Текст книги "Пропавшие без вести"

Автор книги: Степан Злобин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 69 (всего у книги 84 страниц)

 
Шир-рока страна моя родная,
Много в ней лесов, полей и рек…
 

– Осталась одна минута! – зловеще предупредил репродуктор под потолком.

Но никто не тронул одежды. Никогда еще эта песня не звучала с такой поднимающей мужество мощью…

«Поют! – с чувством вины перед товарищами подумал Трудников. – А я-то собирался их уговаривать… Эх, Пимен! А еще командир! Не знаешь ты, командир, бойцов, оценить не умеешь их силу!»

– Стоять на одном до конца! – призвал еще всех Федот Задорожный, когда пронзительно завизжал свисток, и в раздевалку с обеих сторон ринулась разъяренная свора немецких солдат с палками, плетьми и винтовками.

– К обороне! – скомандовал Пимен.

Солдаты молча били их прикладами и дубинками, валили на пол и каблуками топтали голые тела поверженных. Пленные дрались. Но что могли сделать голые, безоружные люди?!

Новый свисток, и солдаты исчезли.

В помещении остались лишь окровавленные, избитые пленные. Многие не в силах подняться с бетонного пола, поддерживая друг друга, жались к промерзшим стенам, чтобы на них опереться.

– Думать дают одна половина час. Кто надевай, выходи получать пища. Кто не хотит, на себя пеняйся! – объявил репродуктор.

– А здорово мы, товарищи, разогрелись с ними! Ух, я своему солдатишке как морду набил! – воскликнул, бодря друзей, Задорожный.

– И вправду теплее стало! – подхватили другие.

– Я одному, должно, ухо вышиб насквозь!

– Я в морду дал каблуком…

– А я ухватил дубинку да его же дубинкой его по морде! – хвастливо крикнул Еремка Шалыгин. Вокруг засмеялись на похвальбу «пацана».

– А где же дубинка, Еремка? Ты, должно, пожалел его, что ее воротил назад? – насмешливо спросил его кто-то.

– Не, вот она! – неожиданно заявил Еремка. – Нате вам ее, дядя Федот Андрияныч, – сказал он, подавая трофей Задорожному.

– Вот так да! Молодец, пацан! Ну и Еремка! – раздались восхищенные голоса.

Опять зазвучала та же песня, но сквозь напев ее слышались брань и проклятия. Пленные рвали белье, делали перевязки друг другу, жались теснее, стараясь согреться в куче.

– Если снова наскочут, вырывай дубинки, винтовки, бей, не спускай! – глухо гудел Трудников. – Обувь снять, у кого каблуки хороши – по мордам каблуками!

Кто-то в сумерках тронул его за плечо:

– Товарищ Пимен, а может, для виду нам сдаться? Трудников узнал переводчика Женьку.

– Струсил, что снова бить станут? – в упор спросил Задорожный, который был рядом.

– Да что вы, Федот Андрияныч! Что вы! Я так, советуюсь…

– Ну, смотри! Штрейкбрехером станешь – убьем!

– Да разве же я человек не советский! – воскликнул Женька…

Солдаты снова ворвались с двух сторон разом. Свалка шла бурная. Кое-кому удалось одолеть солдат. На них наседали с отчаянием. Молчаливые немцы в этой схватке прорвались вдруг русской отчетливой непристойнейшей бранью…

– Товарищи, это же власовцы! Русские гитлеровцы! Бей их вдвойне, проклятых! – выкрикнул Трудников.

– Насмерть лупи изменников! – закричал Федот.

– Комиссар, сволочь! Жид! – выкрикнул власовский унтер.

Солдаты враз впятером накинулись на Федота. Вся битва теперь шла вокруг него. Разъяренные голые люди, обезоруживая солдат, били их прикладами, тыкали лбами и колотили затылками о бетонный пол.

Свисток прервал свалку. Солдаты выскочили наружу.

– Ахтунг! – прозвучало из репродуктора, покрывая шум возбуждения, царивший в предбаннике. – Арест до утра. Когда подъем, по сигнал одевайся. Завтрак – хлеб, зуппе… Гуте нахт! – насмешливо заключил фашист.

– Пимен Левоныч! Друг! Трудников! – окликали недвижного разведчика товарищи.

– Дядя Федот Андрияныч! Дяденька-а!.. – жалобно звал «пацан» Задорожного в другой кучке людей. Но Задорожный лежал мертвым.

– Товарищ Трудников! Пимен Левоныч! – с другой стороны помещения теребили другого товарища.

Тот оставался без сознания. Лицо его было неузнаваемо изувечено каблуками.

Товарищи уложили Трудникова на кучу белья, прикрыли шинелью.

– Водицы бы брызнуть в лицо! Но дверь в душевую была заперта. Пимен очнулся. Грудь была стеснена, и от каждого вздоха, как говорится, «душа расставалась с телом».

– Пи-ить!

Пить было нечего.

– К чертям! – простонал Пимен, силясь сбросить с себя немецкую шинель.

– Да ведь только прикрыли! Холодно! – объяснял ему кто-то из товарищей.

– Наплевать… Уберите, – захрипел он бессильно. Его обняли с двух сторон, грели телами.

– Товарищи, дорогие! – вдруг послышался шепот из репродуктора. – Не поддавайтесь измене. Крепко вы дрались…

– И тебе попало? – громко спросил кто-то у двери, поняв, что солдат караулит дверь.

– И мне, – услышав голос, ответил тот. – Здорово дрались. На вас поглядишь – и радость и слезы!

– А ты лучше не плачь! Ты воды принеси!

– Боюсь сойти с места. Я на посту, – прошептал репродуктор.

– Ну и сволочь! Тогда и не лезь. Нам на кой твое покаяние, сука несчастная!

Разговор прервался. Стояла ночь, карбид истощился, и лампешка угасла, но спать было невозможно. Все маялись в молчаливом движении, сбившись в кучу и время от времени меняясь местами, чтобы дать согреться и крайним. Многих утомили тяжкие мысли.

– А мы, товарищи, як поросята у мамы; от также крайни в сэредку суюцця! – вдруг громко сказал кто-то.

В ответ послышался сдержанный и невеселый смех.

– Холодно, да не голодно – в полбеды, а беда – как холод да вместе голод! – подал голос кто-то во тьме.

– Замолчь, не дразни кишку! – остановили его.

Кто-то спохватился переводчика Женьку. Стали кликать и не нашли. Поняли, что, пользуясь суматохой, он все же сбежал.

– Скакнул козел на сытны корма! – пошутил кто-то. Все по-прежнему невесело засмеялись. Из репродуктора ближе к утру раздался голос, должно быть сменившегося власовца-часового:

– Эй вы, лучше сдавайтесь! Вашему комиссару с утра расстрел, и остальным то же будет, кто станет мутить. Как свисток на подъем, так враз одевайтесь, а то собаками будут травить!

– А ты чем не кобель?! – бодрясь, крикнули через дверь.

При мутном, синеватом свете пасмурного зимнего дня виден был пар, поднимавшийся от людского дыхания. Покрытые синяками и ранами люди дрожали. Несколько человек уже было в бреду, выкрикивали мольбы о воде. Два мертвеца лежали истоптанные, с изуродованными лицами, пробитыми черепами.

Все тесно жались друг к другу, сидя на кучках одежды. Кто-то что-то пытался рассказать. Тут и там дрожащие голоса рассказчиков покрывал судорожный, надсаженный смех, переходивший в сплошной кашель.

К вечеру бесконечного дня немецкий фельдфебель зашел с переводчиком, чтобы спросить, кто хочет одеться и получить ужин. Таких не нашлось. Дверь снова захлопнулась.

Только в полдень третьего дня наконец распахнулись стальные окошки дезкамеры, и два фашистских солдата угрюмо и молчаливо стали выбрасывать на пол предбанника сданное три дня назад драное барахлишко пленных.

Одеревеневшие, скрюченные пальцы победителей непослушно и мучительно перебирали настывшую одежду, отделяя свое от чужого, расправляя слежавшиеся складки так дорого доставшейся им своей пленной рванины…

– Schneller, schneller! – торопил их фельдфебель.

Более крепкие помогали друг другу одевать ослабевших и совершенно больных товарищей. К концу одевания обнаружилось на бетонном полу уже четверо мертвых. Пока добрели до кухни, умерли еще двое.

Кто-то кормил Пимена с ложки горячей баландой. Он опять потерял сознание…

…Очнулся он уже на лазаретной койке. Едва он шевельнулся, как на соседней койке, стоявшей вплотную с ним, кто-то порывисто сел. Пимен узнал верного друга, «пацана» Еремку Шалыгина.

– Все-таки живы, Ерема, – пролепетал Трудников едва слышным шепотом, желая сказать эту фразу бодро и громко. – Авось еще повоюем, Ерема!

– Повоюем, – так же тихонько ответил «пацан». – А дядю Федот Андрияныча насмерть убили, – добавил он.

О прочих товарищах, разосланных по другим лагерям, они ничего не узнали.

Глава двенадцатая

Раза два уже случалось так, что, когда Балашов хотел дать приезжим антифашистский устав, ему говорили, что эта «вещица» у них уже есть и что по ней «дело сделано». Иван понял, что, значит, где-то в других лагерях происходит обмен литературой, выходящей из ТБЦ.

Приезжавший уже несколько раз в ТБЦ санитар из лагеря Зюдерзее, в очередное посещение лазарета, рассказал Ивану, что при въезде в Дрезден находится бензоколонка, где заправляют грузовики. Кроме двух немцев при бензоколонке работают двое пленных «пацанов».

– Пока грузовик заправляется, – с увлечением рассказывал приезжий, – пацанва сейчас к пленным рабочим в грузовики: «Даешь закурить!» Тары-бары – где кто? На какой работе, как кормят? Про то да про сё… А сами вот такие же наши книжечки туда, сюда: одним дают, у других в обмен принимают… Так, брат, «торгуют» – ну, прямо герои! – восхищался санитар. – К нам в Зюдерзее ходит один из рабочей команды с лесопильных заводов, просил еще захватить для этих ребят «Устав» и «Люди познаются на деле»…

– Молодые? – спросил Балашов.

– Говорит, что лет по семнадцати, что ли.

– Опасное дело, – сказал Иван. – Для таких молодых…

– Да ну, не опаснее фронта! – возразил зюдерзейский санитар.

В самом деле, кто думал сейчас тут о личной опасности?!

Разве для девушки, для Машуты, молоденькой, слабой, больной, не было опасно иметь дело с хранением карт, компасов, литературы? И ей, дорогой и любимой, разве не приносил он сам, Иван, этих новых опасных кладов, которые могли ее привести на виселицу или бросить на страшные издевательства гестаповских палачей?..

Давно ли Иван был в восторге от первого сообщения из другого лагеря о том, что «задание выполнено», то есть созданы антифашистские группы. Теперь подобные сведения перестали уже его удивлять. Приезжие не только рассказывали ему об организации АФ-групп, но настойчиво требовали конкретного руководства и просили передать «кому следует», что необходима книжечка по обмену опытом между такими группами.

– Ну как же я передам! Я же сам не знаю, где это все. Мне привозят. Дают. И только! – уверял Иван.

Из лагеря «Винтерберг» прибыл обросший черной бородой, отерханный, сгорбившийся, едва ходячий Батыгин. Его поддерживал так же едва живой, такой же обросший и едва державшийся на ногах Васька-матрос.

При виде их, у Ивана дрогнуло болью сердце. Но Никита лукаво подмигнул:

– Что же ты нас с приездом не поздравляешь, разбойник?!

– Я рад, – бормотнул Балашов. – Просто я растерялся, даже не сразу узнал…

– Пожалел, дурачок! А ты руку дай, руку. Иван протянул ему руку и почувствовал, как ее крепко стиснули уверенные и крепкие пальцы Никиты.

– Ого, ты какой! – воскликнул Иван.

– Жилистый! – подмигнул на Батыгина Васька.

– Маскировочка! – усмехнулся и сам Батыгин. Диагноз, однако, стоял у обоих «открытый туберкулез».

– Мы бы сейчас с дороги задали тягу – случай был. Да врачей подводить неудобно – они нам на честное слово приписали туберкулез, – сказал Васька.

– Однако мы тут у вас долго не заживемся. Наметили кое-что посерьезней. Может, нам и тебя сговорить удастся на этот раз! – добавил Никита.

Они не долго пробыли в карантине, Иван ухитрился их перебросить скорее в ТБЦ, но его они растревожили. Несмотря на свой страшный вид после карцера и побоев, Никита все время горел и умел зажигать людей.

Пойманные в побеге Никита и Васька были направлены сначала не в ТБЦ, а в лагерь с тяжелым режимом – на шпальный завод «Винтерберг».

На тяжелой работе, при голодном пайке, не редко случалось, что кого-нибудь искалечит упавшее дерево, кто-нибудь поранит себя топором или срежет палец пилой, а не то обожжется горячим гудроном. На этот случай был при заводе медпункт, состоявший из фельдшера и двоих санитаров с парой носилок, бутылочкой йода и несколькими перевязочными пакетами на медицинском «вооружении».

После подачи первой помощи фельдшер или санитар доставлял больного в ревир.

Была и «естественная» убыль рабочей, силы: голод и тяжелая работа истощали людей, и их отправляли умирать в лазаретах. От фельдшера, с которым Батыгин познакомился ближе, он узнал, что таких ослабевших больных по железной дороге везут в ТБЦ, при этом фельдшер сопровождает больных и сдает их с рук на руки ТБЦ-персоналу. Батыгин, поговорив несколько раз с фельдшером, посоветовал ему познакомиться ближе с Иваном, которому передает он больных.

Так был вскоре получен устав АФ-групп, затем геббельсовская брошюрка о пленных в войну 1914–1918 годов.

Антифашистскую группу удалось создать неприметно, расставить в разных точках завода. На заводе и раньше бывали «чрезвычайные происшествия». То падало давление в барабанах пропитки шпал, то вышел совсем из строя компрессор, то как-то в зубья пилы попало зубило, и лесопильная рама вышла из строя, то даже сгорела обмотка мотора, то порвался приводной ремень динамо-машины. Ни разу не было оснований для обвинений пленных, и немецкие мастера могли только жаловаться хозяину на ветхость оборудования.

Немцам не приходило и в голову, что среди рабочих команды находится капитан-лейтенант, корабельный механик.

В следующую поездку кроме литературы фельдшер привез из ТБЦ компас и карту железных дорог Германии.

– Задумали дельце, ребята. Хотят с готовыми шпалами укатить по железной дороге, – сказал фельдшер Никите. – С немцем затеяли торг.

– А проверенный немец? – спросил Батыгин, которому сразу ярко представилась возможность проехать на поезде за пределы Германии.

– Немец вроде надежный, – сказал фельдшер.

Два вечера трое командиров, задумавших убежать, изучали карту, на день ее прятали в уборную. Ждали погрузки готовых шпал. В последний вечер накануне предполагаемого отъезда, ожидая когда уборная опустеет, они задержались все трое, чтобы вытащить и рассовать по карманам карту, заранее припасенный к побегу кинжал и компас. Уже оттрещали свистки, и минуты на две будущие беглецы опоздали в строй на поверку. Они все трое бежали от уборной занять свое место в строю, когда раздалась команда «ахтунг».

В ту же секунду фельдфебель убил всех троих пистолетной очередью. Пленные поняли, что это убийство было заранее подготовлено.

Из карманов и пазух еще не остывших трупов солдат извлек карту, компас и нож в деревянных ножнах.

– Это есть орудия шпионажа и бандитизма, – перед строем сказал переводчик со слов фельдфебеля. – В военное время бандитов и шпионов не судят, а расстреливают на месте. Так будет со всеми бандитами и шпионами…

«Неужто же фельдшер предатель?!» – испугался Батыгин, думая, что погибнут и Балашов и другие из ТБЦ. При нем самом был в эту минуту устав АФ-групп. Вдруг обыщут!..

Но их не распустили из строя после поверки. В лагерь вошли солдаты и начали обыск в бараках, в уборной, в кухне. Стали вызывать в комендатуру старших, допрашивали, кто остается в бараках копировать карты, кто сделал компас. Личного обыска не сделали. Книжечек обнаружено не было.

Утром на заводе по цехам объявили, что за каждую работу, которая не относится к их прямому делу, будут направлять в штрафной лагерь.

После расстрела троих неудачников, доверивших свои жизни солдату, в «Винтерберге» усилился надзор.

«Нет, отсюда не убежишь!» – решили Никита и Васька. А не думать о том, чтобы убежать, они уже не могли. Кроме того, в «Винтерберге» к ним начал уже присматриваться абвер. Батыгина вызвали и спрашивали, в каком лагере был он раньше и как он туда попал.

– Мы оба были больными туберкулезом, в побеге еще поправились! Там в лазарете такое питание, что можно совсем умереть, – объяснял Батыгин переводчику.

– Кашель есть? – спросил тот.

– У кого же нет кашля! Бывает. Вот кровью харкать не стал – и то уж спасибо. Все-таки тут рабочий паек.

Так, исподволь подготовив почву, оба друга оставили на заводе две антифашистские группы, сами же при помощи врачей «нырнули» назад в ТБЦ.

Бюро направило их обоих в каменные бараки, на усиление «команды выздоравливающих», но не включало их ни в одну из постоянных команд.

Оба друга «смотрели в лес», хотя уже не были уверены в том, что через Германию удастся дойти до фронта при той густой сети облав, которую немцы раскинули по дорогам. Они задумали теперь вооруженный побег: выйти из лагеря и тут же сложить отряд боевой борьбы против фашизма в самой Германии…

Перед этим они уже повидали в побеге немецкие города, которые лежали в развалинах после бомбежек. Целые кварталы развалин, где лишь изредка в подвалах ютятся лишенные крова люди. Там скрываются и немецкие дезертиры, прячутся и бандиты… А почему бы не оказаться в таких же развалинах отряду советских мстителей?!

Никита и Васька провели две ночи во время побега в таком квартале развалин, там было бы можно скрываться и дольше, но их звала родина, их звал фронт, и они ушли… В те дни, затаившись в камнях, они видели в разрушенном доме двоих дезертиров-немцев, один. Из них ругался и плакал, колотя кулаками по груде разбитого кирпича, проклиная нацистов.

Генезенде-команда была наилучшим местом, где Батыгин с товарищем могли исподволь подобрать охотников для задуманного предприятия. Ведь именно сюда выписывали из лазарета надежных ребят, которых нацеливали на организацию саботажа и диверсий.

Никита и Васька осторожно присматривались к товарищам по команде.

Словно бы просто фантазируя и мечтая, развивал Никита картины диверсий: спуск поездов под откос, лесные пожары, поджоги военных объектов. Он наблюдал за выражением лиц слушателей, примечая их реплики, распознавал людей.

Откровенные и прямые разговоры Никита вел только с Васькой, с ним вдвоем они и подобрали себе наконец еще шестерых товарищей.

Они раздобыли карту Германии и изучали ее, не стремясь попадать ни на какие работы. Они уже намечали, что, выйдя из лагеря двумя группами, порознь, потом сойдутся в намеченном заранее месте, чтобы превратиться в отряд партизан-мстителей.

– Либо прорвемся в Судеты и там найдем чехов, либо и тут навоюемся по фашистским тылам! – говорили они между собою.

– Вот кабы до побега раздобыться оружием – было бы дело: пару-тройку гранат и на всех пистолеты! – мечтал Васька.

– Еще тебе тола мешок, «максима» с лентами, «пепеша»! – издевался Никита. – Все это голыми ручками добывают, Васенька!

– Да ладно уж, капитан-лейтенант, не подначивай! И голыми раздобудем! И руки зудят, и прямо… ну сердце чешется, понимаешь?!

– Понимаю, дружок. У меня тоже в сердце свербит…

Нередко бывало, что только они ввосьмером и оставались бездельниками в бараке, когда все прочие расходились по работам. Они тогда работали за уборщиков – подметали, мыли полы и, быстро управившись с делом, возвращались к своим беседам.

– Восьмерых на работу! – выкрикнул как-то в такой день Сеня Бровкин, который в общем потворствовал им в отлынивании от нарядов.

Друзья, которые сидели якобы за игрой в домино, вынуждены были подняться, построиться и идти. Недаром же «команда выздоравливающих» получала рабочий паек!

На этот раз унтер повел их на ранее неизвестное место – не к железной дороге, куда все привыкли ходить на разгрузку, не в немецкий лазарет, куда могли вызвать для уборки двора или крольчатника, не на картофельные бурты, а непонятно куда…

Их привели к какому-то каменному зданию, километрах в полутора от ТБЦ, подобию гаража, с забранными решетками окнами. У широких дверей этого здания стоял часовой. Унтер показал часовому пропуск, отпер дверь и скомандовал пленным входить.

В первый момент, со света, они ничего не могли разобрать. Им показалось, что это склад каких-то станков. Унтер заговорил по-немецки, и переводчик, капитан Лещук, произнес:

– Здесь склад германских трофеев с Восточного фронта. Вы солдаты и знаете, как обращаться с вашим, русским оружием…

Только тогда они разглядели, что это нагромождение металла – не детали станков и машин, а пулеметы, винтовки и минометы… У них захватило дух…

– …Вы должны здесь все разобрать, вычистить, смазать, сложить по порядку, – продолжал переводить капитан. Он переводил волнуясь, механически повторяя по-русски за немецкою речью унтера. – Порядок требует, чтобы имущество не пропадало напрасно. Я буду спрашивать с вас, как со своих новобранцев. Здесь вы найдете ветошь, инструменты, щелочь и масло – все, что положено для чистки оружия…

Пленные словно остолбенели, когда до сознания их дошло, что за склад предстоит им обслуживать. Им, пленным, сами шли в руки минометы, винтовки и пулеметы, свое, родное оружие, русское, советское оружие, на верность которому они давали присягу!.. Вот оно лежало, покрытое грязью, пылью и ржавчиной, ненужное и бесполезное, безобразными грудами сваленное сюда руками врагов, а там, почти у самых восточных границ проклятой Германии, там его, может быть, не хватало бойцам… А как оно нужно в фашистских тылах партизанам!

Вот, поверженный, брошен в кучу винтовок могучий лев – полковой миномет, вот об одном колесе криво приткнулся грозный друг советской пехоты «максим», чей орлиный клекот так бодрил перед самым броском в атаку, подавляя коварные губительные гнезда фашистов… и патроны… вот полные цинки патронов, автоматные диски…

Руки дрожали от прикосновения к этой стали, вышедшей из советских недр, сваренной в советских печах, советскими сталеварами на защиту родной земли…

Отвыкшие от обращения с оружием пальцы странно неловкими движениями жадно ласкали эти стволы, приклады винтовок, гранаты!.. На некоторых частях оружия были пятна засохшей крови. Чьей? Вражеской или красноармейской?..

– Руки зудят, капитан-лейтенант, понимаешь! – шепнул Батыгину Васька. – Закладывай ленту, ставь «максимку» в дверях и чеши по фашистам…

Никита качнул головой:

– Дура ты, дура!

У него уже загорелся план: вынести запас оружия со склада в лагерь и выйти в побег уже вооруженной группой. Сердце и ум Батыгина горели жаждой борьбы. Диверсии, пожары, крушения поездов на дорогах Германии – все, о чем думал он наяву и во сне, казалось теперь осуществимым легко и просто.

В этот первый день он несколько раз останавливал товарищей:

– Ребята, работать спокойно. Спокойно!.. Мы доходяги. Нам по виду должно быть все равно – оружие чистить или навоз убирать. Не глядите, ребята, тиграми на гранаты, а то нас больше не приведут сюда… На спешить! Работать «по-пленному»: час – работа, час – перекурка…

Однако из боязни, что состав команды трофейного склада может быть изменен за плохую работу, за лень, они усердно старались «надраивать», как выражался Батыгин, каналы стволов. Унтер, проверявший винтовки на свет, остался ими доволен…

Про себя Батыгин соображал: они запасутся оружием для побега, а остальное? Как быть с остальным оружием? А вдруг оно нужно немцам! Может быть, его следует искалечить, испортить самое ценное или взорвать весь склад?.. Они еще не разобрались во всем, что там сложено: может быть, где-нибудь среди деревянных и металлических ящиков и взрывчатка найдется. Ведь есть же – ручные гранаты… Может быть, есть и мины… Вдруг немцы решили это оружие приводить в порядок… для власовцев!

По возвращении в лагерь Батыгин немедленно обо всем рассказал Бровкину. Тот внимательно выслушал.

– А про что умолчал? – вдруг строго спросил он.

Батыгин смутился:

– Откуда ты, Сеня, взял?! Чего ты? Чего?

– Не хитри! – еще строже сказал Бровкин. – Сколько оружия пронесли?

– Две ручные гранаты и пистолет, – признался Никита.

– Что за кустарь? Бюро для тебя существует? – спросил Бровкин. – Отчислить тебя от команды? Разве такие дела вершат самовольно?!

Бровкин собрался было в ТБЦ для доклада, но в это время в генезенде-команду зашел Кумов, который бывал теперь здесь почти каждый день. Бровкин все ему рассказал.

– Все оружие будет нашим, – уверенно сказал Кумов Батыгину и Бровкину. – Пока порядок-то там наводите, разбирайте, но не спеша. И важно еще изучать дорогу до этого склада. Сколько это от лагеря? – спросил он Никиту.

– Пожалуй, не будет полутора километров.

У Кумова заблестели глаза.

– Дорогу надо выучить наизусть, каждую ямку, ухаб, каждый куст, дерево, откуда с дороги что видно, откуда видно дорогу. Расположение склада, подступы к зданию, позиции для его обороны… Мы захватим весь склад. Позже поговорим… Я тебе кое-что еще поручу, – сказал Кумов. – Завтра берите еще гранаты и пистолеты, сколько сумеете, – добавил беззвучно Кумов, так, что слышал только Батыгин.

«Вот это орел! – подумал Батыгин после беседы с Кумовым. – А я-то считал, что надо создать отряд в каких-то восемь человек! А этот вон куда взвился замыслом! Взять весь склад – это же значит вооружить не один лагерь! Это значит поднять такое, такое великое дело… А я-то… Да, тут дело-то посерьезней простого побега!»

На следующий день после этой беседы Кумов потребовал экстренного созыва Бюро.

Они сошлись в рентгеновском кабинете, выставив охрану со всех сторон, чтобы ни единое слово не коснулось постороннего слуха.

– Товарищи, – в волнении теребя себя за бороду, заговорил первым Кумов, – я всегда считал, что вся наша работа не будет стоить и сотой доли, если мы не создадим боевую часть и не восстанем с оружием. Все наши связи с другими лагерями и командами прежде всего должны быть направлены на восстание. Час пришел – в каком-нибудь километре от лагеря обнаружен склад нашего, советского оружия. Его охраняет один солдат. Не захватить его, не дать это оружие в руки нашим бойцам было бы преступлением.

– Правильно! – с жаром воскликнул Кострикин. Он даже вскочил с места.

– У нас достаточно командиров, которые могут встать во главе. Наше восстание будет сигналом, за нами восстанут сотни тысяч советских военнопленных! – горячо продолжал Кумов. – Власовцы нас зовут в союзники Гитлера. Наш ответ – восстание в центре фашистского рейха! Нам остается сегодня только назначить день.

Слова Кумова входили в сердца остальных лихорадкой. Все взбудоражились неожиданностью этого сообщения. Никто не мог спокойно сидеть на месте.

После Кумова взял слово Барков.

– Постановку вопроса считаю правильной, – как всегда отрывисто произнес он. – Масса у нас созрела, чтобы взять в руки оружие и не выпустить его до последнего вздоха.

Кажется, за все время в первый раз Барков говорил в согласии с Кумовым. Между этими кадровыми командирами установилось как бы какое-то ревнивое соперничество, и они выступали по военным вопросам, неизменно споря друг с другом, а на этот раз были едины.

– Я уверен, – продолжал Барков, – что все согласны с Николаем Федоровичем. Когда я его слушал, я весь содрогнулся от счастья. Но что же нам предложил Николай Федорович? – Барков вдруг изменил тон: – Устроить пустейшую демонстрацию?! Позволить фашистам в полчаса уничтожить кучку кустарно вооруженных людей?! Это, товарищ майор, – обратился он к Кумову, – это было бы простительное предложение со стороны героически настроенного сержанта. Военные люди должны сделать точный расчет, если они принимаются за подготовку боевой операции. Сегодня мы можем только сказать, что в районе лагеря есть оружие, а у нас есть люди. Захватив оружие, им нужно вооружить боевую часть. Но ведь ее надо прежде сформировать. Бой? Отлично! Но это будет бой без надежды на жизнь. А смертельный бой надо тоже вести расчетливо. Кто убьет десяток эсэсовцев и подвергнет истреблению несколько тысяч больных, тот окажется просто пособником фашистов! Значит, надо все делать умно, товарищ майор, – резко сказал Барков, обращаясь к Кумову. – Произвести учет самого оружия, младшего состава, средних и старших командиров, учет по родам оружия и, наконец, формирование. Время Разина и Пугачева прошло. Повстанцев встретит искусная и организованная сила – может быть, даже танки… Выступление только в том случае имеет смысл, если оно даст военный эффект… Значит, прежде всего, нам нужен штаб, который учтет и продумает все…

Это был переход от поэзии к прозе. За время, пока Барков говорил, все несколько отрезвели после минутного опьянения.

Баграмов, как человек невоенный, в первую секунду был целиком под влиянием Кумова, но разумные доводы Баркова его охладили и он воздержался от выступления, слушая, что скажут другие.

– Я не согласен с майором Барковым, что главное – чисто военный эффект. Политический фактор для нас не менее важен, – сказал Муравьев. – Мы должны наступать с первой минуты. Уничтожать их ценности. Тут рядом военный завод, вокзал, железные дороги, линии телеграфной и телефонной связи между крупными центрами. Время нашего боевого сопротивления должно быть строго рассчитано, чтобы нанести максимальное поражение врагу. Но вместе с тем это будет и политической демонстрацией. Будет легко погибать с сознанием, что мы нанесли врагу поражение, но важно и то, что мы решились восстать. Однако горька будет наша гибель, если тысячи беспомощных больных из-за нас попадут под пулеметный расстрел. Потому мы обязаны действовать в стороне от лазарета, совсем на других рубежах! Значит, нужно разведку, разведку, разведку. Все это штаб должен также продумать. – Муравьев сделал паузу и строго взглянул на Кумова. – Но начинать такого рода работу можно только тогда, когда каждое действие дисциплинированно и согласованно, когда все продуманно и разумно, – продолжал Муравьев. – А у нас хоть работа еще не начата, а нарушения дисциплины уже налицо и доверия полного нет. Товарищ Кумов скрыл от Бюро, что по его приказу уже ведется доставка в лагерь оружия. Сегодня в лагерь уже принесено пять гранат и два пистолета! Это, товарищ майор, не самая первая задача! Связь со складом нам гораздо важнее, чем захват еще пятка пистолетов. Ведь там хоть дивизию снаряжай! А мы с вашим мелким воровством рискуем провалить все дело. Пока этот склад охраняет один часовой, а мы поможем фашистам усилить бдительность! С этим надо покончить. Связи с командой трофейного склада необходимо поручить другому члену Бюро. Я бы их поручил Емельяну. А сейчас обсудить иное – момент восстания. Я считаю, их может быть три: первый – десант Красной Армии в близком районе, второй – восстание немецких рабочих против фашизма и, наконец, приближение фронта. К этим моментам и надо вести подготовку…

Да, они верили еще в немецкий народ, в его силу, в его волю к восстанию. Им казалось, что это-то и случится прежде всего. И разве немецкие рабочие не вооружат советских военнопленных, чтобы иметь в своих рядах армию коммунистов?!

С этими тремя моментами, как сигналами начала восстания, согласились все.

Смущенный отповедью Муравьева, Кумов больше не выступил.

С этого часа Бюро подпольной организации превращалось в повстанческий штаб.

…Не только ночами, но даже и днем теперь происходили длительные воздушные тревоги. Иногда в ТБЦ были слышны только сигналы да одинокий звук барражирующего истребителя. Иногда доносились раскаты далеких взрывов. Случалось, что на два-три часа прерывалось движение по железной дороге.

Так было и в ту ночь, когда унтер Вилька разбудил Балашова и санитаров уже около полночи, чтобы принять шестерых больных из Шварцштейна. Поезд стоял, пока где-то с путей убирали обломки разбитых бомбой вагонов.