Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 84 страниц)

Емельян заступил на ночное дежурство. Больные еще не затихли, кое-где собравшись на койках в кучки, шептались; кто-то задушевно рассказывал сказку, другие говорили опять все о тех же боях с фашистами, вспоминали о семьях, а то просто дышали свежим ночным ветерком, тянувшим через открытые окна здания. Внезапно раздался отчаянный стук у входных дверей. С таким стуком ворвались немцы на обыск, когда забрали Андрея, Митю Семенова и других.

Баграмов оторопело выглянул в коридор.

Через входную дверь впустили Сашку-шофера, которого привел в отделение немецкий солдат. Сашка понуро прошел мимо Баграмова и вошел в санитарскую комнату, Баграмов – за ним.

Сашка отчаянно швырнул на нары фуражку и вещмешок и тяжело опустился на табуретку. Еще никто из санитаров не спал. Все повскакали с мест. Многие были в одном белье, окружили его.

– Откуда так скоро? Что стряслось? Почему воротился? – накинулись на него с расспросами.

Сашка присел к столу, рассыпая по столу крошки махорки, волнуясь, свертывал папиросу. Трое-четверо наперебой протянули ему огня, понимая, что он не начнет рассказ, пока не затянется крепким, дерущим горло дымом белорусского самосада.

– Понимаете, едем. Кругом зелено. Леса, хлеба… – начал он свой рассказ. – Волей пахнет! И воздух другой, ей-богу! Километров так с шестьдесят уж – стрельба! Пулеметы, мины… У нас аж ушки привстали. А солдат, понимаешь, по-своему понял, смеется: «Рус, не бойся! Это золдатен штудирен; пук-пук!» А мы, понимаешь, локтями друг другу бока протыкали: мол, слышишь? Уж слышу, мол, слышу! Проехали лесом – да к переправе… Вдруг пули – дзю-дзю! – и минометом как даст, как даст… А вокруг-то по лесу ды-ым! Какой там «штудирен»! Вдруг навстречу нам из кустов, понимаешь, фельдфебель выскочил. «Хальт! – кричит. – Хальт!» Пистолет направляет. Шоферы – стоп. Слышим, вокруг пулеметы – та-та-та-та-та! – торопливо рассказывал Сашка дрожащим от волнения голосом. – Глядим – мост сожжен. По той стороне реки – партизаны, по нашей – фрицы. Партизанские пули – тю-тю!.. Вот тебе и «штудирен: пук-пук»! Немцы упали – да по кустам. А нам, понимаешь, вроде стыдно – рядом с фашистом на брюхе ползти от советской пули… Ну, мы с Володькой из хирургии и так отошли за куст: все-таки, понимаешь, примут еще за немцев, издалека-то не видно, угробят – и точка!.. Минут через двадцать под автоматами нас посажали обратно в машину – да в лагерь… Солдаты болтают, что это в лесах боевые учения и никаких партизан. А мы, дураки, небось!.. – Саша умолк, высек огня, зажег потухшую папироску. – Эх, кабы сутками раньше! Нас бы там партизаны отрезали. Мы бы уж сами теперь с винтовками были! – горько добавил он.

– Дорогу запомнил? – спросил его позже Баграмов.

– Я шофер! – с достоинством отозвался тот.

Сашкин рассказ пролетел по всему лазарету. Он взволновал и больных. Спали плохо. Всю ночь шептались, бродили в уборную. Кучками сидели на койках вблизи окошек.

Наутро Иван Балашов подошел к Емельяну.

– Емельян Иванович, знаете, а у меня есть компас, – шепнул Иван. – Как услышал про партизан, силы прибыло!

– А выдержишь, Ваня, дорогу? – предостерег Емельян.

– Говорят, всего верст пятьдесят. Добредем! – уверенно отозвался Иван.

– Ну, готовься. Ходить ведь отвык. Тренируйся. Хоть по двору больше топчись, сил наращивай…

Доктор Варакин держался с Волжаком и со Славинским; конечно, они тоже готовились в дальний путь…

Наступил июнь. Из рабочего лагеря непременно по разу, а то и по два в неделю раздавались ночами выстрелы и свистки: более крепкие люди начали уходить.

Никого не смущало, что одного из них насмерть загрызли собаки между двумя рядами ограды. Никого не страшило, что трое были свалены пулеметными выстрелами с вышек, а еще двое убиты уже на улицах города. Тяга к побегам, казалось, стала еще неодолимее. Нервы у всех напряглись до предела…

В середине июня по лазарету прошла комиссия, возглавляемая генералом и немецким врачом. Они особенно задержались в отделении инвалидов, требующих ухода, – безногих, безруких и паралитиков. По отъезде начальства Тарасевич вызвал врачей из всех отделений лазарета.

– Господа! Полностью небоеспособные инвалиды по приказу командования направляются в особые лагеря, где будут жить под охраною инвалидов же из немецких солдат. Нам приказано завтра составить их списки, – сказал Тарасевич. – Прошу, господа, подходить осторожно к этому делу, – предупредил он. – Под потерей боеспособности разумеется невозможность участвовать в бандитизме.

– У нас тут пленные красноармейцы, а не бандиты, герр арцт Тарасевич! – перебил возмущенный Варакин. – Если вы имеете в виду советских партизан, так извольте по-русски и выражаться!

– Выражайтесь, как вам угодно, только не здесь! – сдержанно возразил Тарасевич. – Я имею в виду, господа врачи, что человек, например, с ампутированной ногой в армии признавался бы полностью потерявшим боеспособность. В неорганизованной банде…

– Позор! – выкриком перебил Славинский.

– Герр арцт! Советские врачи могут уйти с вашего совещания, если вы не откажетесь от ваших фашистских выпадов! – не выдержал снова Варакин.

– Господина Варакина и господина Славинского я от участия в отборочной комиссии освобождаю! – не повышая голоса, объявил Тарасевич. – Господ врачей, членов комиссии, в сомнительных случаях прошу обращаться лично ко мне. В случае нужды мы составим консилиум, – заключил он.

Варакин и Славинский пошли к выходу. Из солидарности с ними вышел Любимов. Однако другие врачи остались на совещании.

– Ох, Михаил, донкихотствуешь, братец! – сказал Варакину в коридоре Любимов – Паш ана тебя так глазом повел, что у меня вчуже скрипнуло сердце.

– Бог не выдаст, свинья не съест! – отшутился Варакин. – Надо же было кому-то одернуть фашистского холуя!

Списки инвалидов были составлены в течение суток и проверены Тарасевичем лично. На другой день за калеками прибыли в лагерь грузовые машины.

Инвалиды в слезах прощались с земляками и с друзьями, которые помогали им в их беспомощном состоянии.

Как только грузовики с инвалидами выехали за ворота лагеря, старший переводчик комендатуры через полицию вызвал на плац построения Варакина, Славинского и Любимова, а с ними десять человек фельдшеров. Им объявили приказ оберштабарцта, что ввиду сокращения числа больных в лазарете их отправляют на работу в Германию.

Баграмов видел растерянность и волнение, охватившие их, когда гестаповец объяснял, что им оказана великая честь и доверие.

Лица отправляемых осунулись и потемнели, когда, окруженные товарищами, они собирали свои пожитки.

– Как же ты так?! Как же ты так угодил, Михайло Степаныч! – горестно сокрушался Баграмов, своим сочувствием еще более растравляя рану Варакина.

– Ничего, Емельян Иваныч! Что-нибудь на этапе сообразим, – бодрясь, возразил Варакин. – Вам желаю удач во всех ваших замыслах. Увидите Анатолия – передайте привет, расскажите о моей незадаче.

Обнявшись с Баграмовым, Михаил повернулся к скрывавшему слезы Волжаку.

Волжак просил немцев отправить его вместе с Варакиным. Но твердый поименный список был уже составлен. Ему отказали…

На ночном дежурстве работали в те сутки Волжак и Саша. Проходя мимо Баграмова молча, как обычно, шофер «подбросил» ему на дежурный столик его тетрадь. Но Емельян не сразу взялся за работу.

Что вдруг в самом деле вот так же скомандуют построение, всех санитаров на вокзал, по вагонам – и повезут на запад?.. Как Варакин рвался и мечтал о побеге!..

– Эх, Варакин, Варакин! – вздохнул Емельян.

Летнее наступление Красной Армии что-то не начиналось. А как его ждали! Но фашистские сводки и даже слухи из города не приносили желанных вестей. Бои разгорались то на Центральном, то на Украинском фронте, то вдруг у Керчи, то снова на Украине.

И советский народ и фашистская армия словно только примеривались и готовились к схватке, еще не вступая в серьезные битвы, не обнаруживая настоящих намерений. Ведь пленные ждали, что за лето фронт продвинется если не к Минску, то хотя бы к Смоленску – все будет ближе добраться.

А вдруг планы командования окажутся совершенно иными! Вдруг главное советское наступление пойдет с юга, чтобы отрезать фашистов, забравшихся так глубоко на наши земли!.. Так, выжидая, ведь можно опять дотянуть до зимы, а вторую такую страшную зиму не вынести никому. Даже самые крепкие, все погибнут…

Баграмов представил себе ежедневные похоронные вереницы носилок из всех отделений на лагерное кладбище, как было зимой.

Прав был Бурнин, главное – это побег!

Ждать, когда подойдут партизаны к городу, было бы неразумно и гибельно.

«Советские люди». Орган советской совести и непродажной чести», – писал карандаш Баграмова на листке, вырванном из тетрадки. Он вывел старательно: «№ 2».

«Бегите, кто в силах! Родина ждет вас в ряды бойцов».

В тот же день, как отправили из лагеря Варакина и его товарищей, несколько человек санитаров было отряжено на машине в лес для заготовки еловых и сосновых веток, из которых настаивали в лазаретной ванне антицинготное пойло.

Немцы солдаты, попавшие в лес, не спешили вернуться в лагерь. Они предложили и русским санитарам посидеть, покурить в лесу, отдохнуть.

– Скоро вас всех повезут в Германию, там пища другая, – дружелюбно сказал солдат, утешая пленных.

– Какая же пища? – спросил переводчик. И солдат пояснил, что там будет шпинат, будет брюква, и цинга прекратится.

– Витамин! – со смаком и гордо воскликнул солдат, словно капуста, и шпинат, и брюква были созданием «германского гения».

– А когда нас туда повезут? – насторожившись, спросил переводчик.

– Через неделю, а может, через месяц… Не знаю. Оберштабарцт говорил с гауптманом… Скоро, скоро! – «утешил» солдат.

Они возвратились в машине, груженной хвойными ветками. Манящий запах леса наполнил палаты. Он несся с кухни, из ванной комнаты, распространялся по коридорам.

Вечером Сашка успел рассказать Емельяну о разговоре санитаров с солдатом.

– Тут-то родная, своя землица, а из Германии небось не легко добираться до фронта! – сказал Сашка.

– Да, надо спешить, Сашок, – согласился Баграмов.

И теперь он в своей газетке рассказывал о ближних, по слухам, боях партизан с фашистами. Грузчики, работавшие на станции, узнавали от железнодорожников, где происходят крушения воинских поездов. От грузчиков в лазарет приносили эти сведения санитары.

Нет нужды писать «бегите в эти районы». Надо лишь подсказать, что в этих районах идут бои. Каждый и сам догадается. Надо только сказать, что под откос летят эшелоны снарядов, что полицию вешают на деревьях, что на шоссе разбивают машины…

«Родина ждет вас на фронт. Вы нужны ей, бойцы, командиры! Жены, матери, дети ждут вашей защиты. Бегите! Лучше смерть от пули в побеге, чем смерть от голода в лагере…

Есть слух, что всех пленных хотят увезти в Германию. Там нас ожидает голодная смерть, в рабстве, вдали от родины!»

Слова, которые Баграмов писал, разжигали его самого, рисовали перед его воображением путь, уводящий в леса, где советские люди в неравной борьбе в тылах у врага помогают армии бить фашистов, путь, ведущий через разоренные села и города к фронту, где родина копит силы для смертельного удара по гитлеровцам.

Глава седьмая

И в рабочем лагере летом жить стало тоже полегче: и само по себе тепло сохраняло людские силы, и та же протухшая требуха, которую продолжали варить на лагерной кухне, подкрепляла изголодавшихся пленников.

Встревоженные ростом числа побегов из лагеря, немцы стремились теперь разъединить сдружившихся за зиму людей и для того без конца перетасовывали отдельные рабочие команды.

После истории с Зубовым, а затем самоубийства старого инженера Лермонтова немцы уже не ставили больше «комбата» из пленных обитателей того же рабочего барака.

За распорядками, за расстановкой людей по рабочим командам и отправкой на работы наблюдали «коменданты» бараков, которых теперь назначал «русский комендант полиции» – Мотька. Это все была беспощадная и корыстная сволочь.

Чтобы остаться вместе в рабочей команде, Бурнину и Сергею приходилось изворачиваться, хитрить, комбинировать, во время работ выменивать у жителей сало для коменданта барака…

У них было все припасено к побегу – ножницы для колючей проволоки, сухари, небольшой запас сала, крепкая обувь, ватники, гражданские цветные рубахи и пиджачишки. Свято берёг Анатолий и прощальный подарок старого военинженера – компас. Оставалось зайти в лазарет, проститься с Варакиным и попросить у него на дорогу маленький аптечный пакетик на случай ранения или болезни да поджидать подходящего времени, темной ночи, лучше всего – с воздушной тревогой, которая загоняла немцев в убежища.

Режим рабочего лагеря изменился: теперь позже темнело, и пленникам разрешалось, пока было светло, то есть до самого сна, сидеть вне бараков или находиться в чужом бараке.

Под закатным солнцем, на разогретом за день песке лагерной площади, пленные сидели такими же кучками, как, бывало, зимой у коптилок в бараке, занимаясь каждый своим ремеслом, силясь из ничего получить хоть какой-нибудь заработок.

Бурнин, который успел уже заработать здесь прозвище Толя-сапожник, а у немцев-солдат – «гроссшумахер», [36]36
  Большой сапожник.


[Закрыть]трудился над починкою пары сапог, принесенных санитаром. Он сидел в одиночестве, так как его «колхоз» в тот вечер как-то разбрелся в разные стороны.

– Закурим, товарищ! – сказал, опускаясь на землю возле него, старшой железнодорожной команды с парой ботинок в руках.

Этого сероглазого, с дружелюбной улыбкою, еще молодого человека богатырского сложения Бурнин видел издали ежедневно. Но им никогда не случалось сойтись и заговорить.

Анатолий поднял глаза.

– Посмотрите насчет починки, – сказал тот, протянув свою обувь.

Бурнин отложил работу и взялся осмотреть заказ.

– Товарищ майор, – тихо заговорил заказчик, – не удивляйтесь моей откровенности: кому-нибудь из нас надо же было начать, а то так и будем вразброд, а нам срочно надо сплотиться. Я – капитан артиллерии.

– Очень приятно, что вы капитан. Но я – рядовой боец, – возразил Анатолий.

– Вот это как раз и не важно, – ответил его собеседник. – Пожалуй, тут звания не играют серьезной роли. А разговора нам с вами все равно не избегнуть, – упрямо добавил он.

– Так в чем же сплотиться? – спросил Бурнин, ковыряя ногтем подошву принесенного ботинка.

– Нашей команде стало известно, что весь лагерь будет отправлен в Германию. Мы решили «нах Дойчланд» не ехать. А вы?

– Без закурки тут ничего не решишь, – сказал Анатолий, косясь направо-налево, нет ли свидетелей разговора.

Он отложил ботинки и молча начал свертывать папиросу.

– Так как же? – спросил капитан.

Анатолий пожал плечами. Сказать или не сказать капитану, что лично для него предстоящая отправка в Германию уже не играет роли? Может быть, этот парень собирается звать его с собою в побег? Что же, крепок, здоров, в железнодорожной команде ребята все крепкие!..

Эта команда – сильные, ловкие люди – всегда вызывала общую зависть тем, что, так или иначе, на работе все они ухитрялись добыть добавку к лагерному питанию.

«Небось у него и запасец хороший к побегу, – подумал Бурнин. – Но если он ждет, что я с ним пойду один, без Сергея, то пусть не старается! Вот если он согласится третьим быть в группе с нами двоими, то дело иное!..»

– Вы же, товарищ, не просто пришли за советом, ехать или не ехать! – сказал Анатолий, закурив папироску. – У вас есть предложение? Начали – так кончайте!

Он опять покосился по сторонам и взял в руки ботинки, делая вид, что осматривает заказ.

– Послезавтра пойдет эшелон, в котором будет увезено триста человек. Через неделю возьмут еще триста. Значит надо спешить за ворота, – сказал капитан.

Анатолий без слов протянул ему руку.

– Нет, вы слушайте дальше, – продолжал его собеседник. – Партизаны придут нам на помощь. В момент нападения партизан мы пойдем на прорыв из лагеря. Надо готовить людей к прорыву. Согласны? За вами связь с лазаретом – с врачами и санитарами…

Бурнин смотрел на него ошалело. Он собирался просто уйти в побег, уйти с испытанным другом, с Сережкой, которого полюбил, с которым готовился и которому верил. Он был готов включить в группу и этого капитана. Но о массовом броске на прорыв, о связях лагеря с партизанами он просто не думал… Не авантюра ли это? Люди погибнут напрасно…

Анатолий молчал.

– Что же вы? Не согласны? – спросил капитан в нетерпении…

– Трудно решать, – возразил Бурнин. – Ведь голые руки. Лопаты да ломы – вот все и оружие… А тут пулеметы и автоматы… При неудаче весь лагерь ведь будет расстрелян… Ведь люди!..

– В нашей команде есть пять гранат, – сказал капитан. – Конечно, не много, но если их экономно расходовать… Одну – по главным воротам, две – в ближние пулеметные вышки, две – на прикрытие… А может быть, в лазарете найдется оружие?

– M-м… да! – произнес Анатолий. – Неожиданно это. Мы с другом завтра собрались в побег… Ваш план, конечно, все дело меняет.

Капитан хотел что-то еще ответить, но в это время раздались свистки полицейских – отбой. После свистков уже всякое движение прекращалось. Обращать на себя внимание было опасно.

– Завтра после работы ответ. Меня зовут Павел. Пока.

Бурнин едва ответил согласным кивком головы, как его собеседник исчез в толпе людей, торопливо расходившихся по баракам…

Анатолий тотчас же, как легли спать, сообщил о своем разговоре Сережке.

– Вот это да, товарищ майор! Вот это порядок! – восторженно зашептал Сергей. – Не просто вдвоем к партизанам, а целым лагерем. Здорово, а!

Прошло минут десять, и снова Сергей повторил:

– Это здорово!

– Спи ты, черт, не болтай! – останавливал друга Бурнин.

Но сам он тоже не мог спать спокойно. Бурнин мучился сомнениями. С одной стороны, на нем лежал долг старшего командира – принять участие в руководстве боевой операцией бойцов Красной Армии. С другой стороны, все оружие – пять гранат, ломы, лопаты да кирпичи… Даже если удастся снять два пулемета с вышек… Нет, два пулемета – это уже кое-что… И партизаны, конечно, будут с оружием… Значит…

Но Анатолий не мог прийти к выводу.

С утра увидать Сашку-шофера или варакинского Кузьмича подкараулить у кухни Анатолию не удалось. До работы продолжить какой-нибудь разговор с кем бы то ни было не осталось времени. А на работе в тот день все опрокинулось.

При перекурке солдат-конвоир добродушно окликнул Анатолия:

– Эй, шумахер! – Он предложил сигаретку и сообщил: – Nach Deutschland! Unser Komando alles nach Deutschland! [37]37
  В Германию. Вся наша команда в Германию!


[Закрыть]Ту-ту-у! – радостно пояснял солдат, изображая гудок паровоза, полагая, что пленные тоже должны радоваться. – Und ich zusammen… Ту-ту-у! Nach Deutschland! Zwei Wochen zu Hause! [38]38
  И я вместе с вами в Германию! Две недели дома!


[Закрыть]– показывал он два пальца, счастливый своей солдатской удачей.

– Хаст ду фрау унд киндер? [39]39
  У тебя есть жена, дети?


[Закрыть]– как ни в чем не бывало спросил Бурнин.

– Ja, ich habe. Schone Frau und zwei Kinder, [40]40
  Да! Красивая жена и двое детей.


[Закрыть]– охотно болтал немец.

– Гут! – воскликнул Бурнин с сочувствием. – Унд вирст ду мит унс цузамменфарен?

– Ja! Ja! Zusammen.

– Морген?

– Ja, morgen, nachmittag, [41]41
  Значит, ты с нами едешь?


[Закрыть]– радостно подтвердил солдат.

«Всё опрокинулось! Скрыться пока в лазарете? Удержаться там?» – мелькнула мысль у Бурнина. Но это значило оторваться от Сергея, которого в таком случае завтра отправят в Германию… Не годится!

– Да, с вами

– Завтра?

– Завтра, после обеда.

Конец работы приближался мучительно медленно. Путь в лагерь невероятно затянулся. Если бы могли, Анатолий с Сергеем пустились бы с работы бегом. Ведь на их обязанности лежало теперь передать в лазарет все, что было сказано капитаном из железнодорожной команды.

Переводчик, которому Бурнин несколько раз в течение дня пожаловался на боль в животе, сразу направил Бурнина в лазарет.

По знакомой лестнице поднимаясь на третий этаж, Анатолий встретился с Волжаком.

– Анатолий Корнилыч! Мишу-то ведь в Германию увезли, вы слыхали?! – горестно воскликнул Волжак.

– Увезли?! Когда же? – поразился Бурнин.

– Да утром вчера. Трех врачей, – пояснил Кузьмич.

– Вот тебе на! Даже не попрощались!.. Эх, Миша! – воскликнул Бурнин. Он был так огорошен внезапностью этого сообщения, что повернул было по лестнице вниз, позабыв обо всем прочем. Только пройдя с Волжаком три-четыре ступеньки вниз, он спохватился, что должен немедленно увидать Баграмова.

Увидев озабоченного, встревоженного Анатолия, Баграмов развел руками.

– Да, вот так неожиданно получилось, Анатолий Корнилыч! Вызвали – и на этап! – сказал он, имея в виду отправку Варакина.

Бурнин перебил:

– Нашу команду завтра после обеда тоже угонят в Германию, Емельян Иваныч. А тут намечается очень серьезное дело. Через неделю, а может быть, раньше на лагерь нападут партизаны. Свяжитесь сегодня или завтра с «вагон-командой», там человек есть…

– Анатолий Корнилыч, но я ведь вас могу немедленно уложить в лазарет. Среди врачей есть надежные люди, – охваченный волнением, сказал Емельян.

– Не могу оставить товарища. Друг у меня в команде, – возразил Анатолий.

– Я пошлю санитара и фельдшера за вашим другом. Всех-то, конечно, не могут врачи избавить от этой отправки. Досадно же, черт, когда до такого дела осталось несколько дней! Как же можно уехать так просто, как будто мы скот, который увозят…

– Не беспокойтесь, – сказал Анатолий, благодарно сжав руку Баграмова. – У меня к вам только одна просьба: пару бинтов, йод, марганцовку… ну что там еще может быть нужно… – Анатолий смешался, не решаясь вымолвить вслух слово «побег», может быть даже из суеверия, как охотник не любит заранее говорить, что идет на зверя.

– Ах, вот что! Я мигом! – еще более взволновался Баграмов.

Он побежал куда-то по коридору. Бурнин его ждал в нетерпеливом волнении. И только минут через двадцать Баграмов вынес ему крохотный сверток дорожной аптечки.

– Как же с ним связаться в «вагон-команде»? – переспросил Емельян.

– Я увижу его сейчас и скажу. Он свяжется с вами сам, когда все будет ясно. Пароль: «Меня прислал Анатолий». Отзыв: «Ну как он, здоров?» Пожалуй, так будет лучше, – сказал Бурнин. – Ведь вы придете – он вас не знает, а вас я ему назову…

Возвращаясь в рабочий лагерь, Бурнин застал свой барак на необычном для последнего времени вечернем построении и вынужден был просить разрешения стать в строй.

Только то, что он не ушел самовольно, а отпросился у переводчика в лазарет, избавило его от побоев.

Полиция вместе с немцами производила поименную перекличку всего населения их барака. Им еще не объявили, что это значит, но Анатолий, как и многие, понял, что идет проверка списка для транспорта.

После поверки комендант барака потребовал, чтобы вышли вперед больные. Сергей вопросительно посмотрел на Бурнина, но Анатолий сделал отрицательный знак глазами. Вышли из строя двое больных. Их тотчас же повели в лазарет, а затем всем остальным приказали идти в барак. Бурнину уж казалось, что всё сорвалось… Но неожиданно, уже после поверки, когда все остальные бараки заперли, их построили и повели на кухню – получать консервы и хлеб на четверо суток… Как были счастливы Бурнин и Сергей, что успели переодеться, поддев гражданское… Все заготовленное добро пришлось захватить с собою, выходя из барака.

Теперь все было нужно решать в секунды.

Из очереди на кухню оба они попросились в уборную. Это было очень рискованно, но другого выхода не было. Надежда была лишь на то, что никто из полиции, как и из немцев, не поверит, что люди откажутся от получения своих пайков. Получи они раньше паек, их, пожалуй, и не пустили бы…

Два часа они провели, почти что вися на осклизлых балках над глубокой зловонной ямой клозета. Два раза в уборную заходили солдаты, освещая помещение электрическими фонариками. Один из солдат, отправляя свою нужду, для чего-то просвечивал в яму. И оба друга в этот момент страшились перевести дыхание… Было ясно: увидят – убьют, а то даже прежде потешатся тем, как они будут барахтаться в нечистотах…

Но все пронесло. Немцы из лагеря разошлись, утихли песни у поваров. Лагерь затих. Тогда началась гроза. Было ясно, что никто уже не зайдет в уборную, и Бурнин с Сергеем выбрались из-под стульчака, но как выйти из помещения под светом прожекторов, к которому еще прибавился блеск ослепительных молний?!

Напряжение этого часа, поспешность решений, рискованное висение над ямой в страшной скорченной позе, трудность, которую добавила молния, освещая лагерное пространство, – все это заглушило в сознании Бурнина ощущение невольной вины перед Баграмовым и перед всем лазаретом, вины в том, что он не сумел сказать капитану о своем разговоре с Емельяном… Кто же знал, что вместо свободного часа в рабочем лагере его ожидали вечернее построение и перекличка…

И все-таки Бурнину и Сергею непогодная грозовая ночь помогла. Помог хлынувший ливень. Свет прожекторов с вышек не мог пробиться сквозь сплошную стену воды.

Именно от уборной лагерь пересекала сточная канава, которая уходила под проволоку возле кладбищенской горки, и зловещий бугор затенял как раз часть канавы возле самой проволочной ограды.

Бросок от уборной до канавки прошел легко, а дальше даже не по-пластунски, а по-змеиному пришлось проползать, извиваясь всем телом в холодной воде бурного дождевого потока.

Канавка настолько наполнилась, что вода покрывала их с головой, однако они не рисковали даже отплевываться, хотя при шуме ливня, под ветром и громом никто их не мог услыхать. Это все же была дождевая вода, а не гнусные нечистоты…

Проволока, когда ее резали под удары грома, не выдала их скрежещущим звуком. За лагерем они проползли по той же канаве, почти рядом с пулеметным «секретом». Как здесь хотелось ползти скорее! Но именно тут приходилось быть осторожнее и замедлить движение. Страшнее всего была бы встреча с собакой. Кто знает, держат ли немцы овчарок в секретах!

Наконец осталось все позади…

Ливень прошел. Беглецы далеко за лагерем сбросили с себя вымазанную глиной солдатскую лагерную рванину и остались в поддем снизу полугражданском платье, мокром – хоть выжимай.

– Ночь – матка, все гладко! – сказал Сергей, не попадая зуб на зуб. – Что днем будет?

Ночной ветерок быстро сушил одежду, зато пронизывал холодом до костей.

Движение по городу ночью было немыслимо. Они осторожно пробирались по пригородным лощинкам, пока добрались до речки, пересекавшей город, по ее берегу прокрались в городские развалины, где под остатком какого-то потолка затаились, прижавшись и согревая друг друга.

Часа через два, когда тучи развеялись и взошло солнце, они одинокими прохожими пошли врозь. Приходилось пройти несколько улиц до знакомого Бурнину домика. Они уже не работали на той улице месяца два, и Анатолий не был уверен, не случилось ли с домиком и его хозяйкою чего-нибудь неожиданного.

Прасковья Петровна как раз вышла на улицу встряхнуть одеяло, когда Анатолий появился, дома два не доходя до нее. У него за спиной послышался полицейский свисток, потом окрик. Свисток повторился, издали отозвался и второй… Бурнин заставил себя не оглянуться, не заспешить. Прасковья Петровна, услышав свисток, совсем уж хотела войти «от греха» в домишко, но задержалась на крыльце с одеялом в руках, пока Бурнин подошел вплотную.

– Прасковья Петровна, не узнаете? – возбужденно окликнул он. – Я Толя Бурнин. Спрячьте!

– Не шуми. Берись за другие концы-то, трясти пособи! – не растерялась старуха, подавая ему одеяло. – Кепку-то да пиджак живо кидай за крыльцо…

Застрекотали опять и опять свистки. Преследуемый полицейским, бежал мимо дома Сергей, когда они со старухой тряхнули за концы одеяло и оно ударило воздух звуком глухого выстрела…

Они свели опять концы вместе и снова тряхнули с выхлопом.

Бежавший вслед за Сергеем полицай испуганно обернулся, остановился и выбранился:

– Эй, блохастые! К стороне отошли бы от тротуара-то, чем блох своих на людей вытрясать! Во дворе места нету?

– Ты бы поздравствовался вперед, чем брехать! – огрызнулась старуха. – Фон-барон немецкий, зазнался!

– А ты, старая, про немецких баронов знай про себя, не кричи на всю улицу. Вон еще бегут, старость твою не помилуют! – пригрозил полицай.

Он побежал вперед, подавая свистки. Два раза хлопнув еще во всю улицу, старуха кинула одеяло на руки Бурнину и как ни в чем не бывало пошла в комнату.

– Кепку-то да пиджак подбери! – сказала она в дверях. «Ну и выдержка у Петровны!» – восхищенно подумал Бурнин, с одеялом и своим барахлишком входя за нею.

– Те, другие-то двое, с тобой, что ли, были? – спросила старуха.

– Со мною один товарищ, – сказал Бурнин.

– В синей рубашке – того-то немцы сразу забрали, а в сером сокрылся под нашу с тобой пальбу… Митька-то полицай нарочно остановился меня обругать. Он никого не ловит, мимо твово-то пробег со свистом… Ну, давай поцалуемся, что ли!

Прасковья Петровна его обняла.

– Постойте, какого в синей рубашке? Нас только двое было. Мой товарищ Сережка вперед пробежал, мимо нас, когда одеяло трясли, – возразил Анатолий.

– Ну, значит, и слава богу – твой цел, а немцы позади кого-то другого схапали…

Прасковья Петровна перекрестилась.

– Отдыхай, мой родной…

– А где Зоя? – спросил Бурнин.

– Она по ту сторону фронта. Бог знает где. Где ни будь, а все у своих, вместе с Васенькой… А я, видишь, завязла тут, дура старая! – Прасковья Петровна посмотрела на него и усмехнулась, – А ведь я тебя, Толя, с самой зимы поджидаю, когда ты работал тут, рядом… И припасик держу для тебя. Невелик, а припасик!

– Значит, вы меня тоже узнали? – спросил удивленный Бурнин.

Ведь она проходила тогда, зимой, мимо пленных, озабоченная, робкая, проходила не глядя, сутулясь, проскальзывала бочком…

– Как ты с тоской на окошко мое смотрел-то, ну как мне тебя не признать!.. Мой уж руки, садись ко столу, незадачливый зятенька!

Прасковья Петровна снова перекрестилась на образ, достала из шкафчика маленькую бутылочку и налила в стакан.

– Сперва ты согрейся, поешь, потом об другом потолкуем. Тебе ходить-то из дома покуда не надо, а я пойду вроде по щепки… Видала, куда твой в сером-то пиджачишке скочил. Пусть там и сидит, в разваленных домах. Я ему отнесу покушать, – заботливо говорила Петровна. Она сходила «по щепки» с кошелкой.

– Нашла твоего-то. И хлеба и сальца снесла. Велела там и сидеть. В закоулок никто не полезет. Вот только, может, с собаками по следу из лагеря, так я керосинцу там брызнула и у себя на крылечке тоже…

– Да, Петровна, какие собаки! Ливень-то все следы посмывал! – возразил Бурнин.

– И то ведь! Ну пусть сидит, пока мы дорогу толком узнаем. Мне, старухе, ведь выйти легче, а мужчин-то ловят, бумаги смотрят, чуть не так – и на месте стреляют. Боятся, что партизаны залезут в город! – таинственно шепнула она.

По городу шли облавы, проверка документов. Немцы искали бежавших пленников. Но Петровна не устрашилась, вечером привела к себе и Сергея…