Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 107 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– Может, просто по лесам таятся? – переговаривались отроки.
– По лесам мы их до зимы искать будем.
– Было б ради чего ноги топтать!
– Так не свои же – лошажьи.
Однако комки навоза, уже совсем свежего, на дороге попадались почти так же часто, а значит, беженцы со своими пожитками оставались где-то впереди. Всадники пристально осматривали местность, ожидая увидеть выложенную из тесаного камня стену, а за ней на возвышенности – черепичные крыши и купол с крестом…
Однако первым делом они не увидели, а услышали. Сам Извей разобрал какие-то странные звуки и знаком велел своей малой дружине остановиться, чтобы топот копыт по каменистой земле их не заглушал.
Всадники застыли посреди дороги; двое крайних по сторонам уже почти безотчетно продолжали скользить взглядом по ближайшим зарослям на склоне, выискивая признаки засады. Откуда-то спереди доносились размеренные удары по железу. Или не по железу… нечто подобное русы уже слышали оба раза, когда войско осаждало города…
– Это те… Копаны, – сказал Овсень – из числа пятерых, что спаслись после разгрома Буеслава.
– Кампаны[196]196
Кампана (греч.) – колокол.
[Закрыть], – поправил Извей. – А ведь правда.
– Стало быть, где-то церковь рядом!
– И город – в лесу же церкви не бывает!
Определив направление, шагом двинулись на звук. Кампаны еще некоторое время звенели, потом стихли. Однако сколько русы ни глядели по сторонам, ничего похожего на город или церковь не видели.
– Уж не колдовство ли… – пробурчал хазарин Контеяр, с подозрением относившийся ко всякому лесу.
– У нас рассказывают много баек про свадьбу троллей, – сказал Уннар, норвежец, ловкий человек, одинаково хорошо себя чувствовавший и с веслом, и в седле.
Три года перед этим походом он прожил в Хольмгарде и говорил по-славянски немногим хуже самих славян.
– Кого? – не поняли отроки.
– Тролли – это мерзкие твари, они живут в лесах, в горах и под землей.
– Лешие, что ли?
– Вроде того. Когда у троллей в горах свадьба, слышна гудьба непонятно откуда. Тоже вот так человек едет по горам, а потом склон открывается, он видит там накрытые столы и веселую гулянку. Его приглашают внутрь, наливают ему пива…
– И больше никто никогда его не видит, – уверенно и мрачно подхватил Овсень.
– По-всякому. Иногда оказывается, что невеста не хочет выходить за тролля, и тогда человек бежит оттуда с девушкой в охапке. Но иногда гость выходил с такой свадьбы без девушки и сто лет спустя…
– Сохрани меня чур на свадьбу греческих леших попасть, – Овсень передернул плечами.
– Да и гудьба больно невеселая, – поддержал еще кто-то.
– Э! – окликнул их Контеяр и указал куда-то вперед плетью. – Вон ваши лешие, песья мать!
Если бы не легкий проблеск железа, он мог бы тоже ничего не заметить. Не сразу отроки разглядели, куда он показывает. А когда разглядели, то замерли в изумлении.
– Вот они, лешие… – пробормотал Извей.
– Да тут богатые тролли – у них целый город в горе! – воскликнул Уннар.
Такого даже он, немало повидавший, не встречал ни на Северном Пути, ни на Руси, ни даже здесь, в Греческом царстве. Прямо на склоне, довольно крутом, буровато-серого тела могучей горы виднелась стена, сложенная из того же самого камня и поэтому почти незаметная. Она выходила из скалы и шагов через сто вновь сливалась со скалой. С одной стороны виднелась башня, с другой вздымался крутой утес с плоской вершиной, будто вторая башня, построенная руками самих богов. На первый взгляд, издалека, стена казалась невысокой – но только до тех пор, пока русы не измерили глазами расстояние от нее до земли.
Приглядевшись, обнаружили ворота – из такой дали те казались чуть больше мышиной норы. К воротам снизу, от подножия горы, вела вырубленная в камне лестница, шириной около сажени – двое в ряд едва пройдут.
А потом наконец стало ясно, откуда шел звук кампаны – позади стены виднелся знакомого вида округлый купол и на нем крест. Церковь возвышалась над стеной, но, будучи сложена из того же камня, а не из белого известняка и красного кирпича, как обычно, сливалась со скалой, и ее удавалось различить, лишь приглядевшись. Словно перекликаясь с крестом на куполе, на утесе напротив башни тоже высился большой каменный крест – словно дозорный или страж, озирающий всю округу.
– Это не тролли, – сказал Уннар, разглядев его. – Это монастырь. Нам, похоже, повезло.
* * *
– Надо думать, все жители отсюда бежали туда, – рассказывали боярам Извей и Уннар, вернувшись к войску в прибрежное селение.
– В лесу под скалой брошено с два десятка повозок – их нельзя поднять по той лестнице. Видать, торопились – повозки не все разгружены полностью.
В доказательство они привели эти повозки назад в селение, а заодно и полтора десятка голов скота, что бродил в том же лесу. Овец, коз, трех лошадей владельцы не то не успели поднять по узкой крутой лестнице за ворота, не то поневоле бросили из-за недостатка места внутри.
– По виду монастырь очень старый, – сказал Уннар. Оставив коня у подножия, он поднялся по лестнице до середины, пока в него не начали со стены метать стрелы. – Я видел эти камни, эту кладку – им много сотен лет.
– А это значит, они сотни лет копили разные сокровища? – Мистина сразу уловил главное.
– В Стране Франков обычно так, – вставил Хавстейн. – Если никто не успел выгрести их оттуда раньше нас.
– Все добро отсюда теперь там, – напомнил Ивор. – И раз уж мы знаем, где оно, мы же не заставим его долго нас ждать?
Желая сам взглянуть на такую диковину, Мистина решил возглавить дружину, а стеречь корабли оставил Тородда. Младшего Ингварова брата он назвал своим преемником на случай «если что», поэтому никогда не допускал, чтобы они оба оказывались в одном и том же месте. С собой он взял большую часть дружины – почти шесть тысяч человек. Уже зная, как любят греческие стратиги нападения из засады, на десяток поприщ от моря не стоило отходить в малом числе.
Тот же опыт подсказывал, что едва ли греки, даже имея превосходящие силы, станут нападать на них по пути к монастырю – пока русы свежи, нагружены лишь боевым духом и могут отступить назад к морю, ко второй половине вой-ска. Но, проезжая перевал, Мистина внимательно осмотрел его, прикидывая возможности засады. Четко видная дорога здесь была лишь одна – вот эта, что соединяет побережье и монастырь. Но по склонам гор везде змеились козьи тропы. Имея проводников из числа местных пастухов, стратиги легко могут под прикрытием соснового леса провести сюда какие угодно силы.
Честно говоря, Мистина даже надеялся на хорошую драку. Сделавшись воеводой, он не мог ходить в бой сам, чтобы не оставить войско без руководства, и скучал. Томление в мышцах можно было разогнать упражнениями, но томление в душе утолило бы лишь сражение.
По мере того как войско подходило к монастырю, все больше из рядов раздавалось изумленных возгласов. Вперед послали дозор и убедились, что возле «города в горе» никакой засады нет – да для нее здесь не было и возможности, тесная долина под скалой, пересеченная ручьем, не годилась для битвы. Однако Мистина велел расставить дозоры по всей окружности долины, чтобы обезопасить войско от нападения с тыла, и разрешил людям отдыхать после перехода.
Бояре тем временем пошли осматривать монастырь и советоваться. Просто окружить и ждать не было смысла: беженцы унесли туда все свои припасы и увели большую часть скота, а по скале близ стены сбегал могучий ручей – несомненно, в монастырь имеется от него отвод, снабжающий его водой в любом количестве. Оставаясь на месте, русы скорее дождались бы подхода фемных войск, чем сдачи монастыря.
Оставался приступ. Но даже Хавстейн, имевший наибольший опыт взятия каменных укреплений, попросил время подумать. Узкая лестница пропустила бы не более двух человек одновременно, а площадка перед воротами, зажатая между каменной стеной и крутым обрывом склона, вместила бы не более двух десятков. Ни затащить туда таран, ни даже собрать его там – нечего и думать.
А к тому же греки настроились обороняться. Насколько русам было известно, в монастырях обычно не бывает вой-ска. Однако на стене близ ворот виднелись вооруженные люди – блеск шлема и привлек к этому месту внимание разведчиков. Всех, кто пытался подняться по лестнице, встречали стрелами.
Усевшись наземь шагах в пятидесяти от подножия лестницы, бояре стали совещаться. Здесь были Хавстейн, Острогляд, Ивор, Родослав, Невед, Ярожит, Извей, Земислав, Зорян со своим кормильцем-воеводой по имени Сорогость, два брата Гордезоровичи – Творилют и Добылют, были Трюгге и Кари Щепка. За пару месяцев похода уже все загорели, оделись в греческие рубахи, у многих рядом лежали взятые из добычи пластинчатые доспехи и мечи-спафии. Кое у кого на руках еще виднелись буровато-розовые пятна подживших ожогов – память об огненной битве в Босфоре.
– Над воротами стрелков поместится два десятка, – говорил Мистина, сидя лицом к монастырской крепости. – Это не так много. Еще они могут стрелять вон оттуда, – он показал на стену справа от ворот, более высокую, чем надвратная. – Но если все же пройти на площадку, прикрывшись большими щитами, то можно попытаться прорубить ворота.
– На лестнице будут тоже стоять наши люди и стрелять по лучникам на стене, – добавил Ивор. – Грекам придется держать под прицелом сразу два направления, а значит, и по тем, кто на площадке, и по тем, кто на лестнице, будет стрелять разом не более десятка человек.
– Ну, что, проверим на прочность их каменное брюхо? – Мистина оглядел воевод.
– Не просто же так в такую даль ноги били… – отозвался Родослав.
Сверху вновь полетели размеренные удары церковной кампаны. Видя, что враг изготовляется к бою, греки призывали на помощь своего всемогущего Бога…
* * *
В первый день Бог оказался к своим детям благосклонен. Разрушение ворот продвигалось с трудом и очень медленно: сделанные из дуба, окованные железом, створки едва поддавались лезвиям секир. А к тому же рубить могли лишь двое-трое: остальные держали над ними и собой сколоченный из жердей щит, покрытый шкурой. Греки метали сверху и простые, и подожженные стрелы, лили сверху горячую смолу, которая от тех же стрел загоралась поверх щитов. Шкуры над щитами часто поливали водой из ручья на скале, тем не менее уже появилось человек десять обожженных. Поначалу боялись, как бы у греков не оказалось там проклятое «Кощеево масло», но, видно, огнеметными жерлами монастыри не снабжались.
Раненых было уже под сотню. Мистина мысленно задавал себе вопрос, что кончится раньше – его люди или стрелы там наверху?
Но потом, ближе к вечеру, греки припасли такую пакость, что Мистина приказал отступить. Вместо стрел на русов, рубивших ворота, вдруг рухнула сверху целая груда камня. Судя по остаткам кирпича и раствора, греки разнесли внутри своей крепости какое-то старое, ветхое здание или стену. Но мощь этого удара оказалась сокрушительной: обе ватаги на площадке под воротами рухнули, придавленные камнепадом.
Мистина на миг опешил от этого зрелища: там, где только что были два больших щита, а под ними два десятка человек стучали топорами, теперь лишь высилась груда камня, едва видная сквозь плотное облако пыли. Стук секир по дереву разом смолк, зато со стены неслись ликующие крики греков. Он уже различал знакомое и ненавистное «Ставро никисе!»[197]197
«Крест победил!» (греч.)
[Закрыть].
– Еще два щита, вытащить их, – приказал он оруженосцу.
Бер побежал к ждавшим наготове дружинам, тоже в изу-млении на это взиравшим, передать приказ.
Другого выхода и не было: груда камня, под которой скрылась куча дерева и двадцать человек, почти загромоздила площадку перед воротами. Вздумай русы продолжать приступ тем же способом, им было бы просто некуда встать.
Еще два десятка под большими щитами, под прикрытием стрелков с каменной лестницы, побежали на площадку и стали разбрасывать камни. Обломки покатились вниз по лестнице, стуча и поднимая пыль. Вскоре из-под завала показались дымящиеся шкуры, под ними жерди. По одному стали вытаскивать людей. К счастью, те, кто не слишком пострадал, не успели задохнуться, и удалось спасти половину. Но десяток оказался зашиблен насмерть. Мистина велел на сегодня трубить отход, надеясь за ночь придумать что-то получше.
– Рубить больше незачем, – едва дыша, докладывал ему Перепляс, десятский, вынесенный из-под завала. Лицо его, умытое в горном ручье, было покрыто кровоподтеками и ссадинами, два-три пальца оказались сломаны, и правую руку он держал перед собой, замотанную в тряпки поверх двух ровных дощечек. – Они изнутри ворота завалили всяким хламом. То ли дрова там, то ли камень тот же – мы доски-то уже почти прорубили, а слышно, там за ними не пустота, а твердое что-то, будто стена.
Стало ясно: нужно выдумать что-то другое. Завтра не найдется больше желающих погибать зря под непреодолимыми воротами. Надо было искать другое место, более уязвимое. Но где, если с трех других сторон монастырь окружает сплошное каменное тело горы?
Где бы взять тот бур, которым Один вдвоем с великаном сверлили гору, хранившую мед поэзии, чтобы хоть червячком добраться до заветного котла?
«Ты будешь сверлить нас, как Один гору…» – вдруг всплыли в памяти Мистины собственные слова. И чем-то таким сладким повеяло в душу от этого воспоминания, что он забыл монастырь и приступ, пытаясь вспомнить, кому и когда это говорил. Где-то очень далеко отсюда…
«Ты будешь сверлить нас с Рыжим, пока не узнаешь все, как Один и великан сверлили гору, где хранился мед скальдов…» А, ну да. Он говорил это Эльге. Давным-давно… Года два назад? Тем летом, когда Хельги Красный только явился в Киев и сразу превратился в кость, засевшую в горле у Ингвара. Был вечер, и у Мистины почему-то опять шла носом кровь – это после того давнего перелома бывает почти от любого удара по лицу, – а Эльга пыталась вытянуть из него что-то, что он желал от нее утаить… «Тебя-то я просверлю…» – говорила она, едва не сидя у него на коленях и с намеком обводя кончиками пальцев вокруг рта. И даже сейчас его бросило в жар от воспоминаний. Но тогда он еще помнил, что она – жена его князя и побратима. И отодвигал ее от себя с упорством, о коем потом многократно пожалел…
И такая тоска навалилась – по Эльге, по Киеву, по Ингвару, который был в мыслях Мистины неотделим от всего этого, – что он помотал головой, пытаясь выбросить эти мысли. Сейчас он осознал, как далеко ушел от всего привычного, как давно не видел все то, что составляло для него родину и семью. «На войне люди быстро стареют», – говорил ему отец. Не верилось, что в последний раз он видел Киев и Эльгу всего где-то два с половиной месяца назад. Казалось, с тех пор прошло два с половиной года. А те времена, когда княгиня подпускала его близко и даже сама порой дразнила, подманивая еще ближе, уже вспоминались, как слышанные в детстве сказания о Сигурде и Брюнхильд…
Отсюда, из этой долины перед греческим монастырем в скале, Эльга казалась так же далека, как та щитоносная дева, что спала на вершине самой высокой горы.
«Это обещание?» – спросил он в тот последний вечер. Она сказала «нет», но думала иначе. И влечение к ней заполнило душу со всей силой, накопленной за те долгие дни и недели, когда он о ней почти не вспоминал. Бывает, что не чувствуешь, насколько в избе душно, пока не отодвинешь заслонку на оконце и не уловишь первое дуновение свежего воздуха. Так и сейчас: вспомнив об Эльге, Мистина ощутил, как душно его сердцу вдали от нее.
– Хёвдинг! – окликнул его вдруг Альв. – Уннар просится с тобой повидаться, этот рыжий из Тороддовых людей. Говорит, кое-что полезное придумал.
– Полезное? – Мистина обернулся.
– Ну, насчет как внутрь попасть.
– Давай его сюда, – распорядился Мистина.
Не время было вспоминать чужие саги – прямо сейчас ткалась из живых нитей бытия его собственная.
* * *
– Ты бы видел этих олушей! – рассказывал Уннар. – Здоровые, что твой гусь, а злые, как собаки. Клюв как стрела! Но мы-то привыкли. И скалы у нас там были покруче этих.
Уннару было чуть за двадцать лет. Среднего роста, худощавый и жилистый, он был рыжим как огонь, и все его продолговатое лицо обильно покрывали веснушки. Под высоким лбом глубоко посаженные глаза казались узкими, что при его привычке часто улыбаться придавало ему лукавый вид. Родился и вырос он в Северном Мёре, на острове Сольскель. Местные жители кормились рыбой, морским зверем и птичьими яйцами, и все мальчишки с детства приучались лазить по скалам, отыскивая пропитание в той куче водорослей и всякого мусора, что птица вылавливает из моря и считает своим гнездом.
– Я посмотрел ту скалу, пока рубили ворота, – рассказывал Уннар. Они с Мистиной и Хавстейном сидели в шатре с поднятым пологом, чтобы им был виден монастырь, но оттуда никто не мог разглядеть, куда именно они смотрят. – Она вполне проходимая. И олушей здесь нет, никто не будет клевать меня в голову, так что, я думаю, справлюсь. Только мне нужно что-то вместо костылей – забивать в щели.
Мистина подумал, перебирая в уме снаряжение, что было у войска при себе.
– Нож не выдержит? – спросил Хавстейн. – Если отобрать скрамы, у кого есть с толстой спинкой…
– Они слишком длинные, – Мистина мотнул головой. – Стрелы для стреломета подойдут? У них железный наконечник и вот такой толщины древко, – он показал на пальцах. – А лишнюю длину можно обрубить.
– Если не жалко…
– Их все равно осталось мало, вчера все выпустили. Если все так, как ты говоришь, то отдать их тебе на костыли принесет куда больше пользы, чем без толку метать на стены. Мы уже слишком много людей здесь потеряли, чтобы можно было просто так отступить. И если все пройдет как надо, то ты сможешь выбрать там внутри любую вещь, какая тебе приглянется…
И видя, каким воодушевлением загорелось живое лицо рыжего скалолаза, поспешно добавил:
– При условии, что ты сам сумеешь ее унести!
* * *
Стена между церковью и скалой была выше той, что над воротами, а под ней тянулся очень длинный и крутой обрыв. Дальним концом стена упиралась в утес, с другой своей стороны почти отвесный, высотой шагов пятьдесят-шестьдесят. На его почти плоской вершине росли какие-то кусты и высился каменный крест. Раз или два там мелькали люди – видимо, со стены туда имелся проход. Запирался ли он, охранялся ли – издалека и снизу определить не удавалось. Если там имелась не просто лестница, но ворота, или если защитники монастыря ставили там дозор, то от взглядов снаружи их прикрывала внешняя стена.
– Да едва ли там дозор, – говорил Хавстейн, тоже украдкой осматривая стену издалека. – Они днем присматривают за скалой на всякий случай, а ночью что за ней смотреть – ночью туда ни один тролль не влезет!
– И у них не так много людей, – добавил Острогляд. – Тоже ведь убитые есть.
Снизу было видно, как падают люди на стене, пораженные стрелами русов. Там наверху доспехи и шлемы имелись не более чем у десятка человек – и, вероятно, передавались по наследству от погибших к живым. Скорее всего, на ночь на стене дозор оставляли, но это уже не обещало особых сложностей…
За дело взялись с самого утра – едва рассвело и высохла роса. Уннар, с ночи засевший со своим снаряжением в зарослях под скалой, отправился на восхождение, а русы вновь принялись осаждать ворота. Мистина надеялся, что этим бесполезным, но дорогостоящим делом придется заниматься не очень долго: нужно было лишь отвлечь внимание греков, чтобы затишье не подсказало им, что пришельцы ищут иной путь.
О намерении Уннара почти никто, кроме воевод и оруженосцев, не знал: Мистина не хотел, чтобы все его войско то и дело косилось в сторону утеса с крестом. Он сам с трудом сдерживал желание взглянуть туда. Не имея сноровки лазать по скалам, Мистина и сам не представлял, как человек, лишенный крыльев, может подняться по почти отвесной каменной стене. Но если Уннар считает, что он может, зачем ему мешать? Пусть создает свою сагу. Если он сорвется, войско не много потеряет, а если справится, то выиграет неизмеримо больше.
Наконец появился Альв и с ним Уннар. Тот был утомлен, серая рубаха насквозь промокла от пота, на щеке краснела царапина, пальцы тоже были сбиты и покрыты каменной пылью. Увидев воеводу, вместо доклада Уннар сначала просто кивнул.
– Сделал, – выдохнул он. – Там наверху расщелина такая, от нее до верхнего края уже рукой достать. Это я и в темноте управлюсь.
– Молодец. – Мистина тоже кивнул и вместо слов благодарности лишь пожал ему плечо. – Отдыхай.
Радоваться было еще рано: был сделан только первый, хотя и самый важный шаг.
– Бер! Скажи, чтобы трубили отбой! – крикнул Мистина оруженосцу. – Пойду поболтаю…
Терять людей понапрасну больше не было нужды. Пропел рог, русы бросили стучать секирами в ворота: как и говорил Перепляс, в щели между разрубленными дубовыми досками виднелся каменный завал. Вермунд, размахивая зеленой веткой, по-гречески с середины лестницы предложил защитникам переговоры. Дескать, русский архонт обещает сохранить всем в монастыре жизнь и свободу, если ему отдадут половину имущества. Но греки на это не соглашались.
– Настоятель говорит, чтобы мы лучше думали о том, как спасти свою жизнь, коли души наши все равно погибнут, потому что скоро здесь будет турмарх Мартирий и все мы отправимся прямо в ад! – передавал Вермунд.
– Я так и знал, что лучше не затягивать, – заметил Мистина. – Но тем не менее скажи ему спасибо, что пре-дупредил.
Наконец приблизилась ночь. В русском стане перед стеной горели костры, благо топлива в лесу на склонах можно было набрать сколько угодно. Ввысь летели песни – как и вчера, хотя пели не от сытого желудка: взятые с собой припасы кончались.
Когда стемнело, Уннар вновь отправился к скале. Но теперь с ее вершины свисала веревка, привязанная к толстой стреле для стреломета, которую он надежно забил в щель на самом верху скалы.
Взявшись за веревку, отдохнувший за день Уннар быстро полез вверх.
– Да это не человек, а каменный тролль, – шепнул Мистине стоявший рядом Альв. – Я днем смотрел, как он лез – раздери меня йотун, люди так не могут! Я при свете дня даже не видел, что там за щель в скале, а он цепляется пальцами, а потом весь подтягивается! Он врет, что его отец рыбак: его, должно быть, эти их олуши украли еще из колыбели и вырастили в гнезде!
Мистина улыбнулся в темноте. Сомнения Альва были ему понятны, но он знал: всякому кажется невозможным то, чего не может он сам.
Как Уннар добрался до площадки на скале, в темноте никто не разглядел. Но вскоре свисающий конец веревки заплясал: значит, Уннар уже наверху. Стоявшие у подножия его товарищи привязали к нижнему концу веревочную лестницу и тоже подергали. Веревка вместе с лестницей ушла вверх.
Еще через некоторое время тем же путем сверху пришел знак: готово. Мистина и Хавстейн ждали его, стоя под скалой среди своих людей: отобрали из собственных дружин два десятка самых крепких, толковых и надежных.
– Пошли! – вполголоса сказал Мистина.
Хирдманы вереницей по одному молча устремились к лестнице. Мистина провожал каждого легким хлопком по плечу – будто выдавал по кусочку своей удачи, как вождя. Будь здесь при войске Ингвар или Свенельд – Мистина первым и полез бы на скалу во главе малой дружины. Но будучи сам воеводой, он уже не мог себе этого позволить, и возглавлял людей Эскиль – молодой подручный Хавстейна.
Когда в темноте исчез последний хирдман, Мистина почти бегом вернулся к главной стене и каменной лестнице. Часть русов – в основном раненые – сидели у костров и пели, успокаивая греков якобы бездействием врага, но большая часть людей, одетая и вооруженная, отоспавшаяся за день, в темноте ждала знака.
Ждали его и еще два десятка отроков, без огня и без звука стоя под стеной. И они дождались первыми. Никакого шума схватки сверху не доносилось, но потом со стены вдруг упало тело. За ним еще одно, потом еще сразу два. Как и ожидалось, упали молча – лишь звякнули о камень пластинки панцирей.
Это все – на стене едва ли могло быть более четырех дозорных одновременно. Уннар, как выяснилось потом, привязал лестницу к подножию каменного креста на утесе. Дозорных здесь не оказалось, с утеса на стену вела не охраняемая ночью лестница. Поэтому четверо дозорных на стене даже не успели понять, что умерли. Это были всего лишь стратиоты, и хирдманы сняли всех четверых почти одновременно.
На площадке перед воротами ждал со своими людьми молодой ловацкий князь Зорян. Взойти по лестнице в темноте удалось беззвучно, но наверху пришлось труднее: всю площадку завалило камнем, идти по нему в темноте, не ломая ноги, было и само по себе сложно, а им ведь еще приказали соблюдать тишину! Все понимали, что даже в случае успеха открыть ворота сразу не выйдет – придется сначала разобрать оба завала, изнутри и снаружи.
Зорян ждал, что со стены упадут тела дозорных, а потом будут спущены лестницы. Но ничего не падало. Он прислушивался изо всех сил, но за шумом леса на склонах долины не мог ничего разобрать. Слышал только пение из церкви, что высилась сразу за воротами. Одни мужские голоса, напев торжественный и такой угрюмый, что Зоряна пробирала дрожь.
Потом вдруг прямо ему на шлем свалилась веревочная лестница. Как потом оказалось, Эскиль не стал сбрасывать дозорных с надвратной части стены: побоялся, что с такой небольшой высоты их тела, падая на камни, слишком сильно загрохочут, а ведь беженцы спали прямо на дворе перед воротами – совсем близко. Поэтому здешних часовых просто уложили на пол под стеной. В такой близи беженцы могли бы услышать легкий шум короткой схватки, но русам помогло то, что в церкви круглые сутки шла служба и пение монахов заглушало все прочие звуки поблизости.
К тому времени как спящие беженцы и молящиеся в церкви монахи обнаружили чужаков, тех было внутри укрепления уже около сотни. Будто муравьи, русы лезли по двум десяткам веревочных лестниц: малая дружина Эскиля принесла их за спинами и привязала наверху.
Мистина, тоже одетый для боя, в своем новом позолоченном клибанионе – глупо получить стрелу в грудь в ночной неразберихе на пороге большого успеха, – со своей дружиной ждал на середине лестницы. Ниже стояла основная часть войска.
– Там почти негде войти! – орал Ульрек, присланный Хавстейном. – Весь двор забит – бабы, скотина, лысый тролль!
Из-за стены и впрямь доносился шум всеобщего смятения – крики, боевые кличи, треск и грохот.
– Разобрать завал и гнать прочь всех лишних, – велел Мистина. – Еще люди нужны?
– Нет, там и этим не пройти!
Во дворе была давка: чтобы очистить место, хирдманы заталкивали греков в церковь, не давая выйти оттуда монахам, вышибали все подряд двери – в кельи и кладовые, – древками копий и криком загоняли туда вперемешку людей и скотину. Сотни беженцев набились в разные хозяйственные помещения, лежали прямо на земле перед воротами, в крытых галереях зданий, с трех сторон окружавших двор и лепившихся к скале. Сильно воняло навозом от приведенного сюда скота: навоз сбрасывали со стены, но не успевали убрать весь. К тому же овцы и козы, уже второй день не кормленные, отчаянно блеяли, увеличивая всеобщее смятение. Напуганные греки неслись по стене, выбегали на утес, и многие, не сумев остановиться в темноте, срывались вниз.
Мистина увел своих людей, освободив лестницу. Хавстейн пригнал греков-мужчин, монахов и беженцев, разбирать завал: сверху под предостерегающие крики покатились камни.
Только на рассвете Мистина и прочие бояре смогли попасть в монастырь. Беженцев-мужчин к тому времени уже выгнали через раскрытые ворота, оставив внутри только женщин. Иные из монахов не желали уходить из церкви, молились, стоя на коленях и не замечая беснующихся вокруг варваров. Таких Хавстейн, недолго думая, велел выволочь и сбросить со стены. К рассвету на камнях уже лежало с десяток тел в серых рясах и куколях. Козы и овцы, выгнанные по лестнице наружу, паслись на окрестных склонах и опушках, жадно щипали траву и уже забыли о пережитом.
Когда рассвело и появился простор, стали разбирать добычу. Выносили из церкви и складывали прямо во дворе сосуды, кресты, покровы, иконы в серебряных и позолоченных окладах, серебряные и бронзовые светильники, разные лари и ларчики. Выломав все двери, бегло осмотрели почти пустые кельи, зато обнаружили монастырскую казну. За несколько веков здесь накопилось немало драгоценных подношений: чаш, блюд, украшений. Пожитки беженцев по сравнению с этим были мелочью, так что их лишь по привычке переворошили и почти все бросили. Только те из отроков, у кого пострадала одежда, выбрали себе обновки.
На двор несли лари, сбивали замки, открывали крышки. Толпясь вокруг, отроки охали – на ярком солнце вспыхивали серебром и позолотой чаши, браслеты, кресты, светильники, блюда.
Среди сокровищ, бросаемых к его ногам, Мистина вдруг углядел в ларце с монетами и украшениями нечто необычное – женские серьги дивной красоты. Наклонившись, поднял одну.
– Йо-отуна ма-ать! – в изумлении протянул рядом с ним Ратияр.
Серьги были сделаны в виде золотого полумесяца спинкой вниз; дужка, вставляемая в ухо, завершала круг. Внутри полумесяца сиял эмалевыми красками узор из побегов и цветов – синих и красных на зеленом поле. С нижней стороны полумесяца шли шесть лучей, собранных из крошечных золотых шариков, а между ними помещались пять золотых шпеньков, на каждый были насажены по две жемчужины. Довольно крупные – шириной с два сустава женского пальца – серьги бросались в глаза даже среди прочих дорогих украшений, где тоже было и золото, и самоцветы, и жемчуг.
– Пес тебе в мутный глаз! – выразил свое восхищение старший воевода.
На грязной ладони украшение сияло, будто благоухающий осколок небесного сада, плод того дерева Золотого царства, что все из золота – и ветки, и листья, и цветы. Только в загадочном городе внутри горы, где упрямые греческие тролли пели свои песни под грохот сражения, можно было найти такое чудо.
– Это мы делить не будем. – Мистина взял вторую серьгу, выложил обе рядом на ладонь, полюбовался, поднял глаза. – Пойдет в долю княгини.
Это было против правил. Не полагалось ничего делить и присваивать ранее окончания похода, когда станет ясно количество уцелевших и можно будет определить долю каждого из живых и павших сообразно заслугам. Для своей собственной жены даже воевода ничего не мог бы взять. Но возражать никто не стал. Княгиня – особая статья. Ей не нужно совершать подвиги, дабы заслужить долю в добыче. Она получит ее просто потому, что удача княгини, как и князя, обеспечивает взятие вообще какой бы то ни было добычи.
Мистина обвел глазами толпившихся вокруг воевод и отроков, будто спрашивая: никто не возражает?
И что-то такое мелькнуло в его лице, что людям вспомнился тот день на заставе Иерон, когда Свенельдич стоял перед погребальным помостом, от шеи до колен залитый кровью греческих пленниц, с окровавленным скрамасаксом в руке, и глаза его были как окна в Навь…
