Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 77 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Глядя, как распределяются дозоры, Хельги скоро уловил одну странность: его людей расставляли по башням, куда вход был только сверху, с боевого хода, но ни разу не поставили их на ту единственную башню, кроме надвратных, куда можно было войти изнутри крепости прямо с уровня земли. С чем связано это отличие, он и сам скоро догадался. А Мангуш уловил, что в разговорах между собой стража называет эту шестиугольную башню «калиткой».
Судя по всему, там находился тайный ход, предназначенный для вылазок. По ту сторону городской стены протянулись овраги – неудобная, складчатая местность, поросшая кустами. Среди зарослей под стеной нетрудно было спрятать дверь. Вот только выяснилось все это уже после того, как подошел Асмунд и двое городских ворот были завалены, поэтому Хельги не мог выйти и посмотреть, как она выглядит снаружи.
Осталось передать весть Асмунду, чтобы его люди в назначенное время были готовы и ждали под стеной со стороны оврагов, возле третьей башни от озера.
– Все так, – Хельги погладил Пестрянку по голове под покрывалом. Лоб взмок от пота, и он сдвинул покрывало, чтобы ей было не так жарко. – Не бойся. С тобой будут обращаться бережно. Ты – их выкуп. Цена их жизни и свободы.
– Я боюсь не за себя, – Пестрянка отстранилась и посмотрела ему в лицо. – Ты уверен, что они нас не предадут?
– Хазары?
– Я больше опасаюсь наших. Киевских родичей.
– Но почему? – Хельги приподнял брови. – Ты-то знаешь, что Асмунд…
– Речь не о нем. Асмунд – честный человек. Я знаю, ему было очень стыдно, что он так со мной поступает. И он уже было смирился, что Звездочады ему не видать и придется жить со мной. Вы со Свенельдичем сторговались через его голову, но он, я думаю, и сейчас еще тебе благодарен, что ты взял меня и тем дал ему свободу. Я боюсь самого Свенельдича. Я плохо его знаю, но мне сдается, у него ни сердца, ни совести нет. Ради Ингвара он и его отец загубили Олега-младшего. С чего им жалеть тебя?
– Но в чем ты его теперь подозреваешь? – Хельги погладил ее по шее под ухом, пытаясь заставить расслабиться и успокоиться.
– Когда Асмунд войдет в город, здесь будет драка, резня… Ты… – Пестрянка с трудом решалась вслух сказать о своих подозрениях, будто могла тем вызвать эти ужасы к жизни, – когда город окажется в руках, ты будешь им уже не нужен. Они могут сделать так, чтобы больше никогда не пришлось с тобой торговаться… Понимаешь?
– Ты думаешь, Свенельдич мог приказать убить меня, пока в городе будет резня?
Пестрянка кивнула.
– И я не знаю – стоит ли нам помогать Асмунду войти в город! – добавила она.
– Стоит, потому что мы обещали и взялись за это. Понимаешь, мы должны быть отважны перед богами и судьбой. И если свои же люди на нашу отвагу ответят предательством, то нашего подвига это не принизит, а они за свою низость ответят перед Одином. Он не любит предателей. Как и трусов. Каждый отвечает за свои дела. И если мы сейчас отступим, то будем унижены еще при жизни. Хашмонай и правда может вернуться. И даже если наши жидины не выдадут меня, стоит ли нам тогда возвращаться в Киев? Если мы не сделаем этого дела, там сочтут предателем уже меня. И тем выбьют оружие из моих рук. То, что я знаю, почти не будет иметь цены, моим словам не будет веры.
– Но все то, что ты мне рассказал, останется правдой!
– Да, но княгиня не посмеет в это поверить, не захочет ссориться с мужем и его побратимом, если уже не сможет опереться на меня. Асмунд не простит мне, если по моей вине лишится добычи и славы. А дядя Торлейв без поддержки молодых ничего не станет делать.
– Но неужели княгине плевать на убийство ее собственного отца!
– Она может из-за этого бросить мужа, но тогда потеряет все. Их держава развалится, потому что ни Ингвар, ни Эльга и Торлейв не удержат ее по отдельности. Может, не так уж плохо, что владения Ульва с Волхова и Олега Вещего с Днепра теперь в одних руках. Я даже готов смириться с этим, если сам не буду обижен долей. Ингвар и Свенельдич поклялись мне на мечах, что не обманут. Не такие они люди, чтобы пренебречь силой собственного оружия. Однако… – Хельги подумал немного. – Имеет смысл держать кое-что про запас. И есть кое-что, что стоит между ними – Ингваром и его побратимом. Ты заметила, что Свенельдич желает ее?
– Княгиню? – Пестрянка округлила глаза.
– Да. Неужели не замечала?
– Я… не следила за ними, – она нахмурилась, пытаясь что-то вспомнить. – Да я их почти и не видела вместе…
– Догадаться не так трудно, если уметь наблюдать за людьми. Что бы со мной ни случилось… когда в городе идет сражение, и правда может случиться всякое… Однажды я намекнул Мистине, что наш род мог бы отдать Эльгу ему, если ей придется расстаться с мужем. По глазам его было видно: его так прельщает эта мысль, что он ненавидит себя за это. Ну, и меня, конечно. Запомни это. Ты слишком тесно связана с нашим родом, чтобы даже моя гибель…
– Не говори так! – Пестрянка вцепилась в его руку.
– Чтобы даже моя гибель оторвала тебя от прочей нашей родни. Твой сын – наследник Торлейва, кто бы его ни вырастил, это у нас обговорено. Если ты вдруг потеряешь меня, но сумеешь вернуться в Киев – держись княгини. Помни две эти вещи: про смерть ее отца и про склонность к ней Свенельдича. Если будет нужно – открой ей глаза. Она сумеет найти себе другую защиту, кроме мужа, а заодно и тебе.
– Если я не последую за тобой, потому что слишком много знаю, – Пестрянка усмехнулась и закрыла Хельги рот рукой, видя, что он хочет возразить. – Разве я сказала, что боюсь этого? Я и по доброй воле последую за тобой. И задержусь лишь, чтобы разобраться, кому следует за тебя мстить.
Хельги улыбнулся и поцеловал ее. Кто бы мог подумать, что в глуши кривских лесов вырастет такая женщина!
– Ольвид! Тубби! – крикнул он во двор. – Поглядите, чтобы никто не входил, пока я не выйду.
* * *
Еще день Хельги выжидал; его дружина вела себя как обычно. Пестрянка не покидала жилище, что естественно для разумной женщины в чужом осажденном городе: и без вражеского приступа в такое время может случиться всякое. Хельги уже выбирал мысленно, каким же образом ей повести себя не разумно, когда свой ход сделал Элеазар.
Прибежал посыльный от Мытных ворот: отряд Раби Булгарина снимается, пора на смену. Однако Раннульв со своими, несший дозор на стене со стороны ручья, еще не вернулся.
– Что же делать? – Хельги озабоченно посмотрел на Альрика и Рамби. – Мы не можем больше ждать, но на кого оставить женщин?
– Со мной ничего не случится, – заверила Пестрянка. – Мы с Ивкой закроемся в доме и дождемся Раннульва. Он же скоро придет. Никакого шума не слышно, ничего не случилось. Надо думать, там задерживается смена, вот он и не может уйти.
– Хорошо, – с неохотой кивнул Хельги. – Заприте дверь и не открывайте никому, пока не услышите Раннульва и других наших.
Пестрянка обняла его и прижалась изо всех сил. Она всегда так делала, когда он уходил.
Похоже, наступал тот час, ради которого ее привезли сюда.
Лежавшая перед ней дорога превратилась в клинок меча. Она могла погибнуть на этой дороге – завтра, сегодня, сейчас. Хельги мог погибнуть – даже еще вернее. Пусть Иегуда со товарищи смолчали и скрыли от Элеазара, кто таков их начальник охраны – тархан мог сам решить, что для успеха дела лучше избавиться от «лишнего» мужа. И тогда она, может быть, будет невредимой выдана Асмунду, которому нисколько не нужна, но Хельги больше никогда не увидит.
«Мы должны быть отважны перед богами и судьбой», – вспоминала Пестрянка, жадно вдыхая запах его пропотевшей сорочки, желая наполниться им целиком. Запах этот был для нее слаще любых индийских благовоний. Она по доброй воле согласилась на это все. Уехать из тихого Варягина в беспокойный Киев. Отправиться оттуда в настоящий военный поход на другой край света. Стать «живой стрелой» – знаком приступа. Согласилась, потому что для Хельги такая жизнь и устремления были естественными, а она хотела разделить его судьбу во всем. Наверное, как ей сейчас казалось, она и в Киев поехала не ради Асмунда, а за ним. И предпочла бы не расставаться, даже если придется вместе сесть в узилище. Но сейчас требовалось, чтобы она была отважна перед богами и судьбой – причем в одиночку.
– Не бойся, Фастрид! – Хельги прижал ее к себе и поцеловал в затылок под покрывалом. – Все пойдет как надо. Удачи у нас хватит.
Она отстранилась. Ни к чему его задерживать – судьбы не избегнуть. А чем скорее все начнется, тем скорее кончится.
Выходя из ворот, Хельги обернулся и махнул рукой. Стихли на улице между глинобитными стенами шаги и голоса, растаяли в гуле переполненного города.
Пестрянка вернулась в сарай, закрыла дверь на засов, села на низкую лежанку. Кроме нее, на первый взгляд, в помещениях склада осталась только ее служанка Ивка.
Было душно и почти темно: лишь в крошечные оконца под кровлей проникало немного яркого солнечного света снаружи. Прислушиваясь к жужжанию мух, Пестрянка отгоняла мысли о Хельги и старалась думать о своем сыне. Когда все между родичами было обговорено, Асмунд нарек его Вальгардом – такое имя мальчик мог бы получить, будучи сыном любого из племянников Вещего, и оно закрепляло его права в роду. О его будущем она почти не тревожилась: он признан законным наследником всего, что Асмунд должен был получить от Торлейва, и даже если ни она, ни оба брата княгини из похода не вернутся, дед и бабка вырастят его. Вот только ее, свою мать, он будет помнить очень смутно…
И что сын станет думать о ней, зная, что она покинула его отца и уехала на край света вслед за отцовым братом, да там и сгинула? А она не сможет ему объяснить, как это вышло? Да и как такое объяснишь?
Сквозь жужжание мух до нее долетел легкий шум во дворе. Кто-то не хотел быть услышанным, но, когда вместе идут много людей, им сложно не издавать совсем никаких звуков. Пестрянка вскинула голову, махнула служанке: прячься! Сама вскочила и неслышно скользнула к двери: так она сделала бы, даже если б никого не ждала.
Прислушалась. Дверь склада богатого купца была сделана на совесть: из толстых досок, обитая железными полосами. Вот только наспех пристроенный засов не внушал доверия – ведь рабам запираться изнутри не полагалось.
Снаружи легонько постучали.
– Кто там? – на северном языке окликнула Пестрянка. – Раннульв, это ты?
– Это я, Иегуда! – по-славянски ответил ей голос, приглушенный толстыми досками. – Госпожа, открой, у меня важное известие! Это касается твоего мужа!
У Пестрянки упало сердце. Она знала, что ее так или иначе будут принуждать открыть, но не могла прогнать невольного испуга: а вдруг это правда? Вдруг Элеазар начал с Хельги…
Она еще раз махнула рукой служанке, чтобы та получше спряталась за оставшимися мешками, и решительно подняла засов.
Двустворчатая дверь распахнулась, в помещение разом ворвались с десяток человек. Все это были хазары, незнакомые Пестрянке. Прижавшись спиной к стене, она молча смотрела, как ее окружают.
– Пойдем с нами, госпожа! – Между незнакомцами пролез Иегуда, Пестрянка узнала его пышную седую бороду с черными прядками по сторонам. – Это для твоей же безопасности!
– Что с моим мужем?
– С ним тоже все будет хорошо, если ты пойдешь с нами.
– Кто эти люди?
– Это люди Элеазара. Они все равно не понимают ни по-славянски, ни по-русски, так что не задавай им вопросов.
– Но тебе я могу задать вопросы! Что происходит? Что это значит? Зачем вы врываетесь ко мне, пока мужа нет… Ты так и не сказал – что с моим мужем?
– Пока еще с ним все хорошо. Я умолчал о том, кто он такой, ибо не желаю, чтобы пострадали наши родственники в Киеве. Но чем больше шума из этого выйдет, тем труднее нам будет скрыть… И он может пострадать, ведь здешним властям, о мой Бог, безразлична судьба каких-то киевских бедняков! Пожалей мою жену и детей, госпожа! Им грозит смерть, а твоя участь будет куда легче!
– Участь? Какая еще участь?
Двое хазар, стоявших ближе, знаком предложили Пестрянке идти за ними.
– Уберите руки! – Она дернула плечом. – Скажи им, чтобы не смели меня трогать! Что вы от меня хотите?
– Мы просто отведем тебя в дом Элеазара, и там он поговорит с тобой.
– О чем мне говорить с тудуном? Я хочу увидеть моего мужа!
– Думаю, он скоро придет туда. Ты его увидишь.
Двое хазар, не понимая их беседы, вновь попытались взять Пестрянку за руки. Она отстранилась и шагнула к выходу.
Хазары и женщина ушли, Иегуда закрыл за ними дверь. Когда все стихло, мешки зашевелились и из-под них вылез невысокий, щуплый хирдман по имени Тови.
– Эй! Ивка! – окликнул он. Потом встал и сбросил мешки, за которыми пряталась служанка. – Беги!
– Они ушли?
– Беги на стена! Говори Хельги: твоя фру увел.
Не слишком хорошо владевший славянским языком, Тови вытащил служанку из-за мешков и подтолкнул к двери. Та навалилась на створку… раз, другой…
– Что такое? – Тови подошел и тоже надавил на дверь. И выбранился: – Троллева мать! Они нас заперли!
* * *
Однако сидеть взаперти Тови и служанке долго не пришлось: вернулся Раннульв со своим отрядом. Им и впрямь пришлось задержаться, поскольку Игезбай Медник со своей дружиной, кому полагалось их сменить, по неизвестной причине не явился вовремя. После этого Ивка побежала следом за Хельги не одна, как предполагалось, а с самим Раннульвом и тремя хирдманами. Пробившись через заполненные людьми улицы, они добрались до стены и поднялись на боевой ход, где выстроились цепью воины городского ополчения: греки, хазары и русы.
Эта была та часть стены, что выходила на море и пристань с восточной стороны. Внизу виднелся зеленовато-голубой простор Боспора Киммерийского, а в гавани – десятки русских лодий с убранными веслами и свернутыми парусами. Сверху было видно, что часть из них уже заполнена добычей из окрестностей: мешками, бочонками. Блестела на солнце медная посуда.
– Госпожа! Госпожу какие-то люди увели! – закричала Ивка, увидев наконец Хельги. – Ворвались к нам… Егуда с ними… Хазары… увели, сказали, к самому набольшему!
Еще по пути к дому Элеазара Хельги видел, что молодой заместитель тудуна ожидает неприятностей. На площади русов встретил хазарский отряд с мечами и щитами, готовый к бою – лучшие в городе воины, дружина самого Элеазара. Но с Хельги было всего три человека – Бёрге, Торбен и Хавлиди. Поэтому до порога дома русов пропустили беспрепятственно, хотя по лицам хазар Хельги читал, как епископ по книге: ждали именно их.
Перед каменными плитами порога их встретил сам Шмуэль-тархан, старший над дружиной Элеазара: крупный, тяжеловесный мужчина лет пятидесяти, со смуглым, круглым, скуластым степняцким лицом, украшенным жидкими усиками и такой же бородкой. Со дня начала осады Хельги уже не раз с ним встречался. Сейчас хазарин был без оружия, лишь с однолезвийным мечом у пояса, но по бокам его стояли несколько человек в полном вооружении. И при них Иегуда. Когда Хельги приблизился, щиты приподнялись, из-за них выразительно выглянули жала мечей.
– Мне сказали, что мою жену увели люди Элеазара, – Хельги остановился перед Шмуэль-тарханом. – Я хочу говорить с ним. По какому праву он похищает свободную замужнюю женщину?
Иегуда перевел его слова хазарину.
– Оружие оставьте, – Шмуэль-тархан кивнул на своих людей.
– Почему?
– Чтобы не вышло какой потасовки в доме тудуна. Вас же всего четверо – это благоразумно с твоей стороны, – так что оружие вам и не сильно поможет в этом деле.
Хельги кивнул и снял перевязь с мечом. Его люди отдали топоры, и Шмуэль повел их внутрь.
Богатый дом, целиком сложенный из беловатого ракушечника и покрытый не соломой или морской травой, а плоской глиняной черепицей, состоял из нескольких частей: по сторонам помещения для челяди, жилые покои для женщин, а в середине – самый просторный покой, богато убранный коврами и медными светильниками. Там русов ожидал Элеазар, здесь же сидели с десяток городских старшин, в том числе и Рафаил. Лица были разными: скуластые степняцкие, носатые греческие, узкоглазые хазарские, более красивые – аланов и касогов. Пестрели шелковой отделкой богатые греческие кафтаны – с мелкими пуговками посередине, и хазарские – с прямым запАхом.
Хельги вошел один: троих его спутников задержали у входа. При нем не было даже поясного ножа, однако стражи возле сиденья тудуна выставили щиты, а другие нацелили на него копья и даже луки.
Элеазар был одет в кафтан целиком из шелка – желтый, с зелеными крылатыми птицами; шапка его тоже напоминала шлем из красного узорного шелка. Сидя, он опирался на однолезвийный меч в богато отделанных серебром и самоцветами ножнах. Нынешнему тудуну было не более двадцати пяти лет; это был стройный, весьма красивый человек с тонкими чертами лица и довольно светлой кожей. Даже глаза у него были не карие, как у большинства соплеменников, а серо-голубые. Видимо, он принадлежал к той части хазарской знати, которая на протяжении поколений брала в жены самых красивых пленниц – славянок, гречанок, аланок, – и в конце концов начала походить на них и внешностью.
– Здравствуй, Элеазар! – Хельги с презрением оглядел клинки и наконечники, нацеленные на него со всех сторон, и протянул к тудуну пустые ладони. – Почему ты встречаешь меня как врага, как будто это я силой захватил и увел из дома твою жену! Мои люди сказали, что моя жена – у тебя. Что это значит?
– До меня дошла весть, что твоя жена ранее была женой того военачальника, который сейчас осаждает Самкрай. Это правда?
Элеазар пристально взглянул на стоявшего перед ним рослого идолопоклонника. Не зная закона Божьего, они навлекают беды на себя, а с тем и на других. Верно было сказано: горе злодею, горе и соседу его! Элеазар сердился на Хельги, из-за распутства которого весь город подвергся такой опасности, но старался этого не показать. Все-таки под началом руса шесть десятков хорошо вооруженных, опытных в сражении бойцов; очень полезно иметь их на своей стороне, но будет беда, если страже тудуна придется драться с ними внутри переполненного города. Драка приведет к всеобщему смятению, давке, а к тому же уменьшит число защитников, возможно, и на сотню человек. И сама по себе может послужить для врага поводом к приступу. Элеазар стремился избежать этого, потому не менее самого Хельги желал, чтобы тот вернулся к своим людям живым и невредимым. И по возможности – не став из союзника врагом.
– Это правда, – подтвердил Хельги. – Я не похитил ее, она передана мне с согласия родни. Этот человек не имеет на нее никаких прав. А вот ты, господин, совершил похищение свободной замужней женщины. Ты оскорбил меня, а ведь я был готов с моими людьми сражаться за тебя! Неужели именно сейчас, когда у ворот стоит наш общий враг, тебе понадобилась чужая жена! Или у тебя нет своей? А я ведь слышал, что поклонники вашего бога стараются не причинять незаслуженного зла другим людям! Неужели ваши законы не охраняют приезжих от таких случаев?
– Законы… – проворчал Элеазар. Этот идолопоклонник еще будет учить его законам! – У войны свои законы! По твоей вине это войско явилось сюда и напало на нас, вместо того чтобы напасть на греков и тем предотвратить их набег на Каршу! Теперь этот Асмуси требует двадцать тысяч динаров – Всесильный Бог, откуда мы возьмем ему такие деньги! Он думает, мы тут чеканим золотые из морского песка? Мы не можем собрать даже и половину! И чтобы он не погубил невинных людей, лучше отдать ему то, за чем он сюда явился.
– Ты хочешь выдать мою жену Асмунду? – Хельги в негодовании шагнул вперед.
Острия копий почти уперлись в его грудь, прикрытую только льняной сорочкой и льняным же хазарским кафтаном, но он будто не заметил.
– Да! Сегодня же она будет выведена за ворота и передана, с условием, что русы снимут осаду и уйдут. Тем самым мы сохраним жизнь людей в городе, и твою в том числе. Не будь глупцом и не теряй жизнь заранее. У нас втрое больше людей. Вздумай драться – и погибнешь прямо сейчас. Но если ты проявишь благоразумие и останешься в живых, то потом сможешь отыскать себе другую жену, не хуже.
– Даже трех жен! – добавил Раби Булгарин.
– Но, чтобы ты не счел меня грабителем, я готов возместить тебе потерю прямо сейчас, – продолжал Элеазар. – Я дам тебе трех молодых рабынь взамен этой женщины.
Он сделал знак, стража у стены расступилась. Раздался легкий звон стекла и меди: поднялись на ноги три молодые женщины, сидевшие до того на полу на кошме. Смуглокожие, чернобровые, на взгляд Хельги, они были не так уж красивы, а одна носатым лицом с грубыми чертами и вовсе напоминала ворону. Тем не менее они были молоды, стройны, на тонких руках звенели стеклянные браслеты. Иные из старейшин на скамьях издали одобрительные возгласы.
Хельги окинул девушек долгим оценивающим взглядом. Не шутя представил, что может с ними сделать, дабы утешиться в своей потере, чтобы эти мысли отразились на лице. А потом презрительно скривился.
– Рабынь? – Он перевел взгляд на Элеазара. – Ты предлагаешь мне этих рабынь вместо свободной женщины, белой, как лебедь в небе? Которая могла родить мне сыновей, достойных наследников моего имени и достояния? Рабыни эти годны лишь… известно для чего, но как они заменят мне жену?
– Если все пойдет хорошо и Асмуси уберется от города, мы подыщем тебе и жену, – вступил в беседу грек Исидор, глава христианской общины. – У многих уважаемых людей в городе есть дочери. Правда, не всякий отец отдаст дочь за идолопоклонника… но, к примеру, у печенегов или хазар-тенгрианцев нет причин уклоняться от родства с тобой. А там есть очень уважаемые люди… к примеру, Сабанай, – он кивнул на одного из сидящих на длинной скамье.
– Почему именно я? – откликнулся плосколицый, рыжебородый Сабанай, торговец лошадьми. – Может быть, уважаемый Хелгу захочет принять вашу веру, как многие русы до него. Тогда и вам будет не зазорно породниться с ним!
– Если он примет нашу веру и познает единого истинного Бога, то сможет рассчитывать на очень хорошее родство и положение! – добавил Элеазар, взглянув на самого Хельги. – Пока же мы предлагаем ему вполне достойный выкуп за потерю жены… возможно, временную. Ведь когда Асмуси уйдет от города, ты сможешь попытаться вернуть ту женщину…
«И больше никогда уже сюда не войдешь!» – эту его мысль Хельги услышал и понял без помощи толмача.
– Молю тебя, соглашайся! – добавил вполголоса переводивший эту беседу Иегуда. – Подумай о своих людях, подумай о нас и наших родичах! Если ты поссоришься с тудуном, то погибнем и мы все, пропадут наши невинные жены и дети! Я знаю, у вас считается доблестным и почетным пасть в сражении, но зачем тебе тянуть с собой нас, мирных бедняков!
– Я не хочу погибнуть сейчас, пока жена моя в руках чужаков, – угрюмо ответил ему Хельги.
– Хорошо! – громче добавил он, обращаясь к Элеазару. – Я беру этих трех рабынь. Когда Асмунд снимет осаду, я пойду за ним следом. Но ты, господин, должен пообещать мне при всех этих свидетелях, что, если мне не удастся вернуть мою жену, ты поможешь мне подыскать другую – молодую, хорошего рода и с приличным приданым. А насчет веры… я посмотрю, родство с какими людьми понравится мне больше, тогда и выберу бога.
Элеазар вздохнул с облегчением. Эти русы боевиты и отважны, но не только отвагу свою, а и душу охотно продают тому, кто больше заплатит.
– Жив Господь! – кивнул он.
– Возможно, сам Бог послал тебе это испытание, чтобы в конце наградить тебя не только женой и богатством, но и долей в будущем мире! – добавил Рафаил. – А это, поверь мне, дороже всех жен в этом городе!
С тремя хирдманами, ведущими трех рабынь, Хельги вышел из дома тудуна. За порогом им вернули оружие. Парни пересмеивались по дороге по поводу взятой добычи. В душе Хельги тревога мешалась с облегчением. Все еще не закончилось – по-настоящему, только начиналось. Но он сумел остаться в живых и на свободе, без чего весь замысел с похищенной женой пропал бы даром. Важно было показаться возмущенным, но не слишком, чтобы не очутиться в узилище именно тогда, когда пришло время действовать.
Элеазар и его приближенные видят в нем идолопоклонника, которого легко купить молодыми девками и посулами насчет далекого будущего. Ну, что ж – они купили именно то, за что торговались.
* * *
Повидаться с Хельги Пестрянке не позволили. Ее привели в дальнюю часть дома, откуда она не могла ни видеть, ни слышать происходящее на дворе и в передних покоях. Видимо, это были помещения для женщин: кругом пестрые коврики, мягкие подушечки, медные кувшинчики и чаши, бронзовые светильники, резные лари. В оконца были вставлены пластины, как ей показалось поначалу, тонкого, почти прозрачного зеленоватого льда. Изумленная, как он не тает на такой жаре, Пестрянка прикоснулась к нему кончиками пальцев: нет, не мерещится! Лед был гладким и теплым. Да это же стекло, сообразила она вдруг – на Свенельдовом дворе в Киеве она видела бокалы из точно такого же зеленоватого греческого стекла. Но кто бы мог подумать, что им закрывают оконца! Должно быть, зимой удобно: и светло, и тепло не выходит.
Куда дели хозяек этой клети? Испугались, что жена сразу двух русов их покусает? А впрочем, на каком языке она стала бы с ними разговаривать?
Стоя под оконцем, Пестрянка прислушивалась изо всех сил. Но оно выходило в сад, на персиковые деревья и яблони с зелеными мелкими в эту пору плодами, обвитые плетями тоже незрелого винограда, и кроме шума ветра, до нее не долетало никаких звуков. От чуждости всего вокруг, одиночества и тревоги болело сердце. Посреди жаркого дня ей было неуютно, словно в одной сорочке на осеннем ветру. Больше всего на свете она сейчас хотела оказаться рядом с Хельги – и не важно, опасно ли это. За свою участь Пестрянка не боялась: если уж тудун, как ожидалось, прислал за ней людей, значит, наживку хазары заглотнули и все пойдет по тому хитрому замыслу, который породили княгиня Эльга и ее первый советчик, а потом додумал вместе с ними сам Хельги. Хазары обращались с ней почтительно, однако снаружи у двери стояли сразу двое вооруженных тудуновых отроков. Просто на всякий случай. Куда она побежит – в незнакомом, чужом, осажденном городе, где никому, кроме своих, даже не может сказать понятного слова?
Правда, они, вероятно, ждут, что Хельги придет за ней во главе своих шести десятков.
Открылась дверь, и Пестрянка вздрогнула всем телом. Вошел хазарин и положил перед ней широкое блюдо – хлеб, овечий сыр, сушеные смоквы. Поставил кувшинчик. Поклонился и ушел. Но у Пестрянки от испуга так колотилось сердце, что она лишь отпила немного вина, разведенного водой, а на еду ей и смотреть не хотелось.
Чуть позже она заставила себя поесть. Не ела она с самого утра – но и тогда ей от волнения предстоящего ничего не лезло в горло, – и ее уже начинало мутить от голода. А силы ей, наверное, понадобятся. Она не представляла, чем может кончиться для нее сегодняшний день. Возможно, он весь уйдет на советы и переговоры, тогда ей придется переночевать здесь, на этих коврах и подушках. Закрыв глаза, она сидела на низкой лежанке и думала о Хельги – его образ придавал ей сил.
И едва она успокоилась, как дверь открылась снова. Вошел Ханука и поклонился:
– Госпожа! Идем со мной.
– Что происходит? – Пестрянка встала, прижимая стиснутые руки к груди. Он волнения ее трясло, и она не скрывала этого – всякую трясло бы на ее месте. – Где мой муж?
– Он был здесь и ушел.
– Ушел?
– Они поговорили с Элеазаром и пришли к соглашению.
– Какому еще соглашению?
– Хельги согласился, что ради всеобщего спасения ты вернешься к твоему первому мужу… – Ханука вскинул руки, видя, как раскрылись ее глаза, – временно, госпожа, только до тех пор, пока Асмунд не снимет осаду и не уведет отсюда свое войско. Тогда твой… – бедный купец сам не знал, кого из двух русских воевод сейчас надлежит называть мужем Пестрянки, – тогда твой господин Хельги пообещал последовать за тобой и вернуть. Взамен ему были даны… э… возмещение за его потери и неудобства…
– Какие еще возмещения? – Пестрянка едва не добавила «йотуна мать».
– Достойные! Также и тебе Элеазар и его семья поднесли подарки. Вот они.
Они уже вышли в переднюю часть дома, где Элеазар собирал старейшин на совет. Сейчас здесь оставалось не много людей, но сам господин сидел на своем месте в окружении стражи.
– Вот! – Ханука указал на сундук, и слуга открыл его. – Посмотри! – Купец вынул отрез двухцветного шелка и развернул; перед глазами засверкали синие птички, тяжеловесно порхающие по коричневато-золотистому полю среди резных листиков. – Это тебе! И вот это покрывало тебе! И вот это египетское ожерелье тебе! И вот эти серьги с эмалью, от лучших мастеров Крита, – любая жена в этом городе отдаст два зуба за такие серьги! И вот это греческое блюдо – сама царица ест с такого! Если не похуже!
Пестрянка в недоумении смотрела на сундук. Что он ей показывает? Зачем? Нахваливает, будто в лавке на торгу сидит – не думает ли этот спятивший от всех тревог жидин, что она сейчас будет у него покупать серьги и блюда?
– Все эти вещи мы подарим тебе, – раздался голос Элеазара. Ханука умолк, но тут же торопливо перевел речи тудуна. – Если ты будешь благоразумна и исполнишь волю твоего мужа.
– К… какую волю? – пробормотала Пестрянка, подавив первый порыв спросить: «Какого мужа?»
– Твой… господин Хельги пожелал, чтобы ты вышла к господину Асмуси и была покорна ему. За свое благоразумие он получил достойные дары. А это получишь ты, если последуешь его примеру, как подобает хорошей жене.
– Так он что же… продал меня за дары?
– Он спас свою жизнь! – нахмурился Элеазар. – Вздумай он противиться, я приказал бы убить его на месте! Прямо здесь! – Он в гневе показал пальцем на глинобитный пол перед своим сиденьем. – Вы навлекли на Самкрай это несчастье! Покорность и благоразумие – вот единственное, чем вы можете исправить зло и заслужить прощение! Чего ты боишься, глупая женщина? Ты пойдешь к мужу, который так любит тебя, что ради тебя изменил господину! И еще получишь такие подарки, какие я дал бы своей сестре, выдавая ее замуж за достойного человека! А если тебе так уж дорог твой… здешний муж, то знай: своей покорностью ты спасешь его жизнь! Я прикажу убить вас обоих, если наша сделка не состоится, понимаешь ты?
– Пора идти, господин! – сказал Шмуэль-тархан. – А не то те русы решат, что мы передумали, и еще сильнее обозлятся.
– Ступайте! – Элеазар махнул рукой.
Высокий, грузный Шмуэль придвинулся к Пестрянке.
– Слушай, женщина! Если ты пойдешь сама, то мои люди понесут за тобой вот эти вещи! – Он ткнул пальцем в сундук. – А если ты вздумаешь упираться, то они понесут тебя, а это цветное тряпье и всякие позвякушки останутся здесь. Потому что я, – он для наглядности показал пальцем себе в грудь, – их не понесу!
