Текст книги "Империя свободы. История ранней республики, 1789-1815 (ЛП)"

Автор книги: Гордон С. Вуд

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 63 страниц)

Образованные американцы были очарованы широко распространенной верой в последовательные этапы исторической эволюции, которые проходили от грубой простоты до утонченной сложности. Различные теории социального прогресса, существовавшие в конце XVIII века, имели множество источников, но особенно важной для американцев была четырехступенчатая теория, разработанная замечательной группой шотландских ученых-социологов XVIII века – Адамом Смитом, Джоном Милларом, Адамом Фергюсоном и лордом Кеймсом. Эти мыслители предложили четыре стадии эволюционного развития, основанные на различных способах добывания средств к существованию: охота и собирательство, выпас скота, сельское хозяйство и торговля. По мере роста населения общества, согласно теории, люди были вынуждены искать новые способы существования, и эта необходимость объясняла переход общества с одной стадии на другую.

Почти каждый мыслитель видел в аборигенах Америки идеальных представителей первой стадии, которую Адам Смит называл «самым низким и грубым состоянием общества».[107]107
  Adam Smith, An Inquiry into the Nature and Causes of the Wealth of Nations (Oxford, 1976) (Bk. V, ch. 1) 2: 689. The fullest account of the four-stage theory is Ronald L. Meek, Social Science and the Ignoble Savage (Cambridge, UK, 1976). О том, как американцы XVIII века применяли теорию четырех стадий к своему обществу, см. Drew R. McCoy, The Elusive Republic: Political Economy in Jeffersonian America (Chapel Hill, 1980), 13–47.


[Закрыть] Действительно, трудно преувеличить степень влияния открытия европейцами индейцев в Новом Свете на возникновение теории различных стадий истории. Теоретики XVIII века предполагали, что тысячи лет назад европейцы были такими же дикими, как индейцы Америки в настоящем. Индейцы помогли создать представление, как выразился Джон Локк, о том, что «в начале весь мир был Америкой».[108]108
  Eric Slauter, «Neoclassical Culture in a Society with Slaves: Race and Rights in the Age of Wheatley», Early American Studies, 2 (2004), 99–100; John Locke, Two Treatises of Government, ed. Peter Laslett (Cambridge, UK, 1960) (II, sect. 49), 301.


[Закрыть]

Если американские индейцы представляли собой начальный этап истории, то современные Англия и Франция – четвертый и последний этап развития, современное торговое общество. Для этого заключительного этапа истории было характерно многое из того, чего не хватало американцам: разросшиеся нищие города, чрезмерно рафинированные манеры, грубое неравенство рангов, сложное разделение труда и широкое распространение производства предметов роскоши. Американцы, такие как Сэмюэл Стэнхоуп Смит из Принстона, слишком хорошо понимали, «что человеческое общество может продвинуться вперёд только до определенного момента, прежде чем оно станет развращенным и начнёт приходить в упадок».[109]109
  Steven J. Novak, The Rights of Youth: American Colleges and Student Revolt, 1798–1815 (Cambridge, MA, 1977), 58.


[Закрыть] Многие пришли к выводу, что Великобритания, Франция и другие высокоразвитые страны погрязли в коррупции, зависимости, роскоши и самопотакании и поэтому должны находиться на грани распада.

Американские патриоты в 1776 году были уверены, что Англия настолько глубоко вовлечена в последнюю стадию коммерции, что как нация она не сможет долго продержаться. И действительно, в течение последующих полувеков многие американцы продолжали ожидать и надеяться, что чрезмерно рафинированная и перенаселенная Англия вскоре распадется на части из-за эгоизма, экстравагантности и расточительности.

В отличие от них, большинство белых американцев гораздо раньше заняли своё место в прогрессивном спектре истории. «В нынешнюю эпоху наша страна занимает среднее положение между варварством и утонченностью», – заявил в 1787 году преподобный Натанаэль Эммонс из Массачусетса. «В такую эпоху умы людей сильны и энергичны, не ослаблены роскошью и не скованы властью».[110]110
  Nathanael Emmons, The Dignity of Man. A Discourse Addressed to the Congregation in Franklin… (Providence, 1787), 33.


[Закрыть] Американцы далеко продвинулись за пределы той ранней стадии развития, на которой коренные народы Нового Света казались странным образом застывшими. На самом деле, из-за близости к «дикарям» образованные американцы стремились подчеркнуть их прогресс. Их общество могло быть простым и эгалитарным во многих отношениях, лишённым лоска и утонченности Европы, но они неоднократно говорили себе, что оставили кровавое варварство и дикое насилие предыдущего века далеко позади. Они были уверены, что их общество становится все более вежливым и коммерчески изощренным, но, конечно, не до такой степени, как упадочный Старый Свет. Возможно, американцам и не хватало европейских изящных искусств, писал Джон Адамс, но во всех остальных вопросах, особенно в сельском хозяйстве, торговле и управлении, они превосходили их. «В этом отношении, – говорил он, – Америка бесконечно дальше отстоит от варварства, чем Европа».[111]111
  JA, Translation of Thomas Pownall’s Memorial (1780), Papers of Adams, 9: 199.


[Закрыть]

АМЕРИКАНЦЫ УВЕРЯЛИ СЕБЯ, что они – молодой и формирующийся народ. Их молодость, по сути, оправдывала отсутствие у них всех тех утонченностей, которые Томас Шиппен находил столь отталкивающими. Может быть, американцы и были сырыми и бездушными по сравнению с европейцами, но, говорили они себе, по крайней мере, они не были перегружены изнурительной роскошью. Из истории они знали, что излишняя вежливость так же вредна, как и излишняя вульгарность. Посмотрите, что случилось с Древним Римом, когда его общество стало слишком утонченным, слишком любящим роскошь, слишком разделенным на богатых и бедных. Слишком большая утонченность подточила доблесть, и римляне потеряли желание бороться за свою свободу. Посмотрите также, говорили они, на то, что происходило с Англией XVIII века.

Английский радикальный историк-виг Кэтрин Маколей в 1790 году предупреждала Джорджа Вашингтона о том, что ждет американцев, если они попытаются «копировать все излишества» Англии. Погрязнув во «всех обманчивых удовольствиях порочного распутства», американцы «опрокинут все добродетели, которые в настоящее время существуют в стране». Тогда «воцарится невнимание к общественным интересам, и не будет преследоваться ничего, кроме частного удовлетворения и выгоды». Несмотря на опасения Маколея, что американский народ проявляет «большую склонность к европейской вычурности, чем к классической простоте», большинство американцев считали, что их общество достаточно молодо, чтобы избежать этих бед, связанных с чрезмерной рафинированностью.[112]112
  Macaulay to GW, June 1790, Papers of Washington: Presidential Ser., 5: 573–75.


[Закрыть]

Как американцам не хватало развращающей роскоши Европы, так и им, постоянно твердили они себе, не хватало европейских различий между немногими богатыми и многими бедными. По сравнению с Великобританией Америка представляла собой усеченное общество; в нём отсутствовали как великие дворянские семьи с их законными титулами и роскошными богатствами, так и огромные массы бедняков, жизнь которых характеризовалась постоянным трудом и лишениями. В Америке, писал Бенджамин Франклин в одном из многочисленных выражений идеи американской исключительности в эти годы, царила «всеобщая счастливая посредственность».[113]113
  BF, «Information to Those Who Would Remove to America» (1784), Franklin: Writings, 975.


[Закрыть]

Комментаторы стремились превратить общий средний характер Америки в достоинство. «Здесь, – писал Кривекер, – нет аристократических семей, нет дворов, нет королей, нет епископов, нет церковного господства, нет невидимой власти, дающей немногим очень видимую, нет великих мануфактур, на которых трудятся тысячи, нет великой изысканности роскоши. Богатые и бедные не так далеки друг от друга, как в Европе». В Америке не было ничего, отдалённо напоминающего убогую нищету и пропитанные джином трущобы Лондона. Америка, продолжал Кривекер, писавший свои эссе до революции, от которых он в конце концов отрекся, в основном состоит из «земледельцев, разбросанных по огромной территории», каждый из которых работает на себя. Нигде в Америке, говорил он, игнорируя на время, как и большинство американских социальных комментаторов, большие дома южных плантаторов и рабские кварталы сотен тысяч чернокожих африканцев, нельзя было найти «враждебного замка и надменного особняка, контрастирующих с глинобитной хижиной и убогой хижиной, где скот и люди помогают друг другу согреться и живут в подлости, дыму и нищете».[114]114
  Crèvecoeur, Letters from an American Farmer, Letter III, 67.


[Закрыть]

Американские йомены, говорили себе американцы, не должны сравниваться с неграмотным крестьянством европейских государств. Тот факт, что подавляющее большинство американцев были землевладельцами, радикально отличал их от остального мира. Даже в Англии осталось очень мало свободных землевладельцев: большинство английских фермеров были арендаторами, дачниками или безземельными рабочими, не то что «йомены этой страны», – говорил Ной Уэбстер, – которые «состояли из значительных независимых фригольдеров, хозяев своей личности и лордов своей земли».[115]115
  Noah Webster, Dissertations on the English Language (Boston, 1789), 288.


[Закрыть] Другими словами, американцы представляли собой общество, идеально подходящее для республиканского строя.

Из-за преобладания земли, заявлял Джефферсон, американцам не нужно было развивать обширные городские мастерские и интенсивные производственные предприятия, которые приковывали десятки тысяч европейцев к ежедневной каторжной работе. Большинство американцев полагало, что они живут в эпоху сельского хозяйства и только начинают вступать в эпоху торговли. Они могли оставаться фермерами, и это было провиденциальным благословением. Ведь «те, кто трудится на земле», – сказал Джефферсон в самой известной из своих похвал сельскому хозяйству, – «являются избранным народом Бога, если у него вообще был избранный народ, чью грудь он сделал своим особым вкладом в основательную и подлинную добродетель».

Именно преобладание всех этих независимых фермеров сделало возможным добродетельное республиканское правительство в Америке. Они казались Джефферсону и другим американцам более свободными от тех порочных соблазнов, которые мешали европейцам принять республиканство. Пока Америка опиралась на их независимые плечи, она была в безопасности. «Развращение нравов в массе людей, – говорил Джефферсон, – это явление, примера которого нет ни у одной эпохи, ни у одной нации».[116]116
  TJ, Notes on the State of Virginia (1785), Jefferson: Writings, 290.


[Закрыть]

Американцы не только называли себя нацией независимых фермеров, но и считали себя могучим размножающимся народом, более того, самым быстрорастущим народом в западном мире. Следовательно, «наше население, – заявлял Эзра Стайлз в 1783 году, – скоро охватит огромную территорию от Атлантики до Миссисипи, которая через два поколения станет владением, превосходящим британское». Это могло означать только, что «Бог задумал великие дела и… намерен сделать из нас великий народ».[117]117
  Burstein, Sentimental Democracy, 155; Joseph J. Ellis, After the Revolution: Profiles of Early American Culture (New York, 1979), 14.


[Закрыть]

Именно потому, что американцы были оторваны от Европы и, как сказал Джефферсон в 1787 году, «удалены от всякой другой помощи, мы обязаны изобретать и исполнять; находить средства в себе, а не опираться на других».[118]118
  TJ to Martha Jefferson, 28 March 1787, Papers of Jefferson, 11: 251.


[Закрыть] Результатом этого американского прагматизма, этой способности «преодолевать любые трудности путем решения и придумывания» стало всеобщее процветание. Белые американцы наслаждались самым высоким уровнем жизни в мире, а товары всех видов были широко распространены в обществе.[119]119
  TJ to Lafayette, 11 April 1787, Papers of Jefferson, 11: 285.


[Закрыть]

Самое главное – Америка была главной страной свободы. Американцы всегда были бдительным народом, ревностно относящимся к своей свободе и, как отмечал Эдмунд Берк, пресекающим тиранию при каждом дуновении ветерка. Они знали – об этом им говорил английский радикал Ричард Прайс, – что в западном мире зарождается «дух», берущий начало в Америке. Этот дух обещал «состояние общества, более благоприятное для мира, добродетели, науки и свободы (и, следовательно, для человеческого счастья и достоинства), чем то, которое до сих пор было известно… Умы людей становятся все более просвещенными, и глупые деспоты мира, вероятно, будут вынуждены уважать права человека и заботиться о том, чтобы не управлять слишком сильно, чтобы не управлять вообще».[120]120
  Richard Price to BF, 17 Sept. 1787, Papers of Franklin, unpublished.


[Закрыть]

К началу 1790-х годов американцы уже не удивлялись тому, что их страна на самом деле привлекает беженцев из тираний Старого Света. Просвещенные люди повсюду признавали Соединенные Штаты особым приютом свободы. Весной 1794 года Объединенные ирландцы Дублина послали знаменитому ученому Джозефу Пристли свои наилучшие пожелания, когда он бежал от преследований в Англии в Новый Свет. «Вы отправляетесь в более счастливый мир – мир Вашингтона и Франклина… Вы отправляетесь в страну, где науку используют в лучших целях». Пристли был лишь самым известным из многих европейских беженцев, прибывших в Америку в 1790-е гг. Таким образом, у большинства американцев были все основания поздравлять себя, как они делали это при каждом удобном случае, с тем, что они, по словам ученого Дэвида Риттенхауса, «стали убежищем для добрых, гонимых и угнетенных людей из других стран».[121]121
  Larry E. Tise, The American Counterrevolution: A Retreat from Liberty, 1783–1800 (Mechanicsburg, PA, 1998), 35, 37.


[Закрыть]

Американцы были свободны и независимы, потому что, как они сами себе неоднократно говорили, они были умным народом, который не мог быть легко одурачен своими лидерами. Революция сама по себе стимулировала их. Она дала «пружину активным силам жителей», – сказал историк из Южной Каролины Дэвид Рамсей в 1789 году, – «и заставила их думать, говорить и действовать гораздо активнее, чем они привыкли».[122]122
  David Ramsay, The History of the American Revolution (1789), ed. Lester H. Cohen (Indianapolis, 1990), 2: 630.


[Закрыть] Уровень грамотности, возможно, и не был высоким по современным меркам, но по меркам XVIII века, по крайней мере для белых американцев на Севере, он был выше, чем почти в любом другом месте на земле, и быстро рос, особенно для белых женщин. Все их чтение делало их просвещенными. Джефферсон был убежден, что именно американский, а не английский фермер придумал сделать обод колеса из цельного куска дерева. Он знал, что это должен быть американец, потому что идея была предложена Гомером, а «наши фермеры – единственные, кто умеет читать Гомера».[123]123
  Edward T. Martin, Thomas Jefferson: Scientist (New York, 1952), 54.


[Закрыть]

С принятием конституций многих штатов и особенно с принятием федеральной Конституции 1787 года американцы продемонстрировали всему миру, как можно применять разум в политике. Они знали, что все предыдущие народы имели свои правительства, навязанные им завоевателями или некими верховными законодателями, или попали в ловушку правительств, рожденных в результате случайности, каприза или насилия. Они неоднократно убеждали себя в том, что, по словам Джона Джея, являются «первым народом, которому небеса предоставили возможность обсудить и выбрать формы правления, под которыми они должны жить». Отменив Статьи Конфедерации и создав новую федеральную Конституцию, заявил Дэвид Рамзи, они показали, что правительства можно менять в соответствии с новыми обстоятельствами. Таким образом, они поставили «науку о политике в один ряд с другими науками, открыв её для усовершенствования на основе опыта и открытий будущих эпох».[124]124
  Wood, The Creation of the American Republic, 127, 613; Burstein, Sentimental Democracy, 166.


[Закрыть]

Кроме того, американцы считали себя менее суеверными и более рациональными, чем народы Европы. Они фактически провели религиозные реформы, о которых европейские либералы могли только мечтать. Многие американцы были убеждены, что их революция, по словам Нью-Йоркской конституции 1777 года, была призвана положить конец «духовному гнету и нетерпимости, которыми фанатизм и честолюбие слабых и злых священников» «бичевали человечество».[125]125
  Evarts B. Greene, The Revolutionary Generation, 1763–1790 (New York, 1943), 80.


[Закрыть] Американцы добились не только подлинной религиозной свободы, не только веротерпимости, о которой так много говорили англичане, но и смешения различных европейских религий и национальностей, что сделало их общество гораздо более однородным, чем общество Старого Света. Европейские переселенцы не смогли привезти с собой все свои региональные и местные культуры, и воссоздать и сохранить многие из своеобразных обычаев, ремесленных праздников и примитивных практик Старого Света оказалось непросто. Поэтому танцы моррис, харивари, скиммингтоны и другие народные обычаи были распространены в Америке гораздо меньше, чем в Британии или Европе. Более того, пуритане Новой Англии запретили многие из этих народных праздников и обычаев, включая Рождество, а в других местах смешение и расселение разных народов вытравило большинство из них. В Новой Англии из праздников Старого Света остался только Папский день, 5 ноября, – версия Дня Гая Фокса для колонистов. Поскольку просвещенная элита во всём западном мире считала эти плебейские обычаи и праздники пережитками суеверий и варварства, их относительное отсутствие в Америке рассматривалось как дополнительный признак скорого просвещения Нового Света.[126]126
  Richard L. Bushman, «American High Style and Vernacular Cultures», Colonial British America: Essays in the New History of the Early Modern Era, ed. Jack P. Greene and J. R. Pole (Baltimore, 1984), 371–72.


[Закрыть]

У Америки был общий язык, в отличие от европейских стран, ни одна из которых не была лингвистически однородной. В 1789 году большинство французов не говорили по-французски, а общались на разнообразных провинциальных патуа. Англичане из Йоркшира были непонятны жителям Корнуолла и наоборот. Американцы же, напротив, понимали друг друга от Мэна до Джорджии. По словам Джона Уизерспуна, президента Принстона, было совершенно очевидно, почему так происходит. Поскольку американцы «гораздо более необустроены и часто переезжают с места на место, они не так подвержены местным особенностям, как в акценте, так и во фразеологии».[127]127
  Witherspoon, «The Druid, No. V», Works of John Witherspoon, 2d ed. (Philadelphia, 1802), 4: 417.


[Закрыть] После Революции некоторые американцы захотели пойти дальше в этом единообразии. Они хотели, чтобы их язык «очистился от варварской грязи» и стал «таким же чистым, простым и систематическим, как наша политика». Это должно было произойти в любом случае. Республики, говорил Джон Адамс, всегда достигали «большей чистоты, изобилия и совершенства языка, чем другие формы правления».[128]128
  JA, 1780, in Adams, ed., Works, 8: 249–51, цитируется по Dennis E. Baron, Grammar and Good Taste: Reforming the American Language (New Haven, 1982), 17. См. Paul K. Longmore, «‘They… Speak Better English than the English Do’: Colonialism and the Origins of Linguistic Standardization in America», Early American Literature 40 (2005), 279–314.


[Закрыть]

Американцы ожидали развития американского английского, который отличался бы от английского языка бывшей родины, языка, который отражал бы особый характер американского народа. Ной Уэбстер, который со временем прославился своим американским словарем, считал, что язык разделял английский народ друг от друга. Придворные и высшие слои аристократии устанавливали нормы употребления языка и тем самым ставили себя в противоречие с языком, на котором говорила остальная часть страны. В отличие от них, американский стандарт был закреплен общей практикой нации, и поэтому у американцев была «самая благоприятная возможность установить национальный язык, придать ему единообразие и ясность в Северной Америке, которая когда-либо представлялась человечеству». Действительно, Уэбстер был убежден, что американцы уже «говорят на самом чистом английском языке, который только известен в мире». Через полтора столетия, предсказывал он, Северную Америку будут населять сто миллионов человек, «говорящих на одном языке». Нигде больше в мире такое большое количество людей «не сможет общаться и разговаривать вместе, как дети одной семьи».[129]129
  Webster, Dissertations on the English Language, 21, 36, 288. См. Michael P. Kramer, Imagining Language in America: From the Revolution to the Civil War (Princeton, 1992).


[Закрыть]

У других были ещё более грандиозные представления о распространении американского языка. Джон Адамс был среди тех, кто предполагал, что американский английский со временем станет «следующим универсальным языком». В 1789 году даже французский чиновник согласился с этим мнением; в минуту головокружения он предсказал, что американскому английскому суждено заменить дипломатический французский в качестве языка мира. По его словам, американцы, «закаленные несчастьем», «более человечны, более великодушны, более терпимы – все те качества, которые заставляют желать разделять мнения, принимать обычаи и говорить на языке такого народа».[130]130
  Burstein, Sentimental Democracy, 152.


[Закрыть]

Американцы верили, что их англичане могут покорить весь мир, потому что они – единственные истинные граждане мира. Быть просвещенным – значит быть, по словам Вашингтона, «гражданином великой республики человечества в целом». Лидеры революции всегда стремились продемонстрировать свой космополитизм; они стремились не к тому, чтобы стать более американскими, а к тому, чтобы стать более просвещенными. Пока они ещё не осознавали, что лояльность к своему государству или нации несовместима с космополитизмом.[131]131
  Greene, The Revolutionary Generation, 418; Colin Bonwick, English Radicals and the American Revolution (Chapel Hill, 1977), 13–14; Alan D. McKillop, «Local Attachment and Cosmopolitanism – The Eighteenth-Century Pattern», in Frederick W. Hilles and Harold Bloom, eds., From Sensibility to Romanticism: Essays Presented to Frederick A. Pottle (Oxford, UK, 1965), 197.


[Закрыть]

Дэвид Рамзи утверждал, что он «гражданин мира и поэтому презирает национальные размышления». Тем не менее он не считал себя «непоследовательным», надеясь, что профессиями «в моей стране будут заниматься её собственные сыновья». Джоэл Барлоу не считал себя менее американцем только потому, что в 1792–1793 годах баллотировался в Национальный конвент Франции. Многие истории штатов, написанные после революции, были не чем иным, как прославлением местничества. На самом деле, заявлял Рамзи, написавший историю принятого им штата Южная Каролина, они были свидетельством американского космополитизма; истории штатов были призваны «изжить предрассудки, оттереть язвы и сделать из нас однородный народ».[132]132
  David Ramsay to John Eliot, 11 Aug. 1792, in Robert L. Brunhouse, ed., David Ramsay, 1749–1815: Selections from His Writings, American Philosophical Society, Trans., n.s. 55, pt. 4 (1965), 133.


[Закрыть]

Сильная привязанность к местным условиям была характерна для крестьян и отсталых народов, но образованные джентльмены должны были чувствовать себя как дома в любой точке мира. Действительно, быть свободным от местных предрассудков и приходских связей – вот что определяло либерально образованного человека. Гуманность человека измерялась его способностью общаться с незнакомцами, и американцы гордились своим гостеприимством и отношением к чужакам, тем самым ещё больше способствуя развитию мифа о своей исключительности. Действительно, как отмечал Крив-Кер, в Америке понятие «чужак» практически не существовало: «Путешественник в Европе становится чужаком, как только покидает своё собственное королевство; но здесь все иначе. Мы не знаем, собственно говоря, чужаков; это страна каждого человека; разнообразие наших почв, ситуаций, климатов, правительств и продуктов имеет то, что должно нравиться каждому».[133]133
  Crèvecoeur, Letters from an American Farmer, Letter III, 80.


[Закрыть] «В какой части земного шара, – спрашивал Бенджамин Раш, – тост „великая семья человечества“ произносился раньше, чем в республиканских штатах Америки?»[134]134
  Donald J. D’Elia, «Dr. Benjamin Rush and the American Medical Revolution», American Philosophical Society, Proc., 110 (1966), 100.


[Закрыть]

ИНСТИТУТ, который, по мнению многих американцев, лучше всего воплощал эти космополитические идеалы братства, – масонство. Масонство не только создало непреходящие национальные иконы (такие как пирамида и всевидящее око Провидения на Большой печати США), но и по-новому объединило людей и помогло осуществить республиканскую мечту о реорганизации общественных отношений. Это было главное средство, с помощью которого тысячи американцев могли считать себя особенно просвещенными.

Масонство приобрело своё современное значение в Великобритании в начале восемнадцатого века. Первая Великая ложа была образована в Лондоне в 1717 году. К середине века английское масонство было достаточно сильным, чтобы служить вдохновением и примером для всемирного движения. Хотя масонство впервые появилось в североамериканских колониях в 1730-х годах, оно медленно развивалось до середины века, когда число членов неожиданно возросло. Накануне революции по всему континенту существовали десятки лож. Многие из лидеров революции, включая Вашингтона, Франклина, Сэмюэля Адамса, Джеймса Отиса, Ричарда Генри Ли и Гамильтона, были членами братства.[135]135
  Catherine L. Albanese, Sons of the Fathers: The Civil Religion of the American Revolution (Philadelphia, 1976), 129–30; J. M. Roberts, The Mythology of the Secret Societies (St. Albans, UK, 1974), 37; Conrad E. Wright, The Transformation of Charity in Postrevolutionary New England (Boston, 1992); Steven C. Bullock, Revolutionary Brotherhood: Freemasonry and the Transformation of the American Social Order, 1730–1840 (Chapel Hill, 1996).


[Закрыть]

Масонство было суррогатной религией для просвещенных людей, с подозрением относившихся к традиционному христианству. Оно предлагало ритуал, тайну и общность без энтузиазма и сектантского фанатизма организованной религии. Но масонство было не только просвещенным институтом; после революции оно стало ещё и республиканским. Как сказал Джордж Вашингтон, это была «ложа добродетели».[136]136
  Bullock, Revolutionary Brotherhood, 139.


[Закрыть] Масонские ложи всегда были местами, где люди, различавшиеся в повседневных делах – политических, социальных, даже религиозных, – могли «дружески встретиться и побеседовать вместе». В ложах, говорили себе масоны, «мы не обнаруживаем ни отчужденности в поведении, ни отчужденности в привязанностях». Масонство всегда стремилось к единству и гармонии в обществе, которое становилось все более разнообразным и раздробленным. Оно традиционно гордилось тем, что является, по словам одного масона, «центром союза и средством примирения дружбы между людьми, которые в противном случае могли бы оставаться на вечном расстоянии».[137]137
  Charles Brockwell, Brotherly Love Recommended in a Sermon Preached Before the Ancient and Honourable Society of Free and Accepted Masons in Christ-Church, Boston (Boston, 1750), 14.


[Закрыть]

Ранее, в XVIII веке, организация обычно ограничивалась городской элитой, отличавшейся своим социальным статусом и благородством. Но в десятилетия, непосредственно предшествовавшие революции, масонство начало расширять своё членство и охватывать мелкую деревенскую и сельскую элиту и амбициозных городских ремесленников, не отказываясь от своей прежней заботы о благородной утонченности. Революция разрушила организацию, но оживила движение. В последующие десятилетия после революции масонство выросло в численности, подпитываемое новыми рекрутами из средних слоев общества. К 1779 году в Массачусетсе насчитывалась двадцать одна ложа; за следующие двадцать лет было создано пятьдесят новых, охвативших даже небольшие изолированные общины на границах штата. Повсюду происходило такое же расширение. Масонство изменило социальный ландшафт ранней Республики.

Масонство стало подчеркивать свою роль в распространении республиканской добродетели и цивилизации. Оно, как заявили некоторые нью-йоркские масоны в 1795 году, призвано уничтожить «те узкие и закостенелые предрассудки, которые рождаются во тьме и взращиваются в неведении».[138]138
  Bullock, Revolutionary Brotherhood, 148.


[Закрыть] Масонство отвергало монархическую иерархию семьи и фаворитизма и создавало новый республиканский порядок, который опирался на «реальные достоинства и личные заслуги» и «братскую привязанность и искренность». В то же время масонство предлагало определенную меру знакомства и личных отношений для общества, которое переживало большую мобильность и рост числа иммигрантов. Оно создавало «искусственное кровосмешение», заявил ДеВитт Клинтон из Нью-Йорка в 1793 году, которое действовало «с такой же силой и эффектом, как и естественное кровное родство».[139]139
  Ann Lipson, Freemasonry in Federalist Connecticut, 1789–1832 (Princeton, 1977), 40; Josiah Bartlett, A Discourse on the Origin, Progress and Design of Free Masonry (Boston, 1793), 15; ДеВитт Клинтон, цитируется по Steven C. Bullock, «A Pure and Sublime System: The Appeal of Post-Revolutionary Freemasonry», JER, 9 (1989), 371.


[Закрыть]

Несмотря на свою позднюю репутацию исключительности, масонство стало для американских мужчин разного происхождения и сословия способом объединиться в республиканское братство, включая, по крайней мере в Бостоне, свободных негров.[140]140
  Bullock, Revolutionary Brotherhood, 109–33.


[Закрыть] То, что незнакомые люди, оторванные от своих семей и соседей, могли объединиться в такой братской любви, казалось подтверждением просвещенной надежды на то, что сила любви действительно может исходить из самого себя. Масон обнаруживал, что он «принадлежит не к одному конкретному месту, а к местам, которых нет числа, и почти в каждой четверти земного шара; к которым, с помощью своего рода универсального языка, он может заявить о себе, и от которых мы можем, в случае беды, быть уверенными, что получим помощь и защиту». Это была просвещенная мечта о том, чтобы люди по всему миру были нежно связаны друг с другом через доброжелательность и дружеские чувства. И многим американцам казалось, что нация, которая сейчас ответственна за осуществление этой мечты, – это новые Соединенные Штаты.[141]141
  John Andrews, A Sermon on the Importance of Mutual Kindness (Philadelphia, 1790), 20.


[Закрыть]