Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 101 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– Например, монахинь из монастыря Раскаяния, да? – осведомилась Агафья вполголоса, будто обращаясь к самой себе. – Они же там неделю или две прожили. Наверное, молились! – язвительно добавила она.
– А ты откуда знаешь? – Елена в негодовании обернулась к ней. – Константин! Это у тебя девушка наслушалась… Таких историй?
– Но все знают! – отважно встала на защиту Агафья, опасаясь, как бы ей не запретили эти послеобеденные занятия с отцом – единственное, что придавало смысл ее скучной жизни, состоящей из рукоделия и богослужений в знаменитой здешней церкви. – Когда Керас горел у нас под окном, – она кивнула в ту сторону, где стены дворца выходили к заливу, – как я могла не знать, что происходит? Внешние галереи закрыли, но все знают, что творится с той стороны! Когда там все горело, у нас в покоях было нечем дышать, – как я могла этого не заметить? Павлины в саду, и те кашляли! И ты хочешь, августа, чтобы я жила в монастыре, где со мной когда угодно может случиться… что угодно? Здесь, во дворце, мы хотя бы пока в безопасности! Здесь нас бережет Божья Матерь Влахернская и победные скипетры прежних василевсов!
– В монастырь Раскаяния, пока я жива, ты уж точно не попадешь! – язвительно заверила Елена.
Видя, что мать сердится, пятилетний Роман подошел и ткнулся ей в колени. Елена погладила его по блестящим черным кудрям, поцеловала в гладкий лобик – единственный сын, очень хорошенький мальчик, составлял ее отраду. Но выражение досады и сейчас не покинуло ее красивое лицо.
– Любезная моя, позволь нам закончить, – мягким голосом попросил Константин. – Воспоминания о давней дружбе услаждают душу, но, не имея возможности видеть своих друзей, я нахожу такую отраду в том, чтобы беседовать с ними хотя бы мысленно, а духовная беседа порой проливает в сердце еще большую сладость, чем телесная…
– Тогда напиши ему что-нибудь ученое! – раздраженно посоветовала Елена. – Чтобы твоя дочь, переписывая твои письма, одновременно приносила пользу и своей душе.
– Хотел бы я последовать твоему совету, но боюсь, я сам не настолько мудр…
– Клянусь головой Богоматери! – Елена закатила глаза и сделала знак няньке. – Ниса, пойдем! Посмотрим, чем заняты остальные.
Константин проводил супругу взглядом, вздохнул, вновь посмотрел в сад. Солнце клонилось к закату, сильнее начинал пахнуть жасмин.
– Тебе не темно там? – окликнул он дочь.
– Нет, я готова. – Агафья, вновь усевшись за столик мистика, имела вид тайного торжества.
– А часто писать письма препятствует нам… – вновь заговорил Константин, пытаясь сосредоточиться, – не что иное… Как застаревшая наша непросвещенность и непричастность музам. Ибо, будучи в сущности неграмотными… Совершенно не испившими из кубка муз и связанными, будто цепями, невежеством и необразованностью… Мы становимся… Становимся… Еще более неспособными писать, а в особенности – отправлять столь ученому мужу нечто по стилю несовершенное и… варварское[186]186
Письмо Константина к митрополиту Феодору подлинное, является одним из свидетельств того, что хотя бы какая-то часть русов прошла через Босфор в Мраморное море. Перевод Г. В. Литаврина. (Я немного облегчила слишком тяжеловесные царевы выражения. – Прим. автора.)
[Закрыть], – с тайным отвращением добавил он, думая о скифах-разбойниках, из-за которых эти его труды останутся, скорее всего, напрасны.
– Вар-варс-ко-е-е-е… – шепотом тянула Агафья, слегка мотая склоненной над столиком головой, будто дразнила кого-то.
* * *
Не сразу Хельги Красный понял, благодаря чему он сам и его передовая дружина остались целы и невредимы.
– Нас уберегла наша собственная доблесть и отвага! – говорил он вечером через два дня. – Наша готовность идти вперед без малейшего страха! Огнеметы стреляют только в безветренную погоду или по легкому ветру, чтобы пламя несло вперед. Но мы, идя впереди всего войска, зашли к грекам в корму, и если бы они выстрелили по нам, то попутный ветер принес бы это пламя назад на их собственные борта. Потому они и не стреляли. И поэтому мы, те, кто не побоялся первым пойти под стрелы, сейчас сидим в этом дворце, едим мясо и пьем вино в память наших погибших собратьев, кому не так повезло!
– И мне так больше нравится! – захохотал пьяный Велесень. – Чем если бы они пили по нам!
В одной руке он держал чашу с вином, а другой обхватил сидящую у него на колене молодую женщину в помятом мешковатом платье белой шерсти. Женщина заливисто хохотала, обвив тонкой рукой его потную шею, хотя не понимала из варварской речи ни слова.
Хельги и его люди имели основания гордиться собой. При столкновении с хеландиями они не поняли, что оказались недоступны для огнеметов, что ветер, дующий грекам в корму, укрывает русов, оказавшихся позади этой кормы, лучше той железной двери кузницы, которую Змей Горыныч напрасно пытался пролизать насквозь. Хельги дал приказ трубить «Вперед!», надеясь, что хеландии не решатся разорвать собственный строй, чтобы преследовать русов сразу в двух направлениях. Видя впереди дымное мерцание павших с ясного неба молний, горящие лодьи и прыгающих за борт охваченных пламенем людей Ингвара, Эймунда, Фасти, Барда, Хавстейна и других, они лишь налегли на весла и припустили вниз по проливу, к Царьграду, надеясь уйти подальше.
И им это удалось – за ними никто не гнался, и через какое-то время поворот Босфора скрыл зрелище битвы. Поднимая глаза, гребцы видели только черный дым над горами позади.
Через три-четыре роздыха, убедившись, что погони нет, Хельги отдал приказ пристать к берегу. Перевязывали раненых – не в пример огнеметам, токсобаллисты стреляли и против ветра. Хельги бегло пересчитал лодьи – вышло около двухсот. Кроме своих, при нем оказалось еще трое воевод, так или иначе искавших спасения впереди, а не позади – Ждан Косой, Негода и Миролюб.
А тем временем верховое течение понесло мимо объедки битвы…
Ни у кого не находилось слов, кроме бранных. По голубым водам залива, нежным на вид, как помятый шелк, тянулись к далекому Царьграду обгорелые остовы лодий. Все еще чадили, оставляя за собой хвост мерзкой вони – горелого дерева, каленого железа, сгоревшей плоти. Кое-где видны были обгоревшие до неузнаваемости трупы.
Иных затошнило. Хельги стоял, стиснув челюсти, судорожно сглатывал и считал. Одна… Две… Пять… Восемь… Двенадцать… Волосы шевелились от ужаса, перехватывало дыхание. Что, вот так и пройдут мимо, прямым путем в Хель, все восемьсот остальных скутаров Ингварова войска? Холод струился в жилах от мысли, что кроме них никто не спасся, не выжил…
Вниз тянуло обгоревшие щиты, разные обугленные обломки, весла…
Через какое-то время жуткий поток прекратился. Чуть опомнившись, Хельги перевел дух. До тысячи оставалось очень далеко: он насчитал не более сорока лодий. Конечно, сбился, но ненамного.
– И где остальные? – спросил здоровяк Селимир.
Родня с Ильмень-озера его теперь и не узнала бы: за год похода он похудел, загорел, обзавелся хазарским кафтаном и хазарской же шапкой с большими «ушами». Такой наряд носили многие люди Хельги, перезимовавшие с ним в Карше после похода прошлого лета, и в Ингваровом войске их прозвали «хазарами». Шапку Селимир сейчас держал в руке, то и дело вытирая блестящий от пота лоб. Лицо его раскраснелось, коротко остриженные светлые волосы стояли дыбом.
– Должно быть, назад повернули, – ответил Перезван. Голос у него дрожал, но он старался держать себя в руках.
– Кто – повернули?
– Ну, наши. Киевские. Князь.
И киевские, и князь были этим людям не такие уж и «наши». Последние годы они, собранные из разных мест, провели в дружине Хельги: захватили вместе с ним Самкрай, сражались с конницей Песаха на перевале в Таврии, потом разграбили Нижний город Сугдеи и ушли зимовать в хазарскую Каршу. Теперь они редко вспоминали, кто родом с Ильмень-озера, а кто со среднего Днепра. Даже киевляне привыкли считать своим вождем Хельги и на призыв Ингвара идти на Царьград откликнулись лишь потому, что так считал нужным он.
– А куда повернули сами греки, мне кто-нибудь скажет? – воскликнул Стейнтор Глаз, наемник. – Мы очень удачно зашли с кормы, но теперь вот я своей кормой чую, что греки уже развернулись и идут искать нас!
Все, кто его слышал, содрогнулись. Звучало очень правдоподобно.
– Скорее они пошли дальше, за той частью войска, что уцелела, – возразил Хельги. – Их ведь там куда больше, чем нас здесь. Но так или иначе, ждать нам нечего. Мы же пришли к Царьграду за добычей, правда, парни?
– Как жив Господь! – весело откликнулся жидин Синай.
– Ну так и пойдем к Царьграду! Много нас, мало – какая разница?
– Если нас мало, так нам больше достанется! – усмехнулся другой наемник, Ульвальд. – Вон там, конунг, я вижу селение, – он показал на склон холма, где среди зелени плодовых деревьев белели стены домиков, – и для взятия этого «города» у нас уж точно хватит сил! А там посмотрим, как дела пойдут!
– Стройте людей, бояре и хёвдинги! – кивнул Хельги.
Он не был безрассуден, но понимал, что выбор у него небогатый. Огненосные греческие корабли так или иначе находились между ним и выходом в море, отрезая путь назад. Впереди, через половину дневного перехода, лежал сам Царьград. Для нападения на него двух с чем-то тысяч человек явно недостаточно. Но другого пути нет, а значит, остается показать себя опасным противником и попытаться взять что получится. А заодно и подбодрить людей легкой победой – после увиденного сегодня им это необходимо.
Какое-то село и мужской монастырь они захватили еще до вечера. Не считая наемников, во всем русском войске люди Хельги имели, пожалуй, наибольший опыт захватов и грабежей, приобретенный за последний год, поэтому знали, как взяться за дело.
Монастырь оказался большой и богатый. Жило в нем сотни две монахов, а разных мастерских нашлось, как в целом городе: кожевенные, гончарные, кузня, ткацкая, швейная, плотницкая… Здания монастыря окружали обширные сады и огороды, в глубоких погребах были сложены сотни амфор с вином и оливковым маслом, бочки с разными припасами – соленой рыбой и солеными же оливками, пифосы с зерном и мукой… Для многочисленной братии замешивали тесто на хлеб при помощи вола, которого гоняли по кругу.
Но у русов не сразу нашлось время все это разглядывать. Налетев на монастырь, как тысячерукий Змей Горыныч, ворвались в церковь, где спасались монахи, и порубили с полсотни, прежде чем заметили, что никто не сопротивляется, все лишь стоят на коленях и поют что-то по-своему, закрыв глаза…
Уцелевших Хельги приказал просто выгнать за ворота (часть пришлось тащить волоком, ибо они не желали подниматься с колен, хотя приказы им отдавали на греческом языке). Под защитой крепких стен и выставленных дозоров остались ночевать. Вола порубили на мясо, но соленые оливки с непривычки мало кому понравились.
Ложась спать в самой просторной келье, Хельги был совершенно уверен, что разбудят его новостью о подходе пятитысячной царевой конницы. Тогда останется принять бой и с гордостью вступить в двери Валгаллы, пятная ее полы кровавыми следами. Но разве кто-то тут намеревался жить вечно? Избирая свой путь, воин знает, что перейти с земной тропы на небесную можно в любое мгновение. Хорошо, что останется сын, Торлейв. А сын, как говорил отец Ратей, это счастье, даже если не застанет отца в живых…
С такой матерью, как Фастрид, мальчик не пропадет. Вырастет и когда-нибудь даже поставит по отцу камень. На нем так и будет написано: «Торлейв поставил этот камень по своему отцу, Хельги. Тот сражался на Восточном пути и погиб в Грикланде…» Нет, лучше так: «Фастрид и Торлейв поставили этот камень по Хельги, своему мужу и отцу…»
Так думал Хельги, засыпая. Но к утру, когда он проснулся, все вокруг монастыря было тихо. Сияло солнце, щебетали птички. А никаких вооруженных греков близ монастыря не оказалось – ни конных, ни пеших. Десятка три монахов спали под деревьями в саду, между рядами виноградника и в грядах огорода. Своих мертвецов, выброшенных русами за ворота, они уже собрали, уложили в ряд под яблонями, привели по возможности в приличный вид, и человек пять сидело над ними, бормоча что-то.
– Похоже, братья, что боги предназначили нам с вами завоевать Царьград, – говорил Хельги, пока дружина подкреплялась хлебом и сыром из монастырских запасов и жареным мясом захваченных вчера овец. С похмелья соленые оливки, как ни странно, показались уже вкуснее, чем вчера. – Пока я не вижу, кто мог бы нам помешать. Что – будем ждать этих рохлей, что тянутся позади, как хромые жабы, или пойдем вперед и возьмем самую лучшую добычу?
Отроки заржали, услышав про хромых жаб. Хельги не был ясновидцем и не знал: жив ли Ингвар и его приближенные, что осталось от двадцатитысячного войска, где оно? Но и не собирался ломать голову над этим. После битвы в проливе его дружина выросла втрое, и теперь у него хватало сил для самостоятельных действий. Так что, возможно, все вышло к лучшему.
Так или иначе, к стенам Царьграда он подойдет первым. И что там можно взять, тоже возьмет первым. Этой чести ни Ингвар, ни Мистина, ни Тородд с Фасти и Сигватом уже не смогут у него отнять.
– И если они не успеют к тому времени, как мы возьмем свою добычу, то, пожалуй, и делиться с ними будет несправедливо, – заметил Ульвальд, хёвдинг почти полуторасотенной дружины. – Как ты думаешь, конунг?
В порядочном войске должен быть конунг. И Хельги, человек княжеского происхождения и носитель княжеского имени, вправе будет сам делить добычу, взятую без участия других князей. Это ему хотели сказать, и он понял намек.
– Я думаю, Ульва, нам надо приступать к делу, а не ждать, что подскажут сны.
– Слава Хельги конунгу! – закричал Ульвальд и его люди.
Под эти крики двухтысячная дружина покинула разоренный монастырь. В старых каменных зданиях не осталось ни утвари, хоть мало-мальски ценной, ни сосудов, ни священнических одежд, ни припасов. Вся казна переселилась на скифские лодьи, в истоптанной церкви остались лежать лишь иконы, выбитые из окладов, да рассыпанные листы пергамента от книг, что лишились дорогих переплетов. Отделяли их при помощи секиры.
Передвинувшись еще на три роздыха ближе к Царьграду, русы снова высадились и пустились по округе. Здесь наконец повстречалось войско, собранное стратигом фемы Оптиматов (на чьей земле они находились, хотя не знали об этом). Это были стратиоты – ополченцы из селян, достаточно состоятельные, чтобы приобрести (или унаследовать) лошадь и снаряжение для военной службы. Но выучкой и сплоченностью они сильно уступали тагмам – наемникам, которые круглый год проходили обучение, а не пахали землю и не давили виноград и оливки. Числом отряд уступал русам в четыре раза, равно как отвагой и готовностью сражаться. Лошади, привычные к работам по хозяйству, взбесились от страха, услышав дружный вой и грохот секир по щитам. Из-за этого всадники не смогли нанести мощный удар единым строем; русы приняли их на копья, развалили ряды и сноровисто порубили даже тех, кто пытался совладать со своей обезумевшей лошадью. Плохо выученные всадники не могли выстоять против сплоченного пешего войска с длинными копьями и ростовыми топорами. А те из русов и славян, для кого это сражение стало первым, хорошо уяснили себе, зачем воеводы гоняли их всю зиму и зачем было нужно это навязшее в ушах «Шаг! Шаг! Щиты ровней!».
Обратив уцелевших в бегство, русы остались хозяевами поля. Пленные им были не нужны, поэтому раненых добили, и до ночи собирали добычу. Все, кому не хватало снаряжения, нашли себе подходящий шлем, наручи или поножи, стеганый греческий кавадий, а то и пластинчатый панцирь или кольчугу.
Переночевали в ближнем селе, а утром двинулись дальше, вниз по проливу.
И вот… Над синей водой встал зеленый берег с частыми белыми пятнами строений, а над ним какая-то огромная округлая вершина. Слишком ровная для обычной горы.
– Это София! – Глядя вперед, Хельги едва верил глазам; от восторга пробирала дрожь. – Их главная церковь… И вон там, за стенами, – царские дворцы.
Йотуна мать! Едва владея собой, Хельги ударил кулаком по борту. Он проник туда, где прославился его дядя и тезка – Олег Вещий. Ценнейшие сокровища мира лежали впереди, за этими белыми стенами, как золотой желток яйца в каменной скорлупе. Казалось, копьем можно дотянуться. Сама синяя вода в проливе перед городом казалась какой-то особенно драгоценной, сделанной не то из шелка, не то из самоцветов. И он подошел к этому исполинскому ларцу первым – он, сын Льювини из Хейдабьюра, незнакомый со своим отцом и неведомый ему, «краснорожий ублюдок», как его зовут между собой дорогие зятья. Но они остались где-то позади – разбитые, раненые, может, и мертвые, – а он уже здесь. В Царьграде. Там, куда они так горделиво стремились.
Издали стены, опоясавшие мыс, были едва заметны и казались низкими. Но Хельги понимал, что на самом деле они ему не по зубам и искать добычу надо в более доступных местах. «Церкви и монастыри! – в два голоса твердили ему Ульвальд и Рагнвид. – Там самая добыча! Все золото, серебро, шелк и припасы уже собраны для нас в одно место, только приди и возьми».
Устье Суда оказалось перегорожено железной цепью, но этого Хельги ожидал. Кто же из руси не слышал сказание о том, как Олег Вещий преодолел эту преграду, поставив свои суда на колеса! Хельги повторять это деяние не собирался – чтобы обложить Царьград со всех сторон и подвергать долгой осаде, людей нужно в двадцать раз больше. А потому он просто высадил дружину с северной стороны Суда и двинулся вперед по суше.
Вблизи через залив стала хорошо видна высота и мощь знаменитых стен: куда там Самкраю. Кладка мощных каменных блоков, переложенных слоями красного кирпича, тянулась, будто горная гряда, пугающе ровная и гладкая. Человек десять должны были бы встать друг другу на плечи, чтобы хоть последний дотянулся до края стены. Понятно, почему отсюда десятки раз ни с чем уходили болгарские и аварские ханы, цари сарацин.
На стенах виднелись шлемы и копья городской дружины. При виде русов оттуда грянули залпы стрелометов и камнеметов. Полетели стрелы из ручных луков; разнообразные метательные снаряды густым дождем просыпались в воду. Над стеной виднелись даже ковши тех страховидных сооружений, похожих на исполинских насекомых, что льют горючую смесь или кипящую смолу. Василевсы изготовились к нешуточной осаде. Но русы приближались к стенам лишь из любопытства и удальства: подразнить греков.
Хельги отчасти ожидал, что здесь в конце пролива перед городскими стенами его встретят новые царские корабли с их смертоносным оснащением. Но напрасно: кроме торговых судов и разных лодчонок, удалось разглядеть в военной гавани лишь три-четыре крупных судна. И то они сидели в воде так низко и криво, даже издали имели столь жалкий вид, что было ясно: эти не на ходу и опасны не более, чем куча дров.
Таким образом, все воды близ Царьграда оказались во власти прорвавшихся русов. На другом берегу Суда не было сплошной застройки, но и здесь стояли монастыри, дома, усадьбы, мастерские, торговые склады. Иные оказывались пусты – хозяева со своим добром заранее перебрались в город. Но ушли не все – иные не успели, не сумели, понадеялись на хеландии Феофана или на фемные войска.
Всякое добро охапками носили к лодьям. Обчищенные дома и усадьбы поджигали, стремясь нагнать на греков как можно больше страху.
– Видать, царь-то сам на золотом столе кашляет! – смеялись русы, видя, как клубы дыма несет на высокую стену дворца в самом конце Суда.
* * *
В первый же день близ Царьграда русам выпало приключение, надолго вошедшее в дружинные предания.
Неподалеку от городских стен, по левую руку для выходящих из Боспора Фракийского, обнаружился дворец в окружении сада – среди невысоких домиков он издали бросался в глаза. Стены из чередующихся, как здесь принято, рядов красного кирпича и белого известняка, оконные косяки белого мрамора – далеко не новые, но искусной старинной работы, – большая церковь с золоченым крестом над круглым куполом. Высадившись из лодий, русы бросились к дворцу слаженным строем, под прикрытием щитов, с воем и ревом, чтобы испугать возможных защитников. Правда, как думал Хельги, под своим стягом и в окружении телохранителей приближаясь к окованным воротам, скорее всего, там никого и ничего нет. Хозяева таких богатых дворцов в случае вражеского набега уходят заранее и вывозят все имущество под присмотром собственной охраны. Тем не менее дворец мог пригодиться и сам: в его просторных помещениях найдется место для ночлега и отдыха всех двух тысяч, а за стеной можно укрыться. Только бы там не оказалось засады…
Засада там была, но совсем не такая, как Хельги ожидал. Ворота высадили без особого труда, и в это время по осаждавшим не пустили ни одной стрелы. Прорвавшись за ворота, обнаружили на широком дворе не воинов, а сотню молодых женщин, одетых в широкое платье из белой или серой некрашеной шерсти, с белыми покрывалами на головах.
– Да это тоже монастырь! – охнул Ульвальд, озираясь поверх кромки щита. – Да еще и бабский!
Меч в его руке не находил цели – во дворе не оказалось ни одного мужчины, даже безоружного. Ульвальду уже приходилось видеть монастыри во время набегов на Страну Фризов и Франкию. Обычно монахи и монахини в таких случаях с испуганными воплями разбегались и прятались по углам, забивались в свою церковь. Обезумев от ужаса, припадали к подножиям алтарей, обнимали кресты, липли к иконам, не понимая, что драгоценные позолоченные кресты и оклады нужны викингам куда больше, чем жалкие жизни их почитателей, и возле икон им скорее снесут головы, чтобы не мешались… Воздевали руки к небу, взывали к своему богу или молили захватчиков о пощаде на непонятном для варваров языке…
Но эти повели себя совершенно иначе. Десятки молодых женщин при виде русов разом заговорили и закричали, будто чайки, причем в голосах звучал скорее какой-то развязный задор, чем испуг или мольба. А пока русы беглыми взглядами отыскивали способных противостоять им, женщины с визгливым вызывающим смехом стали задирать свои мешковатые подолы.
У русов отвисали челюсти: вместо мечей, щитов и копий взгляды их падали на круглые колени, белые или смуглые бедра, плоские животы… и то, что под ними. Викингам не раз случалось забавляться и с монашками – если те оказывались достаточно молоды и годны в дело. Но даже многоопытный Ульвальд не видел такого, чтобы монахини вели себя как самые отвязные уличные потаскухи, завлекающие любителей продажных утех. Иные выделывали такие движения бедрами, что мужчин прошибал пот. Выглядело это так, будто женщины от страха лишились рассудка или во всех сразу вселились какие-то похотливые бесы. Пронзительный смех и непонятные выкрики звенели в ушах. Славянские отроки смотрели на это, вытаращив глаза и едва не роняя оружие: такого они не видели даже купальской ночью, когда девки совсем шалеют от плясок и прыжков.
– Халльвард! – заорал Хельги сквозь этот гвалт. – Где ты? Что они говорят? Эти бабы взбесились?
– Н-не хочешь позабавиться, к-красавчи-ик… – заикаясь от изумления, перевел Халльвард. – П-пойдем, говорят, со мной, я тебе на дудке сыграю…
– Чего, пес твою мать?
– Т-того! Твою мать и есть…
Угадав, кто тут главный, к ним подошла женщина постарше других – лет тридцати с лишним. Остановившись перед Хельги, она медленно подтянула подол своей далматики из тонкой шерсти до самого пояса и выставила вперед голую ногу – уже не такую упругую, как у юных дев, но белую и соблазнительно полную. Изумленный Хельги против воли не мог отвести глаз от этой ноги, а женщина усмехалась, забавляясь растерянностью скифского вождя.
– Мы, жительницы монастыря Марии Магдалины, просим тебя о милости, добрый господин! – переводил обалдевший Халльвард, а женщина тем временем задорно подмигивала Хельги. – Мы молим тебя сохранить нам жизнь, а за это обещаем тебе и всем твоим людям такие услады, о каких вы у себя в Скифии наверняка и не слыхали.
– Услады? – повторил Хельги. – Ты про что?
– Да ты понимаешь, про что я! – усмехнулась женщина. – Я-то сразу вижу опытного мужчину, который знает, как доставить удовольствие и себе, и женщине. Это сейчас я – игуменья мать Агафоника, а каких-то десять лет назад меня звали Агнула, я была самой известной флейтисткой на Месе и получала за игру целую золотую номисму… Флейты у меня тут нет… Но это не беда! – Она окинула Хельги взглядом и выразительно остановила его на определенном месте. – Ты не пожалеешь, если оставишь нас в живых. Каждая из нас когда-то зарабатывала на жизнь, ублажая таких удальцов, как вы, потому-то мы и попали в этот монастырь. Здесь найдется сотня девчонок, еще молодых и свежих, как утренние розы, а уж опытных, как сама Феодора августа! Иные здесь уже давно, но клянусь головой Святой Девы – настоящий мастер свое искусство не пропьет!
И она подмигнула.
Хельги помотал головой. В целом он понял, о чем ему толкуют, но услышанное не укладывалось в уме. Еще и потому, что эти соблазнительные речи для него произносил грубый голос заикающегося от изумления Халльварда.
Вместо битвы вышло совсем иное действо. Дружина Хельги закончила первый день под стенами Царьграда совсем не так, как ожидала, но все признавали: это превзошло все ожидания. В монастыре, основанном триста лет назад василиссой Феодорой, сейчас содержалось более трехсот бывших потаскух. Время от времени эпарх и доместик городской стражи устраивали на них облаву, и тогда в монастырь Раскаяния привозили десятки девок: из числа рыночных, уличных, портовых, даже кладбищенских. У каждой имелись свои угодья, где они ловили охотников до продажных ласк. Иной раз Вигла закрывала какой-нибудь притон, чей хозяин не сумел поладить со стражей. По большей части сюда попадали потаскухи из самых дешевых, даже рабыни либо вольноотпущенницы. Но встречались и дорогостоящие обольстительницы, обученные разным искусствам для услаждения всех чувств – пению, музыке, танцам.
Не все обитательницы монастыря были молоды и хороши собой: иные из них прожили здесь уже дольше, чем когда-то на воле. Хитрая настоятельница, Агафоника, сперва вывела встречать «гостей» самых молодых и бойких, а старух до времени попрятала. Вечером русы сели ужинать в бывшей трапезной монастыря – и в мастерских, выкинув ткацкие станы, поскольку даже во дворце две тысячи человек разместились с трудом.
– Мы будем развлекать вас пением и танцем, пока вы едите, – сказала Агафоника.
Сотни молодых мужчин, возбужденных легкими успехами и самим присутствием доступных женщин, глядели на них горящими глазами, забыв даже о еде. Одни красотки пели, а другие плясали, изгибаясь, будто змеи. Возбужденный гул зрителей почти заглушал пение. Потом танцовщицы сбросили будто бы мешавшие им платья, и гул перешел в рев. На Купалие ничего подобного не водилось: глядя, как голые девки дергают животом, отроки пришли в такое неистовство, что танцовщиц мигом растащили по углам, и на их место пришли новые.
– Для тебя, кирие, я приберегла парочку самых лучших, – говорила Хельги Агафоника, взявшаяся сама прислуживать ему за столом. – Таких, что любой патрикий за них заплатил бы сотню номисм. Акилине всего семнадцать, она у нас только с осени, а до того работала на Месе, возле книжных лавок, и постоянно слушала беседы ученых людей. Даже во времена Солона не много находилось девушек, умеющих так поддержать учтивую беседу. А Танасия была цветочницей, во всем Городе никто лучше ее не умел сплетать цветочные гирлянды. К ней присылают даже из других монастырей, когда приходит время украшать алтари на праздник. Она сама – будто влажный утренний гиацинт, ты увидишь… Их ценят даже молодые василевсы, и любая из них могла бы стать василиссой, если бы только наши августы были неженаты… Феодора, упокой Господь ее душу, сама в молодости была шлюхой, да такой, что слава о ней шла от Константинополя до Александрии. Ну а как женила на себе василевса, то заделалась такой добродетельной, что куда против нее самой… – настоятельница возвела очи, – луне на небе! Здесь в ее время был царский дворец, а она велела собрать всех девушек в Городе и перевезти сюда. Говорят, что тогда их нашлось полтыщи и что иные предпочли прыгнуть в море и утонуть, чем вести жизнь добродетельную…[187]187
Все это правда. Я не нашла сведений, как долго просуществовал монастырь Раскаяния, но основан он был именно так. (Прим. авт.)
[Закрыть]
У матери Агафоники слегка заплетался язык: за десять лет монастырской жизни она отвыкла от вина, от мужчин, от изобильной еды.
– И что – вы здесь все до одной… из этих? – недоверчиво спрашивал Хельги.
В Хейдабьюре тоже имелись женщины, в летнюю пору наплыва торговцев предлагавшие себя за серебро, и он знал, что это такое. Но что их бывает столько сразу… И таких… Поистине в Царьграде собраны все сокровища мира в немыслимом количестве!
– Да, все мы когда-то попали в силки виглы, – отвечала Агафоника. – Даже игуменьи здесь из своих же… Вот как я… А до меня была мать Филомена – она в юности не слонялась по улицам в дождь и холод, а жила в мраморном дворце и выбирала себе содержателей из магистров да патрициев! Они из кожи вон лезли, лишь бы уговорить ее на свидание, приносили ей золотые браслеты и ожерелья с вот такими измарагдами! Такие серьги с жемчугом, что василисса обмочилась бы от зависти! Она работала почти до пятидесяти лет и ни одной ночи не проводила без мужчины, если только сама не хотела. А потом по доброй воле поступила сюда и принесла такой вклад, что все ахнули! Правда, умерла лет через пять. От скуки, я думаю.
– Значит, не всех сюда притаскивают силой?
– Так и в ремесло наше не все попадают по доброй воле. Кого-то продают в притон, кто-то от голода идет на кладбище – меж могил землю спиной греть. Такие, бывает, сами сюда просятся. Тут все-таки кормят… Правда, устав у нас строгий – ведь нам положено каяться, для того нас и загоняют сюда. Иным легче угождать Иисусу, а иным подавай возлюбленных попроще… Не у каждой же хватит терпения дождаться сокровищ на небе, хочется же и на земле хорошо пожить, да, кирие? Носить красивые платья, есть вкусную еду, спать сколько захочется, а не вставать на молитву по пять раз за ночь… Словом, жить в свое удовольствие. Вот, ты меня понимаешь, я вижу! Но мы все очень почитаем Господа, ты не сомневайся!
Из подопечных Агафоники уже мало кто оставался на ногах. Девушки – иные и впрямь молодые, а иные лишь по названию, – сидели на коленях у викингов и русов, лежали на полу и находились в иных разнообразных позах, о которых – тут настоятельница сказала правду – русы и не слыхали. Молодых девок живо разобрали бояре и старшие оружники, но ради утешения отроков появились женщины постарше. Успели даже подвести глаза углем и украсить волосы и грубое монастырское платье цветами из сада. Но отроки, приведенные в исступление неразбавленным вином и зрелищем бесстыжих плясок, уже не замечали их морщин, нехватки зубов и седины в волосах под розами. Обширный дворец, изнутри отделанный серым мрамором, с потускневшими фресками на стенах и истертыми мозаичными полами, превратился в подобие огромного роскошного притона. Отовсюду доносились страстные стоны.
