Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 135 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]

Во время этой речи Феофан пристально смотрел на него: то на варварскую прическу с косой, то на золотой крест с тонким узором и яркими, как молодая листва, полупрозрачными смарагдами. Для этого дня Боян выбрал крест, полученный в подарок в честь свадьбы брата с Марией, внучкой автократора Романа; он рассчитывал, что Феофан, в то время бывший хранителем царской сокровищницы, вспомнит дары, которые сам же выбирал. Как знал Феофан, Симеон, отец Бояна, вырос в Романии и был воспитан как ромей. Что, правда, не помешало ему воевать с ней до самой своей смерти. Однако христианское образование определенно принесло пользу семье. Этот младший царевич выглядит как варвар в зеленом кавадии (и явно примеривается, нельзя ли пересесть со скамьи на пол, как он привык), но рассуждает удивительно здраво. В его темное сознание уже проникло, что не всякое яблоко можно сорвать одним движением.

– И я хотел бы надеяться, что ты сочтешь возможным передать это Роману августу, – закончил Боян. – Ингвар и другие русы жаждут мира с Романией. Они жаждут его так сильно, что простили своему князю женитьбу на христианке. Даже его первая жена-княгиня примирилась с этим, зная, что это нужно для дела мира.

– Не думаю, что стоит тревожить этим слух василевса. – Феофан с показным сожалением покачал головой. – Сколь мне известно, он вполне удовлетворен событиями прошлого лета. Варвары получили по заслугам – прости, что говорю так о твоих новых родичах, но все же они, язычники, тебе, христианину, не ровня. Своей варварской дерзостью, зверством, необузданностью и жестокостью они отвратили от себя сердца ромеев. Мы, народ Христовой любви, сильный истиной Христовой, не можем даровать им свою дружбу. Они могут приблизить желанный для них час, если испросят у нас святого крещения – но будут держаться истинной веры крепче, чем в прежние годы.

– Боюсь, Ингвар далеко не так удовлетворен событиями прошлого лета, как Роман август, – так же почтительно ответил Боян. – Он был ранен, потерял много людей и кораблей, ему пришлось вернуться домой с пустыми руками. Если теперь он не получит мирного договора, который утешил бы его о тех потерях, ему придется вернуть свою честь прежним способом – снова собрать войско и вторгнуться в пределы Романии с мечом. Хотел бы я, чтобы василевсу это стало известно. Это поможет ему принять мудрое решение, ибо Господь дает мудрость…

– Это невозможно! – Феофан взмахнул рукой, будто отгонял муху. – Войной? Но разве Ингер не потерял все свое войско?

– Война стоила ему половины войска, но более десяти тысяч вернулось назад. Более того – с добычей и множеством хвастливых рассказов. А князь получил довольно серебра и золота, чтобы нанять людей в северных странах. Если он будет к этому вынужден неуступчивостью василевса, то вновь соберет войско не меньше прежнего.

– Ты пытаешься меня запугать? – Феофан поднял брови, будто ему грозил жук на садовой дорожке.

– Как бы я смел? Я описываю то, что видел своими глазами. Русы готовятся к новой войне, намерения их тверды. Для Ингвара добиться дружбы Романии – дело жизни, без этого он может потерять свою власть и положение. Он предпочтет погибнуть в бою, пусть даже сгореть от «влажного огня», но не потерять честь. И через год или два он непременно поведет русов в новый набег на Романию. Я бы хотел надеяться, что василевс будет знать об этом, когда станет принимать решение.

Феофан помолчал.

– Ты уверен, что Ингер сможет собрать новое войско? – спросил он, слегка наклоняясь вперед.

И по его голосу Боян понял – на самом деле Феофан хотел спросить: «Ты не лжешь?»

– Клянусь Всевышним Богом! – Царевич поцеловал свой смарагдовый крест. – Я провел среди русов три четверти года – в Киеве и других землях, вместе с Ингваром добрался до самых северных пределов. У них и мысли нет иной: или договор, или новая война в ближайшие же годы. У Ингвара нет выбора. Если василевс будет это знать, это поможет ему…

Боян осекся, видя по глазам Феофана, что тот его не слушает. Скрестив руки на груди, патрикий откинулся в кресле.

Он знал, что болгарин говорит правду. От него Иоанн Куркуас не скрыл, что из Гераклеи Понтийской ушло около десяти тысяч русов. Их костры сам Феофан видел на Ребе. Но через день или два они исчезли – остались лишь сотни кострищ и кучи отбросов. Русы не показывались близ устья Боспора Фракийского, где ждала их мера Феофана, а значит, ушли в море. И благополучно добрались до дома – Боян сам был свидетелем их возвращения. Сам видел их добычу, и выходит, Куркуас не лгал, утверждая, что в Гераклее захватил не так уж много из награбленного скифами. Это понятно – большую часть они увезли с собой.

Но и сам Феофан, и Иоанн Куркуас ради собственной чести так прочно убедили василевса, что остатки разбитых русов бежали на десяти судах и без добычи, что почти сами в это поверили. Решили, что раз уж скифы убрались назад к себе в Скифию, то не так важно, сколько их было.

А главное, что в полной победе убежден василевс.

Боян и сам не знал, какую сложную задачу поставил перед Феофаном. И думать было нечего – завести с Романом разговор о мире со скифами, которые, оказывается, сохранили достаточно сил для новой войны. Но если не говорить – эта новая война из неприятной возможности станет еще более неприятной действительностью. И ему, Феофану, а не Варде и Петроне придется вновь облачаться в золоченый клибанион и выходить в море, в чад «влажного огня», вопли боли и боевые кличи, свист сотен стрел и «Господи помилуй!».

Феофан мысленно помолился Богоматери, чтобы успокоить мысли. Какой-нибудь выход всегда можно найти.

Боян напряженно ждал. Если он добьется хоть какого-то успеха здесь, это принесет благоденствие и покой многим. Ингвар останется русским князем. Положение Огняны-Марии укрепится, если желанный для всех русов мир будет доставлено родичами новой княжьей жены. А если благодаря ему, Бояну, русское войско не появится на побережье Болгарского царства, то Петру придется больше прежнего считаться с младшим братом. В этом доверительном разговоре царевича с патрикием, как в узле того древнего царя, причудливо соединились судьбы и чаяния нескольких держав и многих тысяч людей – и наделенных властью, и простых.

– Сейчас… – задумчиво начал Феофан, внимательно рассматривая свои эмалевые перстни, – не стоит говорить с василевсом о мире с росами. Я верю тебе, что они способны развязать новую войну, но Роман не поверит в это без доказательств.

О том, что он сам, на пару с доместиком схол Востока, и создал в уме Романа такое убеждение, Феофан предпочел не упоминать.

– Но даже зло можно иной раз обернуть себе на пользу… Если ты говоришь, что русы могут собрать новое войско, – Феофан пристально глянул в лицо Бояну и кивнул, – пусть собирают. Пусть объявят новую войну Романии. Чтобы для всех стала очевидна необходимость мира с ними. А ты, если тебе тоже дорог этот мир, предупредишь меня о том, что они готовы двинуть войско на нас. Но только в самом деле заранее предупредишь, а не как вы это сделали в прошлом году – за три дня! – Феофан усмехнулся, вспомнив тогдашнюю суету. – Чтобы мы успели выслать им навстречу посольство до того, как они подойдут к нашим пределам. И встретиться, скажем, на Дунае. Тогда все останутся довольны: скифы покажут свою силу, а ромеи – свою мудрость, миролюбие и милость.

Боян почти не дышал, сосредоточившись на том, чтобы сохранить невозмутимость и не показать, как он потрясен. Феофан, паракимомен, первое лицо в государстве после членов царской семьи, предлагает ему… подбить русов на новый поход сюда? Правда, русы и сами хотят этого похода. Но договор без похода они хотят больше…

– Значит, невозможно заключить мир без начала новой войны? – осторожно уточнил он, верно ли понял.

– Именно, мой дорогой! – Феофан, довольный его понятливостью, наклонился и слегка похлопал царевича по руке. – И если ты сумеешь устроить все так, как я сказал, то окажешь Романии немалую услугу. А ведь возможно, наша дружба пригодится и тебе самому.

Феофан ничего не добавил вслух, но оба собеседника подумали об одном и том же. Петр держится на болгарском столе лишь благодаря дружбе ромеев; их средний брат Иван живет в Романии на случай, если ромеям понадобится другой царь для болгар. Если же он, Боян, поможет без ущерба для ромейской чести помириться с русами, то приобретет друзей в таких высотах, куда Иван и не заглядывает никогда.

– Да благословит Бог твою доброту и мудрость, патрикий! – Боян встал и искренне поклонился Феофану. – Пусть мне придется провести на Руси еще одну зиму, но нужную весть ты получишь своевременно.

– Благословение Господне обогащает и печали собой не приносит, – улыбнулся Феофан. – Положись на меня… царевич, – он едва не сказал «сынок», так был доволен своим ловким замыслом. – И мы все уладим. Ведь для боговдохновенного василевса ромеев главное – иметь мир со всеми странами и народами.

Часть четвертая

После Коляды в Киев вновь явились послы от древлян: забирать Предславу Олеговну, невесту юного князя Володислава. С ними прибыл и Свенельд – исполняя свое давнее обещание раздобыть в Коростень деву Олегова рода, даже если придется ее умыкнуть. Принимала гостей княгиня Эльга: Ингвар, как и всякую зиму, объезжал подвластные земли. Она, сидя вместе с пятилетним Святославом на возвышении в Олеговой гриднице, обсуждала с древлянами, полянами и русами условия договора: о приданом невесты, о наследственных правах ее детей и о военном союзе, который из этого брака вытекал. Перед священным дубом Маломир, Обренко, Величко, Турогость и Гвездобор от всех древлян дали клятву на золотых обручьях: грядущей весной древлянские полки пойдут вместе с русскими на Греческое царство. Эльга стояла у дуба, держа Святку за руку и поясняя ему происходящее. С этим браком древляне становились родичами Ингварова наследника, и ему надлежало своими глазами видеть, как союз заключается.

Сама невеста, впервые за два года привезенная из Вышгорода, в святилище не присутствовала: ей пришла пора скрываться от людских глаз, опасаясь порчи. Все знатные жены и девы Киева, полянских, русских и прочих родов пребывали в возбуждении, готовясь снаряжать правнучку Вещего замуж. По обычаю, невесту провожают из родного дома, и Эльга назначила обряд в Олеговой гриднице: Предслава родилась в то время, когда ее отец был киевским князем, и замужество ее было союзом не столько семейным, сколько державным. Вот и еще один род славянский получал княгиню из руси; везде звучали надежды и пожелания, чтобы на этом и прекратились вековые раздоры между полянами и древлянами.

В день проводов невесты вся гридница была увешана длинными вышитыми рушниками. Их Предслава увезет с собой в Коростень и на свадьбе раздаст новой родне. На почетном месте – возле старого Олегова щита – висело родовое полотенце Предславы. Чтобы вышить родовое дерево невесты, Эльга и Ута достали свои собственные рушники и, как им самим когда-то старая княгиня Годонега, показывали дедов Предславе: вот старый Асмунд, вот его старший сын – Олег Вещий, вот Олегова дочь Венцеслава – твоя бабка, вот Олег Предславич… Приданое для княжны начали делать лет десять назад, еще при ее матери, тогдашней княгине Мальфриде. И все же завесить все стены гридницы ее рушников не хватило – боярские дочери принесли свои. В тот день, когда на двор явились древлянские сваты, бревенчатые стены целиком скрылись под белым полотном с красными узорами, вышитыми и ткаными. Киевские бояре с женами, занимая места на невестиной скамье, озирались с благоговением: будто в Мокошины палаты попали, как сказала Видиборова боярыня.

Ради важности предстоящего союза по невесту приехал сам Маломир – дядя юного жениха по отцу. В дареном желтом греческом кавадии, он возглавлял древлянских бояр-сватов. Войдя, те остановились у двери: им пока не полагалось снимать кожухов и садиться. Отец невесты был далеко, и Эльга, раздумывая, кому доверить его заменить, выбрала Мистину: он состоял в свойстве с Предславой, приходился сыном Свенельду, через которого и был устроен брак, умел много и хорошо говорить. А еще мог выпить больше, чем кто-либо другой, оставаясь при этом в рассудке – это для подобной должности важно.

– Выпей, сватушка, – говорил Маломир, поднося ему ковш меда в знак нового родства, – и будем во всем отныне заедино.

– Спасибо, да без свата не могу, – отвечал Мистина и оборачивался к древлянам: – Выйди к нам, боярин Турогость, выпей со мной!

– Как можно, нам с вами пить не годится! – отзывался тот из толпы.

– Выйди, милости просим! – Мистина шел к нему с ковшом и кланялся.

После долгих уговоров Турогость согласился выпить, и Маломир налил ковш заново. Так повторялось, пока все древляне не выпили с Мистиной, а затем не перешли на женихову скамью. Эльга наблюдала за этим, сидя на своем престоле; лишь иногда Мистина, оглядываясь на нее, едва заметно подмигивал и тем скрашивал ей однообразие длинного обряда. Однако княгиня не скучала: каждый раз, когда ковш переходил из рук в руки, ей виделась новая нить, сшивающая воедино русь и полян с древлянами. После долгих переговоров, когда тот же Мистина спорил с Маломиром об условиях союза, она наконец могла с удовлетворением наблюдать за итогом трудов. Дело было сделано важное. Но к чему оно приведет – пока знали только Мокошь и ее небесные пряхи.

– Будем родня – отныне где вам хлеб, там и нам хлеб! – по очереди провозглашали древляне, поднимая ковш к кровле и приглашая в свидетели чуров и богов.

Однако, глядя, как Мистина над ковшом целуется с Величко или Обренко, Эльга не могла не вспоминать его же слова: вечный мир – до первой драки.

С жениховой скамьи за обрядом наблюдал царевич Боян. Он не входил в число сватов, но Маломир, сын болгарской княжны, просил его быть свидетелем обряда. Боян со своей дружиной все еще оставался на Руси и приобрел здесь добрую славу. Огняна-Мария в конце прошлой весны родила дитя – сына, и Ингвар назвал его Гудлейвом в честь своего деда по матери. Когда Ингвар был в Киеве, болгарская жена жила при нем здесь, а на время его отъездов и водворения на Олеговом дворе княгини Эльги возвращалась в Витичев. Только Боян жил то здесь, то там, усердно стараясь подружиться с Эльгой. К нынешней зиме она уже смирилась с его присутствием и держалась со сладкоголосым царевичем очень любезно.

На днях Боян приходил к княгине рассказать, что надумал послать гонцов к своему брату, болгарскому царю Петру.

– Мой брат до сих пор не ведает, что у нашей сестры родился сын, – говорил Боян. – К тому времени, как он ту весть получит, дитяте исполнится год.

– Что же ты так затянул?

– Ты знаешь, княгиня, как часто Бог забирает к себе младенцев. – Боян развел руками. – Я не хотел радовать Петра прежде времени, чтобы потом вслед за радостной вестью не пришлось посылать горькую. Теперь же видно, что наш сестрич – здоровое дитя, слава Богу, и я верю, что он будет радовать всю семью еще долгие годы.

Эльга понимающе кивала: не желая быть обвиненной, если дитя умрет, она сама требовала, чтобы Огняна-Мария оставалась в Витичеве. Та, беспокоясь о ребенке, больше не искала дружбы княгини и была, казалось, довольна тем, что у нее имеется городец, где она хозяйка.

– Ты пошлешь гонцов весной, вместе с нашим войском?

– Нет, княгиня, если будет твое соизволение, я сделаю это сейчас, – улыбнулся Боян. – А к тому же мой брат Петр будет мне благодарен, если я предупрежу его о вашем походе на греков. Иначе он может подумать, будто твой муж собрался напасть на наши земли. Два года назад мы ничего не знали о его замыслах, и это едва не привело к большим бедам.

– Да как же они поедут? – с недоверчивым видом спросил Мистина.

– Я пошлю Васила с десятком юнаков. Ты его знаешь, это верный и опытный человек. Они поедут по Днепру, пока держится лед, а потом раздобудут лодью, если не успеют добраться раньше ледохода. Лошади у нас степные и сами добывают себе корм из-под снега. Могут есть еловую хвою. Я лишь прошу у княгини грамоту о том, что мои люди едут с ее разрешения и имеют право на помощь княжьих людей, если она им понадобится.

Эльга бросила взгляд на Мистину; по его лицу промелькнула тень, но едва ли ее заметил кто-то, кто не знал его так хорошо, как она.

– Ну что ж… это разумно, – она кивнула, – я пошлю с твоими людьми дары для царя Петра в знак нашей дружбы.

Надо думать, предусмотрительный Боян уже подготовил своих людей к поездке. Эльга отдала приказ Стемиду написать грамоту, и уже через день Боян прислал узнать, не готово ли. Сам он немало постарался, чтобы подобные дела делались быстрее: с прошлого года Ригор, священник, обучал двоих толковых отроков, Колояра и его брата Соломира, болгарской грамоте, так что Стемид уже обзавелся помощниками.

Однако грамоту они писали целых три дня, и лишь на второй раз Боян сумел ее получить – вместе с сотней лис и сорочком бобров, что Эльга посылала царю Петру.

Назавтра небольшой отряд тронулся в путь. К тому времени как древляне явились в Олегову гридницу за невестой, Бояновы гонцы были в дороге уже четвертый день…

* * *

Умелые всадники на хороших лошадях, к тому же имея при себе заводных коней, болгары под началом десятского, Васила, в первый же день добрались до Витичева и переночевали там. Наутро вновь двинулись в путь, едва в утренних сумерках стало можно разобрать дорогу, и ехали до темноты. По пути они миновали несколько селений. Такой небольшой отряд легко нашел бы там приют на ночь, тем более с княжеской грамотой. Никто из жителей этих сел не сумел бы прочитать ни одной буквы, но сам вид пергаментного листа с подвешенной к нему свинцовой печатью с оттиском княжеского знака говорил сам за себя. Однако Васил не искал гостеприимства полян, и второй раз болгары переночевали прямо в лесу: свернув от русла реки в лес, где стволы защищали от ветра, развели костер на поляне и нарубили лапника на подстилки. Еще в темноте дозорные сварили кашу, и утром болгары поехали дальше спозаранку: накатанные колеи от саней на льду Днепра не дали бы заблудиться.

Около полудня миновали городец Родень в устье Роси. Санная колея пролегала ближе к высокому правому берегу; со времен последнего снегопада по ней никто еще не ездил, и болгары двигались цепью. Слегка замешкались, объезжая здоровенную иву: должно быть, ее снесло еще летом, и она вмерзла в лед полупритопленной. Васил – немолодой мужчина с длинными седеющими усами, резкими морщинами на щеках и шрамом на брови – ехал третьим. Следя за тем, чтобы лошадь не задела торчащие острые ветки, он вдруг краем глаза уловил впереди движение – судорожный рывок, нарушивший мерную поступь идущих впереди коней. Вскинул глаза – и успел увидеть, как едущий прямо перед ним Пламен со стрелой в груди валится с седла на снег. А над опустевшим седлом видно, как мчится вперед испуганная лошадь Велчо – тело всадника волочится за ней, застрявшее в стремени. Оброненные по пути капли крови резали глаз на белом снегу…

В один миг Васил успел ухватить все это быстрым взглядом, схватился за повод, пытаясь сдвинуть коня с тропы, – и тут же в бедро ему вонзилась стрела. Сквозь шум ветра он различил крики позади. Обернувшись, увидел, что еще двое его спутников падают с седел; кто-то кричал, но кто-то не подал голоса и молча ткнулся лицом в жесткую снеговую колею. Не обращая внимания на боль, Васил завертелся, пытаясь оценить обстановку и понять, где враги и в какой стороне искать спасения. Но едва успел он заметить шевеление в ветвях и за стволами ив на берегу, как в грудь его коня тоже вонзилась стрела.

Конь завалился на бок, и Васил упал на снег вместе с ним – стрела в бедре не позволила спрыгнуть. Он сумел уберечь ногу, чтобы не оказаться придавленным конской тушей, и откатился чуть в сторону. Ветви поваленной ивы могли дать ему хоть какую-то защиту от стрел. Позади кричал Явор, звал его – кажется, единственный, кто остался жив, кроме самого Васила.

Опираясь на ствол ивы, Васил приподнялся, пытаясь оглядеться. И увидел, как спереди по льду к нему бегут трое – с топорами и щитами в руках. Повернул голову – сзади приближались еще пятеро, за ивами мелькали новые фигуры. На нападавших были кожухи мехом наружу, на головах шлемы, лица прикрыты звериными личинами: такими пользуются на зимних праздниках, а еще в них ходят лесные воины – бойники. Либо просто грабители, кои встречаются близ торговых путей и нападают на небольшие отряды торговых людей.

Но что им понадобилось от болгар, не везущих никаких товаров? Кони?

Но эта надежда продержалась недолго – лишь пока Васил не увидел в руке одного меч с бронзовым навершием. У грабителей или бойников таких не бывает. Как и шлемов.

Когда нападавшим оставалось до него шагов десять, Васил выхватил из-за пазухи нож и полоснул себя по горлу. Когда подбежавшие остановились над ним, он уже лежал, уткнувшись лицом в снег, и под его головой дымилась ярко-красная лужица…

* * *

 
Пораздайся, народ,
Расступися, народ,
Красна девица идет;
Не одна она идет —
Красу девичью несет.
 

Честонегова дочь Житислава внесла в Олегову гридницу молоденькую елочку, всю в цветных лентах. Под пение девушек Житислава кружилась и приплясывала, будто пляшет сама елочка. Дойдя до очага, девушка остановилась, и к ней подошел Мистина.

– Вот, сватушки, – он обернулся к древлянам. После угощения те уже сняли кожухи и чинно сидели в ряд по старшинству на жениховой скамье. – Вот вам краса наша, честная, без обману. Извольте дарами пожаловать!

Сваты стали выносить подарки: тонкие холсты, рушники, сорочки бобра и куницы – выкуп за невесту. Величко с гордостью выложил платье греческого шелка – из своей доли добычи – и был встречен уважительным гулом. Стоя перед очагом, в ответ на подношения Житислава важно кланялась вместе с елочкой.

– Довольно ли? – спрашивал каждый сват.

Елочка качала ветвями – не довольно.

– Невеста наша не простая, – приговаривал Мистина, – родом знатна, красотой красна. Еще давайте.

И лишь когда весь пол возле елочки не оказался покрыт дарами, Мистина согласился, что выкуп достаточный, и Эльга махнула платком сестре, чтобы вели невесту.

 
Вы, подруженьки, вы, голубушки,
Схороните меня, девушку:
Понаехали губители,
Погубить мою головушку,
Понарушить красу девичью… —
 

пели боярские дочери, пока Ута и Ростислава под руки вели в гридницу невесту, с головы до ног укрытую белым покрывалом. Только сейчас Эльга вдруг обратила внимание, что Предслава, в которой она так долго видела девочку, уже переросла Уту и почти догнала свою тетку Ростиславу – как и брат ее Олег Предславич, бывшую выше среднего роста. Ей уже четырнадцать, и она совсем взрослая – дочь Олега и Мальфрид, три с половиной года назад покинутая здесь родителями именно ради этого брака. И уже более двух лет как мать ее умерла на чужой стороне, так и не увидев свою дочь невестой, а Олег Предславич, торговые люди рассказывают, уже взял новую знатную жену.

Казалось, лишь на днях двенадцатилетняя Предслава, красная от смущения, принесла княгине свою сорочку и показала кровавое пятно. И вот она покидает дом. Самой Эльге было на год больше, когда она вышла за Ингвара. И ей полагались бы такие же пышные проводы – с набитой гостями избой, с нарядными сватами, с пением подруг, с деревцем-красотой, дарами, угощением… Но этого не было. Ее увел из дома волхв-оборотень, Князь-Медведь, а из колдовской чащи унес на плече Мистина.

Невольно Эльга бросила взгляд на Свенельдича – на его лице уже отражалось утомление от выпитого со сватами хмельного меда, но он дружелюбно улыбался, и улыбка освещала его лицо, делая таким красивым, что у Эльги и сейчас перехватывало дух. За два года шрам на левой скуле побледнел и теперь был бы похож на морщинку возле глаза, если бы не шел им поперек. В синем кафтане с серебряными пуговками до пояса, с отделкой красноватого шелка на груди, с часто нашитыми полосками синей шелковой тесьмы с узорами серебряной нити, с серебряной гривной на шее и витыми золотыми обручьями на запястьях, рослый, источающий победительную уверенность, он был воплощением силы и богатства того русского Киева, с которым древляне ныне заключали родственный союз. Пожалуй, более ярким воплощением, чем мог бы быть сам Ингвар, не без печали признала про себя Эльга.

За эти два года сила и влияние Свенельдича среди руси только увеличились. На время зимних выездов Ингвара ему не оставалось здесь соперников. Он держал в руках все дела – и дружинные, и городские. Даже Эльге всякий день приходилось напоминать себе, что она – княгиня, а Свенельдич – ее воевода. При своей веселой и дружелюбной повадке он каким-то образом подчинял одним своим присутствием. Не подавлял, не наполнял сердце тяжестью, но главенствовал, и самой Эльге было трудно выйти из ощущения его главенства, а своей подчиненности. Мистина был очень умен и по-прежнему считал благо державы важнее своего собственного, и Эльга редко находила повод спорить с его решениями. Но всякий раз заставляла себя обдумывать каждое дело, не соглашаясь с предложениями Мистины только потому, что это предложил он.

«Тебе я не враг», – сказал он ей когда-то, целуя кончики пальцев и прикасаясь к рукояти скрамасакса на поясе. Клятву на оружии он, сын воинского рода, не переступит никогда – в это Эльга твердо верила. И была ему благодарна за тот давний зимний день – уже три года назад, – потому что иначе ей пришлось бы его опасаться. Наверное, лучше всех на свете она знала, какая железная, безжалостная душа скрывается за этими лучезарными улыбками и как мало для Мистины значит человеческая жизнь – если это не жизнь одного из тех очень немногих людей, кем он по-настоящему дорожил.

Тем временем бойкая Житислава, поставив елочку возле невесты, от ее имени прощалась с очагом – самой Предславе сейчас не полагалось подавать голос. Вот Мистина подвел Предславу к скамье и усадил возле Маломира.

 
Ты – изменная изменщица,
Ты – лихая переменщица,
Изменила ты роду племени,
Отцу с матерью родимыем,
Всем подруженькам-голубушкам! —
 

пели дочери Честонега, Себенега, Острогляда.

Эльга видела, как клонится голова невесты под плотным белым шелком и вздрагивают плечи. Плакать Предславе было можно, и плакала она не по обряду. Всякой невесте страшно уходить из своего рода в чужой, и тем более страшно деве русского рода идти во враждебный древлянский. Сколько ни говори о мире и любви над хмельной чарой – никто в Коростене не станет любить ее. От больших бед молодуху защитит Свенельд – но никакой воевода не заслонит ее от ежедневно жалящих стрел нелюбви, от злобы свекрови и прочей жениховой родни. Не сидеть ей больше среди подружек в избе Уты, где все годами делили с ней судьбу. Завтра же увезут девушку в чужие люди, и даже родные мать с отцом не обнимут ее на прощание…

Вдруг что-то будто толкнуло Эльгу: она перевела взгляд с Предславы на Мистину. Слегка переменившись в лице, он смотрел на дверь. Эльга проследила за его взглядом, но не увидела ничего особенного. Там стоял лишь Альв – сотский Мистининой дружины и кормчий его лодьи, знакомый Эльге с того самого дня в лесу, когда погиб Князь-Медведь. Вид у Альва был такой, будто он только что с дороги. Очень может быть, что Мистина посылал его с оружниками за каким-то делом – не только же проводы Предславы к жениху его заботили. Однако не случилось ли чего – если Альв заявился на провожание невесты, зная, что прямо сейчас воеводе не до него.

Но тут Мистина отвернулся и вновь поглядел на Маломира. С самым важным видом тот встал, выпрямился и расправил плечи. Взял Предславу за руку сквозь покрывало – вести за стол. Для Олеговой дочери пришла пора последнего пира в Киеве – теперь она принадлежит древлянскому роду и завтра на заре уедет отсюда.

* * *

Только уже в темноте, когда чинный обряд перешел в гулянку и иные гости храпели под столом, залитым липкими лужами меда и пива, Мистина вышел во двор. Даже кожух не набросил на кафтан – ему было жарко и хотелось окунуть голову в снег. Альв, просидевший это время среди старших оружников и гридей княгини, последовал за ним, хотя Мистина на него и не взглянул.

Поварня была еще открыта – под присмотром Беляницы служанки дожаривали рыбу и относили на столы последние на сегодня корыта и блюда с угощениями. Мистина заглянул в пустой угол, откуда уже убрали котлы с похлебками, и прошел туда. Горел только дальний очаг, и здесь было почти темно. Свенельдич тяжело опустился на скамью. Челядь покосилась на него, но промолчала, не отрываясь от своих дел: воевода здесь делает что хочет. Всем было ясно, как он устал от своих обязанностей на пиру и как хочет остудить голову в тишине. Его сотский, что тоже понятно, прошел вслед за господином. Мистина устало кивнул ему на скамью возле себя и поморщился: не стой бдыном.

– Шесть трупов их, – чуть слышным шепотом доложил Альв почти в ухо воеводе. – Спустили под лед. Четверо стрелами, одного добили, старший себе горло перерезал.

– Четверых взяли?

– Нет. Казни меня: ушли они.

– Что? – Мистина повернулся к нему, хмурясь сквозь подступавшую головную боль: обильные возлияния хмельного меда даром не проходят никому.

– С ночлега перед тем ушли. На реке шестеро всего и было. Мы потом пошли по обратному следу, нашли, где ночевали они – в лесу, и оттуда другой след тянется.

– Пошли по нему?

– Я десяток с Брюханом там оставил, но как ехали назад – снег шел весь день.

Мистина помолчал, глядя в бревенчатую стену. Потом вновь слегка повернул голову к Альву:

– Ну? Порты и поклажа их где?

– На дворе у нас. Я бегло просмотрел – ничего такого. Грамоты обе привез – и дорожную, и письмо к царю, обе у старшего были за пазухой.

– Постой, – вдруг вспомнил Мистина и повернулся к нему целиком, – ты сказал, старший горло перерезал? Сам?

– Да я б не стал, – коротко сказал Альв, и Мистина поверил: этот не стал бы. Имея приказ доставить Васила живым, Альв выполнил бы его, если бы это было возможно. – Стреляли в ногу. Попали. Он с коня кувыркнулся, за ствол заполз. Мы пошли его взять – а подошли, он лежит, из горла кровь течет. Правда, и крови было мало, и порез неглубокий. Кожу распорол, до яремной жилы не достал.

– Перевязали?

– Пробовали, да еще пока делали – вижу, он мертвый.

– Как так? – Мистина пристально взглянул ему в глаза, пытаясь понять, о чем хирдман не решается говорить.

– Да вот, – Альв коротким движением, пользуясь тем, что воевода сидит между ним и челядью в том конце поварни, показал из-за пазухи кожуха костную рукоять ножа с резным греческим узором и тут же спрятал обратно. – В ноже все дело. Мы, когда тела спустили, пожитки собрали, с Днепра отъехали, сели перекусить… Ждан взял нож этот поглядеть, кусок сала отрезал… в рот положил, стал жевать… и умер.