Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 20 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Ох уж эта «святая Мама»! Наблюдались даже колебания в роде: некоторые писали «у святой Мамы» (и даже «святой Маммы»!). Мы не станем корить за фактические ошибки писателей досетевой поры, когда для установления какого-то мелкого факта, особенно из зарубежной жизни, можно было месяц просидеть в библиотеке, и то без гарантии успеха. Все в том же договоре Игоря с греками четко указано место постоя: «да витають у святаго Мамы» (в переводе вставлено «в церкви святого Мамонта», «да не имуть волости зимовати у святаго Мамы», «И аще ускочить челядинъ от Руси… и от святаго Мамы…». Понятно не очень – почему местом постоя купеческого обоза (а то и возможным местом зимовки) указана церковь? С каких пор церкви используются в качестве гостиниц?
Писатели советской поры, вооруженные знаниями о том, что странноприимные дома бывали при монастырях, сделали вывод, что Святой Мама – это монастырь (на это же указал в примечаниях и Татищев). Вот как описывает это Семен Скляренко в романе «Святослав»:
«Вскоре все они собрались в ее келье. Там горели две свечи, освещая убогую монастырскую обстановку: стол, несколько лавок, серые каменные стены, узкие оконца, через которые долетал шум ветра и стон разбушевавшегося залива.
Княгиня успела переодеться и была в своей обычной одежде, с темной повязкой на голове, и это еще больше подчеркивало ее бледное, утомленное лицо, пересохшие губы».
Внешность княгини в этом отрывке идеально соответствует «убогой монастырской обстановке» – как будто она уже и постриг приняла. Становится жаль старую женщину, вынужденную на чужбине месяцами жить среди голых стен кельи, которая с тем же успехом могла служить тюремной камерой. Никаких монахов и прочих священнослужителей в этом «подворье монастыря» нет и не упоминается, туда свободно заходят люди обоего пола, въезжают с грохотом грузовые телеги… Странный какой-то монастырь, даже непонятно, мужской или женский.
В действительности с постоем дело обстояло так. В VI веке на берегу залива Золотой Рог (он же Хрисокерас, или просто Керас, по-гречески и Суд по-русски) на месте часовни либо храма был основан монастырь Святого Маманта. Святой Мамант Кесарийский – мученик III века, отличавшийся хорошими отношениями с дикими зверями. От монастыря получил название пригород Константинополя, находящийся в двух км от тогдашнего города. В этом пригороде в V веке была воздвигнута роскошная императорская загородная резиденция, с собственным ипподромом и гаванью. Дворец этот горел, потом опять восстанавливался; в IX веке в нем почти постоянно жил император Михаил III, здесь он и был убит, после чего власть перешла к Василию Македонянину, деду Константина Багрянородного. В окрестностях дворца находилось подворье для русских купцов. Есть предположение, что там располагались казармы русско-варяжского корпуса (части иностранных этерий). Летом наемники ходили воевать, а на освободившееся место вселялись купцы; к осени, когда войска возвращались, купцы освобождали помещение. Вот это-то и называлось «витать у святого Мамы». И если купцы и отроки могли размещаться в казармах, то саму княгиню с ближайшим окружением вполне могли поселить и во дворце поблизости. Сам размер делегации тоже наводит на эту мысль: полторы тысячи человек ни в какой монастырь не поместятся. Казармы для отроков плюс дворец для высших – уже реальный вариант размещения. Случай того стоил, а квартирный вопрос императоров не мучил: только в Константинополе и ближайших окрестностях у них резиденций имелось около десятка. Так что, я думаю, маяться три месяца в ладье или в келье, похожей на узилище, у нашей героини не было нужды. А поскольку предместье Маманта находилось на берегу Суда, то и, проживая там, формально она «стояла на Суду». Очень жаль, что до нашего времени от квартала тех времен не сохранилось вообще ничего.
И дал ей наставления…Теперь подумаем, почему она, хоть и неплохи условиях, так долго ждала первой встречи с императором: до 9 сентября, хотя прибыть должна была в начале июня. В этом видят, с одной стороны, пренебрежение императора к гостье, а с другой – причину ее недовольства визитом. Так ли это?
Знаменитый исследователь Ф. И.Успенский в своем труде «История Византийской империи» отмечает факт: посещение Ольги обозначено на греческом языке выражением, имеющим смысл «нашествие с враждебной целью» или «военный поход». Если корабли Ольги в заливе были приняты за очередное нашествие русов (зрелище почти привычное), то неудивительно, что им пришлось постоять там «до выяснения». Непонятно только, почему императорский флот, который базировался в Константинополе (гавань военных кораблей – прямо у входа в Суд), в таком случае не вышел навстречу. Могла бы состояться эпическая битва и дать материал для еще одного яркого предания… Опять все на сарацин ушли? Как всегда…
Но скорее, это выражение они употребили просто по привычке, поскольку такие вещи, как международные посольства, не делались врасплох. У византийцев на этот счет был разработан порядок: церемония приема иностранного посольства начиналась сразу, как только оно достигало границ Византии. Уже там его встречали представители императора с подарками, и такие же встречи повторялись во всех городах по пути до столицы.
Если этот порядок соблюдался и в случае с Ольгой, стало быть, царская делегация должна была ее встретить в первых греческих владениях: как минимум на границе с Болгарией, а то и вовсе в устье Днепра, где начиналась подчиненная Византии «Корсуньская страна». И если все шло установленным путем, то задерживать ее для долгого стояния в Золотом Роге не было причин. Может быть, она не предупредила? Но в дипломатических отношениях с греками русы состояли уже полвека, а то и больше. Каждый год ездили купцы: с золотыми и серебряными печатями, с грамотами и дарами. И если бы Ольга пошла на такое вопиющее нарушение протокола, как визит без предупреждения, то она была бы не «мудрейшая из всех человек», как ее обозначает летопись, а совсем наоборот… Тогда и обижаться было бы не на что: сами виноваты.
Так что, вероятно, о ее визите знали заранее и все шло как положено. А. Н. Сахаров высказывал мнение, что в эти два месяца «шли напряженные переговоры по поводу церемониала приема русской княгини», вырабатывались и согласовывались все мелочи, которые, с одной стороны, обозначили бы расстояние между «Христом среди апостолов» и «архонтиссой руссов», а с другой, отразили бы исключительное, высшее положение этой гостьи по сравнению со всеми другими.
Этой идее несколько противоречит вот какое соображение. Г. Г. Литаврин в своей монографии «Византия, Болгария, Древняя Русь», тщательно прорабатывая всю фактическую сторону визита Ольги во дворец, показывает, что состав ее огромной свиты был отражением состава царских придворных, присутствовавших с греческой стороны. На пиру у императора 9 сентября сановники-мужчины, как и их жены на обеде у императриц, были разделены на семь разрядов; но и 111 русских, пришедших с княгиней Ольгой, тоже были разделены на семь разрядов, и это видно из различия выданных им денежных сумм. «На приеме у императриц присутствовали жены сановников – и княгиня привела жен своих вельмож: этого требовал церемониал»[73]73
Стр.196.
[Закрыть]. Это подталкивает к выводу, что порядок приема был согласован заранее. Иначе где Ольга взяла бы «жен своих сановников», да еще и точно в требуемом по дворцовому протоколу количестве, если бы не знала заранее, что именно таких женщин и именно столько надо взять с собой в Царьград? Даже для мужчин заморские путешествия тогда не были в обычае, а уж для женщин и подавно. Чтобы княгинибоярыни на полгода (а то и больше) оставили дом, детей и хозяйство, пустились в дорогу, для женщины еще более тяжелую, рискуя утонуть, попасть в плен к печенегам, простудиться на морском ветру и умереть – нужны были очень весомые причины. Необходимость для княгини подтвердить перед императором свой высокий статус – причина достойная, но порядок этого подтверждения нужно было знать заранее, чтобы на полгода-год выдернуть из дома, по мнению Литаврина, шесть жен шести верховных представителей шести русских городов.
И тем не менее по приезде русской делегации пришлось обождать. Причина ожидания могла быть самая банальная: «записаться на прием» раньше не вышло, ибо император был человек весьма занятой. У него было много обязанностей по управлению государством, присутствию на церковных церемониях, приемах послов и так далее. В три часа дня он заканчивал с государственными делами, удалялся во внутренние покои и там предавался ученым занятиям. Выглядит правдоподобным, что «свободное окно» для приема вновь прибывших могло найтись лишь три месяца спустя.
Но есть еще одно соображение, и оно связано с крещением Ольги. Видный исследователь А. В. Назаренко в своей большой статье «Мудрейши всех человек: крещение княгини Ольги» приводит догадку, что если княгиня приняла крещение еще до своего приема во дворце, то это могло произойти 8 сентября, в праздник Рождества Богоматери. И эта догадка позволяет нам предложить еще одно объяснение задержки. Как известно, крещению взрослых людей должно предшествовать оглашение – ознакомление с христианскими догматами и правилами. Есть современные рекомендации православной церкви о том, что оглашение должно состоять из двенадцати бесед. ПВЛ пишет:
«И дал ей наставления о церковном уставе, и о молитве, и о посте, и о милостыне, и о соблюдении чистоты телесной».
В «Житии великой княгини Ольги» («Степенная книга царского родословия») указано, что патриарх (там это отнесено ко времени после крещения) беседовал с ней. Перечисление предметов – о Ветхом и Новом завете, о втором пришествии, о посте, молитве, добродетельной жизни и так далее – образует блок вопросов, которого вполне хватит на двенадцать встреч. Разумеется, это нельзя считать подлинным свидетельством общения Ольги с патриархом, но эти темы бесед с новообращенными за тысячу лет не изменились. Допустим, патриарх, тоже человек занятой, мог уделить княгине время один раз в неделю. Получается двенадцать недель. То есть примерно два с половиной месяца. Если, прибыв в Константинополь в начале-середине июня, Ольга сразу заявила патриарху о своих намерениях, то эти беседы как раз и заняли бы двенадцать недель до Рождества Богородицы – 8 сентября. А 9 сентября – ее прием у императора, и эта дата уже не гадательная, а совершенно точная, записанная.
А мог бы император принять Ольгу еще до крещения? Допустим, мог бы, но это было не в ее интересах. Крестившись и получив в качестве крестного отца самого императора, Ольга стала считаться членом идеального «семейства государей» во главе с византийским василевсом. Что и подчеркивалось тем, что она поздоровалась с императором всего лишь кивком головы, была принята в частных покоях императрицы, на встречах с ней присутствовали дети обоих императоров и Ольга сидела за одним столом с членами императорской семьи. Для язычницы такие почетные отличия были бы невозможны, поэтому в ее интересах было дождаться крещения.
Таким образом, задержка приема может быть объяснена не только необидным, но и почетным для Ольги образом. Константинопольский двор удостоил ее наивысшей чести, какой мог. Больше было бы лишь и впрямь пригласить ее «царствовать с нами».
Где именно в Константинополе могло состояться ее крещение? Традиционно принято думать, что если Ольга крестилась в Царьграде, то именно в Святой Софии. Кажется, что для столь важного дела надо выбрать самый большой храм державы.
«…Ольга же сумела привезти из Киева лишь большое золотое блюдо, отделанное диамантами, которое намеревалась пожертвовать в храм Святой Софии. После согласия императора крестить ее в Царьграде она захотела, чтобы крещение состоялось в первом храме державы. Потому и вклад она думала сделать в Святую Софию…» (А.Антонов, роман «Княгиня Ольга»)
Но при чуть более близком знакомстве с тогдашними достопримечательностями возникает немало даже более соблазнительных возможностей. Ведь Великая Церковь в Великом Городе была далеко не единственной. Константинополь тех времен представлял собой уникальное «хранилище» христианских реликвий, связанных с Богоматерью, апостолами и так далее; в частности, там имелись корзины с остатками хлебов Нагорной проповеди и топор, которым Ной строил свой ковчег.
Итак, если Ольга крестилась через 12 недель после своего прибытия и перед приемом 9 сентября, то это могло произойти 8 сентября. Это – праздник Рождества Богородицы. Логично было выбрать какой-то богородичный храм. Я сначала думала на дворцовую церковь Богоматери Фаросской, где уже более десяти лет хранился Спас Нерукотворный (подлинный рушник с отпечатком Христова лика) и множество других потрясающих воображение реликвий. Но потом выяснила, что три раза в год, на богородичные праздники, император посещал храм Богоматери Халкопратийской (в центре Константинополя), где хранился пояс Богородицы (этот храм со Святой Софией имел единый причт, и кстати, в Святой София «из-за недостатка финансирования» служили не каждый день). Тогда выбор места для крещения Ольги становится очевиден: на Рождество Богородицы – в храме Богоматери, где хранится одна из величайших реликвий и куда император, крестный отец Ольги, все равно должен прибыть. Наверное, в честь такого события архонтиссе росов показали этот пояс – сотканный из верблюжьей шерсти руками самой Богоматери; одна из императриц впоследствии украсила его золотой вышивкой в благодарность за исцеление. Наверное, такое материальное свидетельство того, чему ее двенадцать недель учили, должно было произвести на княгиню глубокое впечатление…
По случаю прибытия Русской княгини Ольги…Мы дошли до, в определенном смысле, кульминации биографии Ольги как исторической личности – в отличие от героинь мифа и житий, у которых «звездные часы» были другими. «Девятого сентября, в среду состоялся прием, во всем сходный с вышеописанными…» – начертал Константин Багрянородный в трактате «О церемониях», начиная единственный аутентичный документ, касающийся реальной Ольги; документ, созданный человеком, который знал ее лично. Не подозревая о том, какое значение приобретет сей документ для будущей тысячелетней империи, Константин поведал нам, с одной стороны, довольно много, а с другой – огорчительно мало. Если бы он рассказал хоть что-нибудь о самой Ольге! Как она выглядела? Как была одета? На каком языке общалась со своими приближенными? Сколько ей было лет? Какое впечатление она на него произвела как человек – ведь он имел возможность хорошо ее рассмотреть? Кто был с ней наиболее близок из ее спутников? О чем, собственно, она «желала» поговорить с ним и его семьей? Как объясняла причину своей удивительной поездки? Сделай он это, мы сейчас знали бы о реальной Ольге гораздо больше и были бы обречены строить гораздо меньше догадок. У нас была бы хоть какая-то «историческая Ольга», и Ольга литературная не смогла бы заслонить ее целиком и полностью, как это, увы, случилось.
Но Константин заботился не о наших, а о своих интересах и написал только то, что могло в будущем пригодится его сыну: порядок приема «игемона» женского пола, если вдруг сыщется еще одна такая путешественница. Примерно на двух страницах он расписал все передвижения Ольги и ее свиты по дворцу и встречи с царствующей семьей.
«Девятого сентября, в среду состоялся прием, во всем сходный с вышеописанными, по случаю прибытия Русской княгини Ольги. Княгиня вошла со своими родственницами княгинями и избраннейшими прислужницами, причем она шла впереди всех других женщин, а они в порядке следовали одна за другою; она остановилась на том месте, где логофет обычно предлагал вопросы. Позади ее вошли апокрисиарии Русских князей и торговые люди и стали внизу у завес; последующее совершилось подобно вышеописанному приему…»
Приводить этот текст целиком ни к чему, он производит довольно путаное впечатление и каждая строчка требует примечаний: что такое онопод и Золотая рука, Дафна и портик Августея? Кувуклий, препозит и остиарии? В нем описывается, куда откуда княгиня перешла, где посидела, куда ее провели потом… И все же, при всей своей протокольной плоскости, этот текст волнует. Мы уже видели, среди какого моря догадок, домыслов, косвенных сведений и просто литературных фантазий приходится отыскивать золотых рыбешек истинных фактов. На этом фоне даже упоминания, что «она шла впереди всех других женщин» или «затем она вышла и села в Скилах», кажутся драгоценными – это и есть истинные факты ее жизни, она действительно сделала все это. Как будто мрак тысячелетней бездны прорезал единственный луч и позволил нам один раз увидеть в ее глубине настоящую княгиню Ольгу, реальную Ольгу, а не привычную нам героиню мифа. Даже не увидеть – услышать звук ее шагов по мраморным плитам «священного дворца»…
В целом в этот день, 9 сентября в среду, состоялось пять мероприятий с участием членов императорской семьи – всех до последнего младенца, столько их было на тот момент, – посвященных только Ольге и ее людям!
1. Прием Ольги императором Константином в Магнавре.
2. Прием Ольги императрицей Еленой (женой Константина) и ее невесткой Феофано (женой Романа, сына и соправителя Константина) в зале Юстиниана.
3. Прием Ольги частным образом во внутренних покоях Елены, где присутствовала императорская чета и их дочери.
4. Торжественный обед для Ольги в присутствии Елены и Феофано.
5. Десерт (в другом зале), где Ольга сидела за одним столом (золотым!) с Константином, Романом и детьми последнего.
И это при том, что обычно посольства принимались по два-три за один раз.
Магнавра – одна из самых роскошных частей дворца, где проходили приемы наиболее знатных и важных иностранных гостей. Большой дворец византийских императоров – Мега Палатион – представлял собой целый дворцовый комплекс, занимавший огромную площадь. Его начал строить Константин Великий в первой половине IV века; в последующие 900 лет дворец постоянно расширялся и перестраивался и как раз в Х веке достиг наибольшей величины. Имел форму неправильного семиугольника; дворец Вуколеон и городские морские стены, смотревшие на Мраморное море, в итоге стали частью дворцовых стен, которыми был обнесен весь огромный комплекс. В целом Большой Дворец представлял собой городской квартал за собственными стенами с башнями, включавший в себя семнадцать отдельных дворцов, десятки церквей и часовен, сады, искусственные водоемы и цистерны, казармы, четыре тюрьмы, не говоря уж о многочисленных хозяйственных и ремесленных помещениях на первом этаже. Первоначально к дворцу примыкало здание, называемое банями Зевксиппа; когда-то там и правда были бани, потом помещения коммерческого характера, и в итоге там разместились царские шелкоткацкие мастерские, называемые гинекеями – в них производили самые дорогие узорные шелка, с основой пяти разных цветов, которые шли на роскошные придворные одеяния и подносились в качестве дипломатических даров. В дворцовый комплекс входил Фарос – городской маяк, бывший конечной точкой светового телеграфа (по нему передавали с востока сообщения о появлении сарацин). Сооружения были соединены крытыми переходами и окружены портиками. В них имелись водопровод и канализация.
Дворец имел три этажа, причем второй этаж, где находились парадные помещения, равнялся по высоте городским стенам, а третий возвышался над ними. Славились роскошью его приемные и столовые залы (триклины); в Триклине Лож гости ели полулежа, как в античные времена, хотя в целом от этой привычки ромеи давно отказались. «Священный дворец» (главная часть комплекса) был снаружи построен из красного кирпича, перемежаемого слоями светлого мрамора; белесоватым мрамором были отделаны перехода, колонны и прочие архитектурные украшения. Крыши многих зданий были крыты свинцом и даже золоченой бронзой. Все помещения были богато отделаны мозаиками, фресками, мрамором разных цветов, драгоценными металлами, украшены статуями и занавесями. В садах и дворах били фонтаны…
Из всего этого до нашего времени сохранилось немного: дворец Вуколеон, смотрящий на Пропонтиду, и часть городских стен. На месте дворца Магнавра, где император принимал самые важные посольства, дабы сразить их невероятной роскошью и чудесами, сейчас стоит отель. Под ним при строительстве были обнаружены подземные помещения, которые так и остались неисследованными. Остатки других помещений дворца можно увидеть, как говорят, в подвалах современных стамбульских магазинов (с позволения хозяев), причем размером эти остатки – до шести залов, составлявшие когда-то коридор дворца.
Но княгиня Ольга застала Большой Дворец в эпоху его расцвета. Честно говоря, мне даже трудно представить, какие впечатление вот это все должно было производить на русов, у себя дома не видевших ничего даже отдаленно похожего. Отчасти их могло подготовить путешествие через Болгарию, где уже какое-то время велось каменное строительство византийского стиля, но в целом, я думаю, долгое ожидание приема сыграло Ольге на руку, дав время осмотреться и привыкнуть ко всем этим чудесам. Иначе она и ее спутники чувствовали бы себя в Большом Дворце, как житель российской глубинки, вдруг заброшенный в современный Токио – будто на другую планету. Говоря по-современному, у них у всех, кроме купцов, уже это видевших, должен был случиться культурный шок.
За день первого приема Ольга повидала Магнавру, где трон Соломона, стоявший на постаменте зеленого мрамора, поднимался как бы волшебным образом под потолок, а потом спускался; у ступеней трона бронзовые позолоченные львы шевелились и рычали, а золотые птицы на ветвях золотого платана дерева двигались и пели. Колонны зала были покрыты листовым золотом, весь он был богато украшен драгоценными металлами, мозаиками, витражами, мрамором редких пород. Как должны были себя там чувствовать люди, привыкшие к «градам», по размерам меньше одного этого зала!
Княгиня видела множество внутренних помещений и переходов, портик Августея – внутренний двор, обрамленный колоннадой; триклин Юстиниана, где на возвышении, покрытом багряными «царскими» шелками стоял трон для царицы Елены и золотое кресло для ее невестки Феофано; за занавесами играли два серебряные органа и духовые инструменты. Во время обеда певчие из Святой Софии исполняли царские славословия, обедающих развлекали мимы и акробаты. Десерт княгиня кушала, сидя за золотым столом, уставленным золотой посудой с драгоценными камнями и эмалью.
Несмотря на проявленное присутствие духа, можно предположить, что все это время она чувствовала себя скорее на небе, чем на земле. Даже на современного человека все это произвело бы сильное впечатление, а русы Х века, родившиеся и выросшие в полутемных деревянных срубах, отапливаемых печкой по-черному, украшенных, самое большее, довольно простой резьбой (для примера можно посмотреть откопанные в Новгороде элементы деревянного декора) должны были онеметь среди дворцовых интерьеров с их пестрыми разноцветными мраморами, каменной резьбой, многоцветной росписью. Сам подбор мраморных плит с разным рисунком камня создавал изумительные визуальные эффекты, а от сочетания резьбы, росписи, позолоты, скульптуры и узорных шелковых занавесей должно было захватывать дух. Наши «княгини-родственницы» и прочие «апокрисиарии» (то есть послы) просто не имели в своем культурном багаже ничего, с чем эти виды можно было бы сравнить (кроме тех, кто уже видел это в 944 году, если таковые в составе делегации имелись). Это были вещи, которым не находилось места в их воображении. Мы бы могли понять их, попади мы вдруг на другую планету, наполненную явлениями, для которых в нашем языке просто нет слов. Чего стоила в их глазах одна только колонна Юстиниана, стоявшая на площади между Святой Софией и Большим дворцом – высотой 50 (либо даже 70) метров, два метра толщиной, на ступенчатой пятиметровой пирамиде в качестве постамента, с конной статуей императора на вершине, в четыре раза больше натурального размера. Причем конь был запечатлен в шаге, и зрителям казалось, что он движется. Все действительно красивые вещи, которые они могли видеть у себя дома, были византийского производства: посуда, украшения, ткани. И вот они попали в то Золотое царство, где все это рождалось. Прямо-таки било из земли…
По тщательным подсчетам Г.Г. Литаврина, на первом приеме 9 сентября с Ольгой пришло 112 человек (25 женщин и 87 мужчин). На втором – 105 человек (34 женщины и 70 мужчин). «…Из них, как я думаю, дважды были на приемах, считая Ольгу, 68 человек, а единожды, по-видимому, 148–150»[74]74
Литаврин, указ. соч., стр. 201.
[Закрыть].
За этот день Ольга трижды виделась с Константином и дважды имела возможность с ним переговорить. Она была допущена в личные, внутренние покои императрицы Елены, непосредственно в круг семьи. Отчасти этому способствовал ее женский пол: чужой мужчина (не евнух) в покои императрицы войти не смог бы. Но, учитывая все вот это, мне кажется странными утверждения, что-де княгиню обидело пренебрежительное отношение к ней двора. Не знаю, как цесари могли бы почтить ее больше – разве что уступить собственные троны.
