Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 84 страниц)

Поезд стоял на станции до заката. Быстро сгущались сумерки. Люди старались как-нибудь улечься. Но вот раздалась команда. Солдаты пробежали вдоль поезда.

– Отправились! – безнадежно и глухо сказал кто-то в вагоне.

Поезд тронулся.

Тощий седой старик снял с головы затасканную буденовку с голубой звездой и начал креститься.

– Об легкой жизни молитва, папаша? – насмешливо спросил его курносый мальчишка с огромными от худобы глазами.

– Об тебе, сынок! Какая мне жизнь! Только б тебе из чужой земли живым воротиться…

– В чужой-то земле легче будет, папаша! Там кормят сытнее! – уверенно сказал старшой вагона. – Может, назад и сам не захочешь!

– Ты, видать, сыто жил, а ума-то не нажил! Та сторона человеку мила, где пуп ему резали! – сердито ответил тот же старик.

Под говор людей и колесный стук в темноте закипела работа – Варакин и капитан Рогаткин начали резать стенку. На стоянках они замирали. Стружку сгребали ощупью, и Баграмов выбрасывал ее на ходу в окошко.

Работа двигалась медленно. Руки Варакина уставали орудовать то ножом с короткой рукояткой, то напильником без рукоятки. Ночная стоянка надолго прервала этот труд как раз в то время, когда Варакина сменил Устряков. Поезд стоял, а ночь, драгоценная ночь, уходила…

Варакин нетерпеливо заглянул в окошко. Вдали едва мерцали слабые огоньки станции.

– Не пойму, на запасных, что ли, стоим! – шепнул Емельяну Варакин.

В это время раздался свисток. Опять мимо поезда рысью протопотали солдаты.

Как вдруг скрежетнул железом засов и дверь вагона слегка отодвинулась. На фоне темного неба возник силуэт человека.

– Товарищи, кто хоче утикач? – послышался голос с польским акцентом.

В вагоне все напряженно замерли. Но гуднул паровоз, дернул рывком состав, и дверная щель резко захлопнулась.

Поезд пошел, набирая скорость. Стук вагонных колес обретал уж обычный дорожный ритм.

– Что же это значит, товарищи?! – с дрожью надежды громко спросил Варакин.

– А то и значит: дверь отворять – да на волю! – ответил Баграмов.

Его охватило необычайное ощущение счастья. Бывает же так! Незнакомый, чужой человек понял томление пленных. Рискуя жизнью, во время стоянки он отпер вагон и сказал, что они свободны. Бывает же счастье такое! Емельян чиркнул спичкой и шагнул по направлению к двери. При свете спички Варакин увидел вокруг напряженные лица. Он почувствовал, как все население вагона поднимается на ноги вслед за Баграмовым. Михаилу казалось, что он слышит биение сердец всех этих людей. Он тоже поднялся с пола.

– Стой! Всем оставаться на месте! – зычно скомандовал кто-то из темноты.

– А ты кто таков? – спросил Баграмов. – Для чего на месте?

– Я старшой вагона, вот кто! А кто к двери сунется, тот покойник, вот кто! Понял? Повтори!

Варакин узнал по голосу мордастого парня в матросской тельняшке.

– А тебе что за дело, старшой? Может, ты прежде других покойником станешь! – отозвался Рогаткин с другой стороны.

– Васька! Задрых?! – крикнул старшой. – А ну, живо к двери! Прокопья да Мотьку сбуди!

Варакин зажег спичку и поднял над головой. Он видел, как, топча и расталкивая людей, к двери кинулись трое на помощь тому, в тельняшке. Теперь их оказалось четверо перед выходом, крепких, здоровых парней полицейского вида. В руках у них Варакин заметил ножи.

– Пусти-ка, доктор. Я в беспризорных рос, ножом-то владею! – шепнул Варакину на ухо капитан Рогаткин и, задев его сапогом по колену, рванулся вперед.

– Прокошка! Живей! Навались! – захрипел тот, в тельняшке, призывая на помощь.

Дрожащей рукой Варакин зажег еще спичку, тревожно ища глазами Емельяна у двери, где пошла свалка.

– Где напильник? – неожиданно в самое ухо Варакину выдохнул Баграмов.

– Сядь, Иваныч! Они молодые, – попробовал уговорить Варакин, сам слишком слабый для схватки.

– Где напильник?! – настойчиво повторил Емельян, с неожиданной силой сухими, костлявыми пальцами сжимая плечо Варакина.

Во тьме Михаил услышал возню, удары, проклятия.

Выхватив из руки Михаила напильник, Баграмов рванулся назад, туда. Варакин вскочил за ним.

– Кучка сволочи держит советских людей! Зажигай огонь! Бей фашистов! – раздался голос Баграмова.

Вагон осветился с двух сторон спичками. Стоя у двери, два полицая размахивали ножами. Малый в тельняшке лежал у их ног с перерезанным горлом. Капитан Рогаткин корчился, зажимая руками живот. С деревянными колодками в руках, на полицаев наступала толпа пленных. Варакин видел, как на рослого полицая кинулся Емельян, но спички погасли.

В вагоне слышались лишь удары, выкрики, стоны. Ничего не видя, наступая на ноги, на руки, на тела, пробивался Варакин к двери.

– На помощь! Володя! Сашка! – звал он лейтенантов. Но те уж были в схватке у двери.

– Огня, товарищи! – произнес от двери Устряков. – Выход свободен!

Опять загорелись спички.

– Раненых в сторону! – командовал Устряков. – Прыгай за мной! Кто остается, тот выбросит полицаев.

Он широко распахнул вагонную дверь.

Ворвавшийся резкий ветер задул спички.

В безлунной ночи было едва видно бегущий рядом с дорогой темный лес.

– Подходи! – еще раз скомандовал капитан. На фоне ночного неба стало видно его фигуру. – За мной!

Варакин видел, как Устряков нырнул в темноту. Варакин от близкого счастья замер… За Устряковым явился в пролете двери и мигом исчез второй, мелькнул третий. Михаил вскинул на плечи вещмешок и решительно двинулся к двери.

– Сашка! – позвал он одного из двоих лейтенантов, ощупью пробираясь туда, где лежал Емельян. – Где Иваныч?

– Вот он, Степаныч. Плохо! Голова… И еще я не знаю, что с ним…

– Савка тоже плохой, – отозвался второй лейтенант. – Давай прыгать, Степаныч! Вперед!

И они один за другим исчезли за дверью.

У Варакина перехватило дыхание. Три шага до двери – и прыжок в темноту. Еще и еще появились и нырнули во тьму силуэты. Но как же покинуть Баграмова? Как покинуть в таком состоянии?!

Это был, может быть, самый мучительный миг во всей жизни. Рядом свобода – тут, в двух шагах, а на полу вагона лежит умирающий друг. Может быть, можно еще спасти его…

Варакин склонился над Емельяном, чтобы защитить его от толчков.

Внезапно близко ударила очередь автомата – конвой заметил побег и стрелял с тормозной площадки их же вагона.

– Стой! Не прыгай! Убьют! – испуганно крикнул кто-то возле двери.

– Дьявол с ними! Была не была! – отозвался голос.

– Эх, и вправду! – воскликнул первый. Новая очередь автомата была подхвачена также конвойными других вагонов.

– Сбрасывай полицаев, живей!

– Погоди, я скакну!

– Убьют!

– Черт с ним! Держись за авось, покуда не сорвалось!

Под непрерывный треск автоматной и пулеметной пальбы поезд уже сбавлял ход.

У двери продолжалась возня. Кто-то еще все-таки прыгал, кто-то сбрасывал трупы…

– Дверь затворяй.

– Постой, прыгну! – крикнул кто-то в самый последний момент.

Дверь вагона захлопнулась.

Сбросив с плеч свой вещмешок, Варакин при свете спички увидел на миг всю картину. Убит был Рогаткин, тут же в мучениях умирал пожилой интендант. Два-три человека были легко ранены, несколько более слабых помяты во время свалки. Баграмов не приходил в себя.

«Черт его дернул ввязаться! – думал Варакин. – Надо же было!»

– Как же вы, Михайло Степаныч, пустили его в эту драку! – несмело упрекнул не решившийся на побег хромой фельдшер.

– А как это можно – удерживать человека, когда он идет на фашистов?! – с жаром отрезал Варакин.

– Но ведь он же старик! – возразил фельдшер.

– Да, надо было его уберечь. Были бы мы на воле! – согласился Варакин.

Тормоза под вагонами заскрипели, раздались свистки, дверь с грохотом распахнулась. Всех из вагона выгнали вон. Осмотрев вагон, офицер ткнул ногой Баграмова.

– Этот старик лежал больной возле двери, когда она распахнулась, – пояснил по-немецки Варакин. – Я, как врач…

– Ты, как врач! – передразнил офицер. – И тебя расстреляют!

– Я не бежал, – оправдывался Варакин. – Дверь была отперта. Кто хотел, все бежали…

– Кто бежал, тех солдаты всех расстреляли! – закричал офицер, должно быть желая этим утешить себя. – Кто отпер дверь? – крикливо допрашивал он, размахивая пистолетом перед носом Варакина.

– Я спал. Я не знаю. Кто-то сказал, что поезд шел под уклон и дверь сама распахнулась… Не знаю.

– Кто знает – спроси! – требовал офицер.

Варакин молча глядел в глаза немцу, но не видел его. Он видел, как в темном лесу пробираются беглецы, свободные люди… А эти, которые тут стоят у вагона, – рабы…

Их загоняли обратно в вагон, «считая» ударами прикладов. В вагоне, включая двух мертвецов и не приходившего в себя Емельяна, осталось двадцать два человека.

– Все остальные тоже будут расстреляны, – пригрозил напоследок офицер, покидая вагон.

На всех стоянках к их вагону приставляли теперь особый караул.

Вечером Баграмов очнулся.

– Не удалось? – спросил он Варакина, слабо взяв его за руку.

– Двадцать четыре человека ушли.

– А ты?

– Не успел. Стрельба началась…

– Наверно, кучей скакали. Надо было пореже… А те, полицаи, как?

– Сбросили их.

– Хорошо… А со мной что? Серьезно?

– Думали – плохо, а вы очнулись – и ничего, – сказал Варакин, считая его пульс. – Но все-таки помолчите…

– Ладно… Я… помолчу… – согласился Баграмов и погрузился опять в забытье.

Поезд шел уже по Германии – по чужой земле, с чужими пейзажами, с чужим характером городов и селений. Далеко, далеко увозили невольников.

– Выходит все-таки, Михаил Степанович, кадровые военные унырнули, а мы, штафирки, отстали. Там уж смелости не хватило или чего, а все-таки вот мы, тут! – сокрушался хромой фельдшер, пристраиваясь рядом с Варакиным.

На третьи сутки пути, ранним утром, поезд остановился у небольшой станции.

Прибывших пленных пересчитывали и уводили к воротам лагеря, который виднелся невдалеке. Санитары с носилками подходили для выноски ослабевших, больных и мертвых. К вагону, где находился медперсонал, вместе с немцами подошли пленные врачи.

– Осип Иваныч! – радостно воскликнул Варакин, узнав Вишенина, главврача фронтового эвакогоспиталя, из которого он был отозван тогда, в канун вяземского прорыва.

Михаил не любил Вишенина, и самое их прощание было каким-то недобрым, но сейчас все забылось. Он увидел лицо товарища, сослуживца, которое в этот миг представилось ему лицом друга.

Видимо, то же самое почувствовал и Вишенин.

– Михайло Степаныч, родной ты мой! Здравствуй! А я ведь гадал – ты где-нибудь там, «далеко на востоке», и диссертацию защитил, и, может, уже доктор наук!.. Да-а! Вот беда-то! Попали мы с тобой, Михаил…

– Так, понимаешь, я никуда и не делся дальше армейского штаба. Хотел к вам вернуться – отрезано все, – говорил Варакин.

– Жаль тебя, жаль!.. Небось тебя дома уж поджидали. Извини, я не помню – детишки-то есть у тебя?.. Ах, нету… Ну, так жена ждала… Где же ты был?

– Постой-ка, Осип Иваныч. Тут из вагона больного куда понесли на носилках? Я вместе с ним попаду? – спохватился Варакин об участи Емельяна.

– Да ничего, не тревожься за своего больного, – успокоил Вишенин. – Врачи у нас всюду врачи, как положено… Вот пока познакомься со старшим русским врачом лазарета: Дмитрий Васильевич Гладков, Михайло Степаныч Варакин, мой сослуживец по фронту, – отрекомендовал он коллег. – А вот Евгений Петрович Славинский…

– Женя! – воскликнул Варакин с подлинной радостью. – Женька, друг! Они обнялись.

– Михайло Степаныч!.. Жив! Мы ведь думали – крышка! – растроганно говорил Славинский. Он тотчас же понял, в каком состоянии Михаил, и тут же шепнул: – Не думай, что безнадежно. И отсюда люди бегут!

Немец-переводчик приказал прибывшему медперсоналу построиться.

Их повели в баню.

Варакин получил в этот же день назначение в хирургическое отделение лазарета. Славинский, оказалось, был в другом отделении – в лазарете рабочего лагеря, где работал Вишенин санитарным врачом.

Варакину показалось странным: хирург – санитарным! Он задал вопрос – почему?

– Хлебная должность. Санврач – всюду хлебная должность. Кормят так, что подохнешь, а тут я при кухне, – прямо сказал Вишенин.

Вдвоем Славинский с Вишениным, по просьбе Варакина, искали Баграмова в лазаретных списках. Он словно канул в воду, и наконец-то едва нашли его под фамилией Баранова и внесли исправление.

После обеда Варакин пришел в лазарет рабочего лагеря.

– Здесь, цел ваш писатель, – успокоил его Славинский. – Обедал, в сознании. Пульс ровный. Поломаны три ребра, ну, и боюсь, что череп испорчен. Но дело как будто на лад…

– Я хотел бы его в хирургию, поближе к себе, – сказал Варакин.

– А надо ли? Тревожить, таскать… Ведь явное сотрясение мозга. Лучше покой. Мы и тут позаботимся…

Михаил согласился, что лучше больного не трогать, и Баграмов так и остался в лазаретном бараке рабочего лагеря.

В первые дни Баграмову доставляло радость самое ощущение бумажного тюфяка, а не голых досок, на которых он спал десять месяцев. Блаженством было вытянуть ноги, чувствовать под головою хоть какую-нибудь да подушку…

Боль в голове и груди уходила, тонула в длительном сонном забытьи. Вначале Баграмов лишь различал голоса и почти не мог разбирать лиц. Его кормили, не позволяя садиться.

Потом все отчетливее, явственнее проступали отдельные лица. Емельян стал внимательно вслушиваться в разговоры.

Свезенные из различных районов фашистской оккупации, изнуренные голодом и тяжелым трудом, бессильно лежали люди в приземистом, сыром, полутемном каменном бараке, вплотную уставленном деревянными двухъярусными койками, между двумя рядами которых посредине стояла нескладная печь с плитой.

Длинные вечера после лагерного отбоя проходили в рассказах о тех лагерях, из которых они сюда были свезены. И в представлении Баграмова складывалась широкая картина гитлеровского плена, вне зависимости от местных условий, от характера и самодурства того или иного лагерного сатрапа.

Один из соседей Емельяна рассказывал о лагере под Брестом, где в 1941 году на обширной песчаной площади без всяких строений за колючую проволоку были согнаны десятки тысяч пленных красноармейцев. С наступлением осени, чтобы спастись от дождей и холода, они рыли себе для ночлега в песке звериные норы. Но песок нередко ночью «садился» и заживо хоронил спавших людей.

– Утром проснешься, ищешь кого знакомых. Ан нету… Тысячи человек, не знаючи, по могилке прошли, притоптали, и нет ни креста, ни следочка… Ох сколько там полегло! Ополченцев все больше московских… Хорошего друга я так потерял. Дружили мы славно, тоже писатель был, Марком звали…

Пленный, присланный с металлургического завода, рассказывал, как мастера-мартенщика за отказ от работы фашисты бросили в жар мартеновской печи, чтобы запугать остальных…

– Взрослые что! Мы сами себе и ответчики, – вмешался голос откуда-то с дальней койки. – Я видал, как еврейских детишек прикладами по головам убивали… Мальчик один, лет семи, на четверёночки встал, головенка курчавая, как у барашка… – Рассказчик умолк, громко втянул воздух и оборвал рассказ.

– А у нас под Черниговом лагерных полицаев куда-то вызвали на работы. Воротились они с золотыми браслетами, с кольцами, серьгами да часами. Говорят, живьем зарывали сваленных в яму евреев… Потом уж эсэсовцы спохватились, в лагерь нагрянули. У полиции обыск. У кого нашли золото – всех расстреляли… Так у нас в лагере и полиции не осталось в тот день…

Немецким фашистам эта моральная падаль – полицейские были нужны, чтобы ссылаться на то, что свирепый режим истребления в лагере создают «сами русские». О, фашисты умели выбрать людей, легко поддающихся развращению! В этом они накопили обширный опыт и у себя на родине. И вот под охраною пулеметных немецких вышек в лагерях военнопленных над многими тысячами людей властвовали несколько десятков «вооруженных» плетьми и палками, трусливых жестоких ничтожеств, творивших волю врага. Эта кучка царила, как в каком-нибудь марионеточном государстве подставной диктатор держится, опираясь на деньги, самолеты и танки хозяев, чью чужеземную волю он выполняет.

Никакое самое тяжкое и бесстыдное преступление против советских пленных фашисты не вменяли полицейским в вину, и потому в лагерях процветали неприкрытый грабеж, система взяток, корыстных убийств и садизма. Ведь воля фашистов требовала от полиции дезорганизации и деморализации советских людей, превращения их в забитую массу послушных инстинкту голода рабочих животных, а затем истребления их, истребления всеми способами и средствами, организованного, «научного» уничтожения, которое они проводили уже сами…

В лазаретном помещении, куда попал Емельян, лежало несколько человек, искалеченных немцами и полицейскими. Больные с ненавистью называли своих палачей по именам и лагерным кличкам. О некоторых полицаях они знали и больше того – знали их биографии и профессии, у иных полицейских были в лагере однополчане и земляки…

«Кто же они, эти люди без чести и совести? Агенты врага? Фашисты? Издавна завербованные шпионы?» – размышлял Баграмов. Нет, в большинстве, по рассказам больных, это оказывались негодяи будничного типа. Один из них до войны воровал в рабочих столовых, другой – переводчик кухни – был заместителем директора какой-то фабрики. Комендант всего лагеря каменных бараков оказался бывшим начальником строительства какого-то института… Они, разумеется, и дома, в СССР, тащили к себе в логовища куски государственного добра – кто сколько сумел ущипнуть, «по способностям». И дома от них страдали честные люди. Но там их караулил закон, ловила общественность, там труднее было «ловчить». А здесь фашисты поставили их хозяевами жизни!

Немцы их не искали. Трусы с повадками паразитов, готовые всегда служить тому, кто у власти, они приползли сами, чтобы облизывать с рук фашистов теплую кровь своих соотечественников.

Они угодливо снимают с немцев необходимость вмешиваться в дела пленных, оберегают фашистов от сплоченного противодействия, шпионят, вынюхивают и угодливо доносят, если не смеют расправиться сами…

И то, что среди советских военнопленных нашлись такие предатели, особенно угнетало честных людей, порождало недоверие, разобщенность, мешало сплотиться…

Какой же страшной живучестью низших организмов обладает это пресмыкающееся старого мира – корыстная и гнусная душонка паразита-мещанина, если от нее за столько лет не очистилось наше общество и она расцвела так пышно, едва успела попасть в благоприятную для себя среду фашистского строя…

«Одно хорошо – что вся эта мразь тут показала себя полностью, – размышлял Баграмов. – Если уж не удастся отсюда побег, то нужно сломить тут и изолировать этот гнусный мусор, чтобы потом эти бандиты не смогли бы вползти незаметно в среду советских людей, в армию, в партию…»

Хирургическое отделение госпиталя от рабочего лагеря было отделено двумя колючими изгородями, и попадать оттуда в рабочий лагерь было не просто. Варакин в хирургии оказался отрезанным от Баграмова, от Славинского и старого своего сослуживца доктора Вишенина. Однако Вишенин сам заглянул к нему в хирургию «с гостинцем», как он сказал. Он принес котелок, полный наваристого и чистого супа, с куском хорошего мяса.

– Что за чудо?! – воскликнул Варакин.

– От поваров, – пояснил санитарный врач. – Для себя они варят такую похлебочку каждый день. А ведь я им начальство! Ты тут, в хирургии, поладь с поварами и будешь сыт. Им ведь что, баночку спирту устроишь – и супу не пожалеют.

Михаил удивленно взглянул на Вишенина, отлил себе половину принесенного «гостинца» и попросил передать остальное Баграмову, к которому сам он не мог пройти.

– Да ты не стесняйся, кушай! – сказал Вишенин. – Я твоему писателю занесу. Ему все равно поварского супа нельзя передать.

– Почему нельзя?

– Он же лежачий в общем бараке. Больные увидят – с ума посходят от этого супа! Такие пойдут разговоры!.. – объяснил Вишенин.

А собираясь уже возвращаться в рабочий лагерь, он обратился с просьбой:

– Я вот захватил пузыречек, налей граммов сто хотя бы. У вас, в хирургии, свободнее с этим делом.

– Чего налить? – не сразу сообразил Михаил.

– Не марганцовки, конечно. Сам понимаешь!

Варакин отговорился тем, что аптека закрыта, а ему, как новому человеку, не совсем и удобно идти туда в неурочное время.

– Ну, уж ладно. А ты в другой раз не робей. На тихоньких воду возят! Ты быстрее все к рукам прибирай! – посоветовал гость, уходя. – Проявляй характер, а то другие проявят, если будешь слюнтяем!

Оставшись один, Михаил припомнил, каким был Вишенин в армии. «Формалист и законник. Все по точной букве Устава, приказов, распоряжений, параграфов. Как быстро плен повлиял на его перемену!» – удивлялся Варакин. И его уже не тянуло повидаться еще раз с бывшим своим сослуживцем, хотя вокруг все так берегли фронтовую близость, так радовались, когда судьба их сводила в лагере с однополчанами. Однополчанин ценился как брат…

«Да, – думал Варакин. – И хорошо, что я оказался не вместе с ним!»

Видно, Вишенин тоже почувствовал, что не выйдет у них такого контакта, которого он желал бы. Несколько дней он не заходил. И Михаил остался на это время в полном отрыве от Славинского и Баграмова.

Назначенный на работу в операционную, Варакин был занят весь день, до вечера. Работа была несложной, но кропотливой и затяжной. В большинстве здесь лежали пленные, получившие так или иначе ранения и увечья в плену – от случайного выстрела по толпе, от избиений немцами или полицией. Были и такие, кто сам случайно или умышленно поранился на работе, были оперированные вследствие разных болезней.

Потому лишь неделю спустя после того, как к нему заходил Вишенин, освободившись пораньше, Варакин выпросил разрешение коменданта пройти на часок в лазарет рабочего лагеря, чтобы повидаться с больным товарищем.

Вместе с Женей Славинским пришел Михаил в барак, где лежал Баграмов.

– А хвост перед сволочью поджимать не пристало советским людям! – услышали они в самых дверях возмущенное восклицание Емельяна.

– Сове-етским! Сове-етским! – передразнил его другой голос. – Заткнул бы хайло! За такого долдона, как ты, нам всем отвечать! С утра до ночи у тебя первомайский митинг. А тут – Германия!

Славинский узнал по голосу старшого секции.

– Емельян Иваныч, – взмолился Славинский, присаживаясь вместе с Варакиным на койку Баграмова, – ведь этот старшой…

– Этот старшой негодяй! – горячо перебил Емельян. – Ваше дело – немедленно выгнать его отсюда. Здоров как бык… Он всех только нервирует. Надо его заменить.

– Не так это просто! Их тут какая-то круговая порука держит, – осторожно сказал Славинский. – Вы бы поосторожнее пока были, а! Нам вас потерять не расчет. А так вас отсюда возьмут в иные места. Уговорите хоть вы его, Михаил Степаныч!

– Ну, я-то не уговорщик в таких делах, – улыбнулся Варакин. – Сам понимаешь, Женя, надо же, чтобы кто-то говорил человеческим голосом.

Баграмов пожал Михаилу руку.

– Поправляйся, Иваныч, возьму тебя в хирургию. Будем вместе работать, – сказал Варакин.

На другой и на третий разы, заходя в секцию, где лежал Емельян, Славинский каждый раз заставал словесные схватки Баграмова со старшим. Видимо, эти люди насмерть невзлюбили один другого.

– Пропадет ведь старик! – сказал Славинский товарищам. – Он из мертвых воскрес! А такие всегда хотят каждым словом утверждать свою жизнь. Да как бы не вышло наоборот…

И вот Славинский, Любимов и другие молодые врачи сообщили старшему врачу лазарета Гладкову, что в одной из их секций лежит писатель.

– Писатель?! В общем бараке?! Да что вы! Надо его, господа, устроить! Надо, надо! – готовно вскинулся старший врач. – Можно бы, например, поместить здесь у нас, во врачебной секции. Найдем ведь свободную коечку?!

Вопрос был решен…

Баграмов лежал в секции медперсонала не меньше месяца, пока срастались сломанные ребра и заживала рана на голове.

Здесь помещались двенадцать врачей, девятнадцать фельдшеров и переводчик лазарета.

Среда врачей отличалась в плену от всех прочих профессий, от всех «сословий» и «каст», которые были созданы обстановкой фашистского плена.

В то время как прочие люди в плену были выбиты из привычных условий труда и сторонились труда, считая, что каждое их трудовое усилие может служить на пользу врагу, врачи и фельдшера знали, что их работа помогает своим же, советским людям. Поэтому шире были их интересы, живее сознание человеческого достоинства, меньше была общая угнетенность. Многие из них лишь потому и попали в плен, что, не нарушив врачебного долга, остались при своих раненых и больных.

И пока Емельян лежал, поправляясь от повреждений, полученных во время схватки в вагоне, он понял, что следовало тут делать, врачи – вот, думал он, вероятно и есть та сила, которая может, если она сплотится, повлиять на участь массы пленных людей…

Особенно привлекал симпатии Емельяна старый доктор Леонид Андреевич Соколов, как говорили – «еще из земских». Это был врач в самом широком значении этого слова, такой, каким должен быть врач. Спокойный, прямой, он внушал Емельяну неограниченное доверие. Баграмов видел, что так же доверяет Соколову и врачебная молодежь. Их было тут четверо, врачей, попавших на фронт с университетской скамьи – застенчивый, даже чуть похожий на девушку, Женя Славинский, Леня Величко, два Саши – Бойчук и Маслов; их прозвали «квартет Шаляпина», потому что в свободное время, устроившись рядом на двух койках, они вчетвером нередко заводили песни. Иногда подключался к их пению и фельдшер Павлик Самохин, сосредоточенный, сдержанный и задумчивый человек.

По возвращении с работы врачи вечерами садились за длинный стол, ближе к свету карбидных лампочек, за обработку историй болезни умерших. Каждый день это было около тридцати эпикризов, по числу умерших за сутки больных.

После этой работы врачи получали ужин и расходились по койкам по двое, по трое – читать, играть в шашки и шахматы…

Осип Иванович Вишенин и старший врач лазарета доктор Гладков, даже и здесь, в плену, пузатенький, мелкорослый человечек с розовой лысиной, прикрытой редкими светлыми вихрами, обычно уходили вдвоем в поварской барак в гости и возвращались, когда прекращалось хождение по лагерю.

Старший фельдшер, или, как его звали, «комендант лазарета», – Краевед с переводчиком Костиком тоже куда-то скрывались в гости.

В секции заводились тоскливые, тихие песни, издавна любимые всем народом: про смерть ямщика в степи, про волжский утес, про стогнущий Днипр или про слепого бандуриста…

Звуки песен томили душу, и Емельян едва сдерживал боль в груди, которая начинала щемить от этих напевов. Все разговоры смолкали, в полутемном бараке слышались лишь молчаливые вздохи, изредка шепот. Потом возникала другая столь же печальная песня…

С этими напевами народ справлял десятилетиями и свадьбы и поминки, с ними шел он в солдаты и пел на отдыхе. Их он пронес и через каторги и через тюрьмы, и вот они не умерли тут, на чужбине, в памяти внуков, даже здесь, где царят фашистские темные силы…

«Темные силы нас грозно гнетут!» – подумал Баграмов.

Он всегда любил петь, но, что называется, «бог обидел» его и слухом и голосом. Единственный раз в его жизни, когда к нему отнеслись с уважением как к запевале, – это когда ему не было и четырнадцати: тот первый день, когда тысячные толпы людей шагали по улицам с пением и музыкой, празднуя падение царизма.

В небольшом городке, где учился живший у своей бабушки Емельян, в той первой за долгие годы народной манифестации не хватило взрослых людей, которые помнили слова революционных песен. Емельян же знал от бабушки и «Марсельезу», и «Варшавянку», и «Смело, товарищи, в ногу», и похоронный марш – «Вы жертвою пали…». Он шел тогда рядом с красным пылающим флагом, и пел, и гордился тем, что мог другим подсказать слова этих песен! Тогда его никто не корил за отсутствие слуха. Потом эти песни он пел, когда был самым молодым в отряде красногвардейцем, в те дни, когда потрясала весь мир Октябрьская революция, революция, которая выстояла в долгой, тяжелой борьбе. Тогда казалось, что все темные силы уже разбиты и навеки сломлены, что людям осталось идти только к солнцу. И вот столько лет спустя опять надвинулись черные тучи, самые темные силы выросли и навалились фашистской тяжестью на народы. Вихри враждебные, темные силы…

И Емельян неожиданно для самого себя хрипло и неумело запел:

 
Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас грозно гнетут!..
 

А молодые голоса врачей подхватили:

 
В бой роковой мы вступили с врагами,
Нас еще судьбы безвестные ждут…
 

Песни рождаются одна от другой, цепляются одна за другую по созвучиям, ритму и чувствам. «Варшавянка», ворвавшись в барак, повела за собой череду боевых напевов. Они шли, как полки, сменяя одну колонну другой. Уже кроме обычных в секции четырех-пяти голосов звучало их десять, может быть, даже больше…

– Вы с ума сошли! Тише! – на всю секцию вдруг выкрикнул Гладков, возвратившийся от поваров вместе с Вишениным. – Немцы услышат – стрельбу откроют.

Но в ответ еще громче, во всю силу молодых голосов, ударило новым воинственным напевом.

– Замолчите же! – потеряв даже голос, шипел Гладков. – Я… я… я… я за всех отвечаю!..

Он подскочил к поющим.

Но молодежь разошлась, она не хотела и не могла умолкнуть.

 
Шли лихие эскадроны
Приамурских партизан.
 

– Хулиганство! – взвизгнул Гладков.

– Что-о?! Гнида такая, ползучий гад! Как так хулиганство?! – не выдержал Павлик Самохин, встав во весь рост и надвинувшись на Гладкова.

– Ты что назвал хулиганством?! Советские песни назвал хулиганством?! – разъяренно кричал Саша Маслов, подскочив к Гладкову с другой стороны.

– Безобразник! – возмущались и те, кто пел, и те, кто лишь слушал.

Все возбужденно высыпали на середину секции.

– Шкура собачья! – крикнул Самохин прямо в физиономию старшему врачу.

– Вы… вы… вы… – Гладков задохнулся от злобы, – вы с кем говорите?!

– С тобой, трус несчастный! – гневно ответил Самохин. – Не мешай человеческой песне! Марш под койку! – скомандовал он.

– Что? Что-о?! Как… под койку? – растерянно бормотнул Гладков.

– Марш под койку, а то насильно засуну! – повелительно повторил Павлик.

Гладков попятился от разъяренного и наступающего Самохина. Обычно добродушный на вид, Павлик стоял сейчас с раздувающимися ноздрями, с искаженным негодованием лицом, на голову выше Гладкова, готовый его задушить.

– Говорю – лезь под койку! – требовал он.

Баграмов хотел вмешаться, но Вишенин опередил его.

– Вы с ума сошли, Павлик! – сказал Вишенин, взяв Самохина за локоть. – Ну, Дмитрий Васильич погорячился, но вы-то! Что вы? Да как же так можно?!

Самохин стряхнул его руку с локтя.

– Ну ладно! Уж вы тоже тут! – проворчал он спокойнее и обратился снова к Гладкову: – А вы, господин старший врач, можете немцам пожаловаться! Все знают, что вы в своей секции за взятки падаль бандитскую укрываете под видом больных. Фельдшера Мишку забыли?! Добьетесь – не то что немцы, – собаки не сыщут следа!