарищ командующий, – сказал Бурнин.

Рота, которую Бурнин с командиром батальона успели выдвинуть, перерезав сообщение между городом и разрушенным раньше вокзалом, отсекла в районе вокзала небольшую группу фашистских парашютистов, которая вела перестрелку с бойцами-железнодорожниками.

Пока Бурнин докладывал Балашову обстановку, на НП батальона прибыл и Чебрецов.

– Что же, товарищ полковник, наглецов надо выбить с вокзала и взять его в свои руки. Действуйте, – приказал командарм. – Уничтожить десант в Вязьме необходимо. Вокзал послужит опорой для нашего наступления. Теперь они будут стараться в поддержку десанту пробиться на Вязьму танковой силой. Надо на вашем участке выставить стену артиллерийского огня, – заключил Балашов и, связавшись со штабом армии, отдал об этом приказ Чалому.

Ивакин примчался сюда же из соседней дивизии Волынского, которая отражала танковые атаки, и сразу направился в левофланговый батальон, где повел беседы с политсоставом и рядовыми бойцами-коммунистами.

Бойцы дивизии Чебрецова, как и все бойцы, стоявшие здесь, на плацдарме западней Вязьмы, понимали, что ведут бои за Москву. А раз это бои за Москву, то фашист будет зло и напористо наступать. Значит, будут тяжелые битвы, но в этих-то битвах, вот именно здесь, под Вязьмой, фашисты и будут разбиты: ведь нельзя же им, в самом деле, отдать Москву! Значит, Москва сюда бросит и свежее стрелковое пополнение, и танки, и «катюши», и самолеты – все то, чего так остро не хватало в последнее время

Слух о том, что танки из Москвы уже двигаются к Вязьме, передавался бойцами друг другу. Две танковые бригады превратились в «несколько танковых дивизий», которых ждали с радостною надеждой. Десант стал преградой ожидаемым из Москвы танкам…

У бойцов Чебрецова, которые с левого фланга дивизии своими глазами наблюдали парашютистов, загорелось единодушное яростное желание немедленно двинуться в город и истребить их раньше, чем они успели бы закрепиться. Уничтожить их всех до единого.

Приказ командарма, который Ивакин принес в левофланговый батальон капитана Трошина, немедленно двинуться в наступление на вокзал, был тот самый приказ, которого все с нетерпением ждали уже в течение часа.

Батальон пошел в наступление на станцию под прикрытием артиллерии, при поддержке плотного огня минометов, при фланговой выручке со стороны той роты, которая вышла первой и перерезала сообщение немцев между вокзалом и городом.