Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 95 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– А не буду я дураком выглядеть, если так вот возьму его и отпущу? – усомнился Ингвар, знавший: так дела не делаются.
– Ты будешь выглядеть очень великодушным, – заверил Мистина. – Перед походом полезно порадовать богов.
Хельги продолжал возражать, но остальные поддержали Мистину, и участь Бояна решилась благополучно.
– Я буду за тебя молиться, – с благодарностью сказал болгарин Ингвару, когда ему об этом объявили.
«Кому молиться?» – хотел спросить Мистина, но промолчал. Зачем лезть человеку в душу, где и так все непросто?
– Домой поедешь? – спросил Ингвар. – В Преслав Малый?
– Не, – качнул головой Боян и улыбнулся. – Подожду здесь.
– Чего?
– Вестей о твоих успехах. Чем бы ни окончился твой поход, здесь я об этом узнаю ранее всего.
На следующий день русы вступили в пределы Греческого царства.
Ингвар ожидал, что им навстречу выйдут царские вой-ска – наивно было бы думать, что никакие вести их не опередили. Но никто русов не встретил. Поля, сады и виноградники лежали беззащитные, и русы прошлись вдоль побережья, как ураган. Здесь еще мало что можно было взять из настоящей добычи: только утварь небогатых местных церквей, а в домишках селян были почти такие же глиняные кувшины и миски, как дома. Зато разжились свежим мясом, прошлогодним вином и пленницами. Но обременять себя лишним Ингвар не велел: самая главная добыча лежала впереди, это были только мелочи – развеяться после путевых лишений.
На последней стоянке устроили пир. Береговая полоса стала пиршественным покоем под открытым небом. На кострах жарили и варили мясо греческих коров и овец, запивали вином – разбавленным и прямо цельным, угощались то сушеными смоквами, то ранним свежим овощем из греческих садов, где зрели вишня и слива. Иные обзавелись широкими греческими рубахами из дешевого некрашеного шелка или тонкой шерсти, натащили к лодьям молодых гречанок. Опьяненные вином и легким успехом, достигнутым вовсе без потерь, русы и славяне веселились, пели, плясали у костров, удалые выкрики летели к глубокому южному небу на огненных крыльях костров.
Но пир продолжался лишь до полуночи: Ингвар приказал воеводам разогнать всех спать и выставить дозорных.
– Кто завтра проспит, того ждать не буду, – объявил он. – Здесь вам война, а не игрище купальское.
Поднимались на ранней заре. Зевающие ратники окунались в прохладное море, чтобы освежить голову, похмелялись разведенным вином, подкреплялись остатками вчерашнего мяса и облачались в доспех – у кого что было. Ингвар велел выступать уже в готовности к бою – что Роман пустит его без сражения под самые стены Царьграда, он не верил. Поэтому бояре надевали кольчуги или пластинчатые панцири, хирдманы – шлемы, а простые ратники, у кого не было дорогих железных доспехов – кожухи, кожаные рубахи, вой-лочные колпаки.
Одевшись, каждая дружина выстроилась близ своих лодий. Ингвар поднялся на корму, встал возле стяга, где его было видно всем. Под рассветным небом он сам напоминал Перуна – в панцире из железных пластин, в золоченом хазарском шлеме, в красном плаще, с богато украшенным мечом, чьи рукоять и ножны сверкали, будто молния. Одну руку он положил на узкий пояс, блестящий позолоченными бляшками, а другой опирался на копье, чье острие и даже втулка сияли сложным узором из забитой в бороздки тонкой проволоки из золота и серебра. Не в пример побратиму, Ингвар не был склонен к щегольству и к собственной одежде относился равнодушно, однако хорошо знал: оружие вождя должно выглядеть так, будто вручено самими богами и несет победу на своем сверкающем острие.
Перед кормой лодьи стояли с десяток других воевод. Все в золоченых шлемах, в красных плащах, с дорогим оружием, они придавали своему князю вид истинного владыки мира. И стало совершенно неважно то, что Ингвар молод, невысок ростом и не особенно хорош собой: сейчас наружу проступила его внутренняя мощь, та сила духа, которая внешнюю оболочку делает чем-то преходящим и незначительным. Когда он видел перед собой уходящие вдаль вереницы лодий и тысячи человек своей дружины, дух его трепетал от восторга и рвался ввысь, чтобы обрушиться на лежащие внизу земли, как Перунов гром. В каждой черте его отражался дух небесного огня – а когда он есть, то безразлично, в какое тело боги бросили эту искру.
– Ну что, орлы? – крикнул Ингвар. – Проспались?
В ответ донесся неясный гул.
– Я спросил – проспались? – повысив голос, требовательно повторил он.
– Да-а-а! – уже бодрее, хотя и нестройно ответили дружины.
– Что-то плохо вас слышно. Два сельца взяли – а вас уже и развезло. Что, не всю силу на девок растратили?
– Не-е-ет! – вяло, но уже со смешками ответили отроки. – Еще есть!
– Вон там, – Ингвар острием копья показал на полудень, – лежит Царьград. Оттуда наши отцы и деды привозили славу и добычу. Сегодня вы, кто родился в глухих лесных весях, увидите то место, откуда брались ваши единственные на всю округу серебряные чарки. Даст Перун удачи – и у каждого из вас будет своя. Олег Вещий взял там столько красных паволок, что они не вмещались в лодьи и свисали с бортов. Кто-то из вас хочет взять столько же?
– Да-а! – уверенно ответили взбодрившиеся дружины.
– Кто-то собрался жить вечно? – с вызовом крикнул Ингвар.
– Нет! – решительно ответили ему.
– Ну так пойдем за славой! И сделайте так, чтобы мне не было за вас стыдно, где бы нам ни пришлось увидеться в следующий раз – под стенами Царьграда среди добычи или в небесной гриднице Перуна! Слава богам! – Ингвар вскинул копье к небесам.
– Слава! – дружно грянуло войско.
– Слава Руси!
– Слава!
– Ингвару слава! – рявкнул Мистина, стоявший перед кормой лодьи с другими воеводами.
– Слава!
Берег закипел: русы и русичи рассаживались по судам, поднимались ряды весел, одна за другой лодьи уходили в море и тянулись на юг.
Никто из них еще не мог знать, что этим утром, едва начав большой поход, на этом берегу близ Боспора Фракийского войско собиралось все вместе в последний раз.
* * *
Быстро светало, взошло солнце, заиграло тысячей бликов на голубой воде Боспора Фракийского, похожей на мятый шелк. Лодьи шли неровным многорядным строем; самую широкую, северную часть пролива они уже оставили позади, и теперь почти все видели друг друга. Это было первое из трех колен Босфора, по берегам высились пологие, густо одетые зеленью горы. Весь пролив до Царьграда можно было пройти за один день, но еще на середине первого колена, где обрывистые берега становились более пологими, лежала хорошо знакомая купцам застава Иерон. Здесь царевы люди взимали пошлину с торговых гостей.
Войско возглавлял Хельги Красный со своей дружиной и боярами, пожелавшими его поддержать: Дивьяном, Краснобаем, Велесенем, ладожанами Храниславом и Ведомилом. К ним присоединился Ульвальд – хёвдинг наемной дружины из Свеаланда. Всего под стягом Хельги собралось чуть больше тысячи человек. На последнем совете воевод перед Босфором Хельги сам вызвался идти первым, и никто не возражал. Он был рад возможности отличиться, а киевские родичи надеялись в душе, что первые удары камнеметов тоже достанутся ему. Но у Хельги, что ни говори, был самый свежий из всех вождей боевой опыт прошлого лета, когда он в Таврии и повоевал против тяжелой конницы, правда, хазарской, и посмотрел в действии на метательные орудия греков. В остальных дружинах об этом знали только понаслышке.
Наемники-норманны – Бард, Хавстейн, Рагнвид – на сотне своих скутаров следовали за Хельги, после них в середине строя шел Ингвар. Княжеская лодья была из самых крупных, и в ней сидели на веслах сорок гридей его ближней дружины. Вторую лодью с гридями возглавлял Хрольв. Красный княжий стяг реял на высоком древке над кормой, сам Ингвар сидел под ним у руля. Возле него устроились четверо его телохранителей, кому досталась задача прикрывать князя в бою: Забой, Вибьерн, Рунольв и Горята.
Мистина на передней из своих десяти лодий шел последним из троих старших вождей, за ним тянулась основная часть войска – дружины, набранные в разных славянских областях. Из них троих только у Хельги был некий опыт сражений на воде, полученный еще в дружине ютландского конунга Кнута. Мистине с Ингваром пока ничего подобного переживать или даже видеть не случалось. Но Ингвар был твердо намерен этот опыт приобрести, поэтому они с Хельги поделили обязанность во главе наемников окружить греческие суда и попытаться взойти на них при помощи крюков и лестниц. А потом «очистить корабль», как это называлось в Северных Странах. Мистине выпало оставаться позади и поддержать, кому это понадобится. Соперничать в этом деле с Хельги было неразумно, Ингвару он уступил как князю, и время для его подвигов должно было настать после высадки на сушу.
Лезть на стены Царьграда никто не собирался – было очевидно, что это русам не по силам. В предместьях, на берегах Босфора имелось достаточно добычи даже для двадцатитысячного войска – богатые усадьбы, церкви в селах, монастыри. Самое лучшее, на что можно было рассчитывать: не встретив царских войск или разбив их, обложить Царьград и ждать богатого, как у Вещего, выкупа, грабя тем временем окрестности. Опыт русов за последние сто лет говорил: если удастся заявить о себе как об источнике больших неприятностей, греки сами предложат договор – чтобы эти набеги хотя бы в следующие тридцать лет не повторялись.
Хотя в такой же выгодный договор, как прежний, даже сам Ингвар в душе не верил. Тридцать лет назад греки воевали одновременно с сарацинами и болгарами, подходившими под самые стены, и братья-василевсы Лев с Александром были готовы на любые денежные уступки, лишь бы «северные скифы» убрались восвояси прямо сейчас и не добавляли им сложностей. А с тех пор многое изменилось: болгары из врагов превратились в родичей и союзников, Роман сражался только с сарацинами, что оставляло ему хотя бы левую руку свободной для защиты северных рубежей.
С передней лодьи донесся звук рога. «Вижу греков!» – сообщал Хельги Красный.
Ингвар в нетерпении вскочил с ногами на сиденье кормчего, жалея о своем не слишком высоком росте.
И увидел – впереди по синей глади пролива им навстречу шли около десятка огромных кораблей. Они тоже выстроились в несколько рядов, так что сначала князь заметил только три, и лишь потом разглядел, что позади них движутся и другие плавучие крепости.
Перехватило дух. Хеландии шли под огромными белыми парусами, мерно взлетали и блестели на солнце мокрые лопасти длинных весел – по двадцать пять в ряду по каждому борту. В длину хеландии превышали самые большие из русских лодий, какие Ингвару случалось видеть. К тому же рядов весел у них имелось по два: один повыше, так что головы гребцов виднелись над бортом, а второй пониже, этот ряд гребцов прятался внизу, в туше корабля. С деревянной надстройкой посреди палубы, хеландии казались огромными, как целые города с высокими стенами и башнями, плывущие по морю. Не верилось глазам, душу заливал ужас и восторг перед этим грозным чудом. Поднималась решимость одолеть его, взять верх или умереть!
– А хорошо гребут, подлецы! – с каким-то злым одобрением проорал Ждивой, оглядываясь.
– Иерон! – прокричал Вермунд, сидевший поблизости от Ингвара, и тоже оглянулся. – Самое узкое место! Я же говорил, здесь будут.
Ингвар взмахнул рукой – Колюка, его трубач, тоже вскинул рог. От лодьи к лодье полетел призыв к бою.
Лодьи Хельги – первый порядок – изменили направление и устремились к берегам. Со стороны греков это, наверное, выглядело как бегство и попытка уклониться от боя, но основная часть русских лодий продолжала двигаться вперед, навстречу врагу.
Русский строй раздался, обтекая греков, чтобы вновь слиться позади них и окружить. За греческими судами было преимущество в размере, зато за русскими – в числе. Пусть лодьи перед хеландиями казались почти щепками на волнах, зато на каждую приходилось по сотне. По числу бойцов Ингвар имел превосходство тоже едва ли не в десять раз. Глядя на высокие борта, над которыми торчали копья и блестели на солнце шлемы греков, он понимал: многие умрут сегодня, и победа не будет легкой, но к вечеру он сможет гордиться опытом, какого не имел даже Вещий. Сегодня судьба послала ему случай прославить навек, на все страны, где понимают славянский или северный язык – он первым из русских и норманнских вождей вступает в сражение с греками на море.
На миг Ингвара охватило странное пронзительное чувство – будто валькирия уже приняла в объятия его душу и властно увлекает вверх, прочь от тела… Но страха не было. Пробирал озноб восхищения: победит он или умрет, славы первого вступившего в бой с греческими судами у него уже никому никогда не отнять.
На русских лодьях трубили рога. Хеландии шли в тишине. Уже было видно, что палубы их полны вооруженных людей. Каждый понимал, что сейчас будет бой, что его могут убить – но каждый ощущал себя в предании, где корабли летают, города плавают, а путь через мост преграждают трехголовые змеи…
Лишь третий по счету воин возвращается с того моста с победой. Но и два первых, павших в сражении, навсегда обретают славу и в ней – вечную жизнь.
Двигаясь почти вплотную к берегам, сотня передовых лодий под началом Хельги уже обошла хеландии и оказалась позади них. Греки ничем не ответили на это, будто не заметили.
– К бою! – закричал Ингвар, оценив расстояние до первой хеландии.
Звук рога передал его приказ на другие лодьи. Гребцы продолжали работать веслами, но свободные от гребли взяли щиты на изготовку, сжимая в другой руке сулицу; лучники наложили стрелы. Под рукой держали крюки, чтобы вцепиться ими в чужой борт, привязать к нему свою лодью железной хваткой и лезть наверх.
– Не стены Парижа! – орал на соседней лодье Бард, движениями секиры в одной руке, а меча в другой показывая, что стены франкской столицы были повыше, чем борта хеландий. – Прорвемся! Одину слава!
Сзади к хеландиям приближались скутары Ульвальда и Рагнвида: в первом ряду шли те, кто не просто мог называть себя викингами, но и гордился этим званием. Русский строй и греческий надвинулись один на другой и почти слились; мелкие русские лодьи шли мимо хеландий, как пчелы сквозь стадо туров, но пока противники не сближались, выбирая наиболее выгодное положение.
Каждый из греческих кораблей уже был почти окружен; отроки и гриди отчетливо видели высокие борта, весла, головы в шлемах поверх бортов, деревянные башни посреди корабля, мачты, паруса, надутые попутным для греков ветром. Ждали только знака, чтобы осыпать врага стрелами, сблизиться и лезть на борта, прицепившись к ним железными крючьями. Более высокий борт давал грекам преимущество, но хирдманы готовили крючья, чтобы закинуть на борта и карабкаться наверх.
Сошлись на перестрел. Ингвар поднял руку…
И тут на всех десяти хеландиях разом затрубили рога. Мощный рев разорвал шум морского ветра, а следом донесся боевой клич из тысяч глоток. Издалека он звучал как неразборчивый гул.
И тут же, будто принесенные этим кличем, на русские лодьи устремился поток стрел. Небольшого размера, они летели не из ручного лука, а из стреломета. Русы успели вскинуть щиты, и большинство стрел вонзилось в них. Те щиты, что гриди-телохранители держали перед князем, мигом стали похожи на ежей: из каждого теперь торчало не меньше десятка. Однако часть нашли жертву: у гребцов щиты висели на спине, но, плотно прижатые, при попадании давали плохую защиту. На каждой лодье по несколько человек выронили весло и рухнули, получив железный наконечник в спину или в плечо.
– Ждать! – крикнул Ингвар, видя, что гриди вскинули луки: с такого расстояния достать до греков они не смогли бы. – Навались!
Лодьи еще быстрее рванули навстречу врагу, стремясь поскорее сблизиться так, чтобы отвечать на стрельбу и, главное, подойти достаточно близко, чтобы стрельба стала почти бесполезной. При подавляющем преимуществе в числе русы имели твердую надежду подобраться к бортам вплотную, после чего грекам придется уже вручную отбиваться одному от пятерых.
На русский строй обрушился новый железный ливень: греки пускали стрелы со всех бортов, во все стороны, поражая гребцов и стрелков в окруживших их лодьях. Наконец русы ударили в ответ; крики боли донеслись уже с хеландий. Благодаря тихой погоде их было слышно, хотя ветер немного усилился, но их заглушил греческий боевой клич.
– Кирие элейсон! Кирие элейсон![170]170
«Господи, помилуй!» – византийский боевой клич.
[Закрыть] – уже мог разобрать Ингвар.
С высоты кормы он видел: там и здесь кто-то из его людей уже не гребет, а лежит, упав лицом вперед, со стрелой в спине или в плече, прибившей щит к телу, будто гвоздь. Кое-где голова мертвеца упиралась прямо в спину сидящему впереди; но уцелевшие продолжали налегать на весла, торопясь на сближение и не оглядываясь, не задумываясь, что такое жесткое толкает сзади…
Лодьи и хеландии продолжали сближаться.
– Хей! Хей! – надсаживались кормчие на каждой лодье, не давая гребцам сбиться.
Расстояние еще сократилось; стрелы десятками и сотнями летели с той и другой стороны, так густо, что иные сшибались в воздухе и сыпались в воду.
Пятьдесят шагов до ближайшего высокого борта… Сорок… Тридцать… Ингвар едва не задыхался от ярости; вдохнул как мог глубже, будто припадая к источнику норн, что вдруг забил в самой его душе.
– Оди-и-ин! – протяжно вскрикнул Ингвар и со всей силы метнул копье в ближайшую хеландию.
Не то копье с золоченым острием – это держал поблизости от него Хьёрт, оруженосец, – а другое, нарочно для того припасенное.
Копье полетело над волнами и рухнуло в воду – чтобы добросить до борта, было слишком далеко. Но главное не в этом – этим броском вражье войско все целиком отдается Одину. Гриди ответили дружным воплем, и вдруг…
С носа ближайшей хеландии вырвалась струя огня. Нечто вроде пылающего копья, одетого пышным вихрем дыма и пламени, промчалось над волнами, изогнулось вниз и пролилось прямо на княжескую лодью. Одновременно еще два таких же сорвались с бортов греческого судна, ударив огнем в лодьи, подходившие по сторонам.
И то же сделали все десять хеландий. Не сразу русы, ничего такого не ожидавшие, поняли, что произошло. Казалось, на них плеснуло огнем прямо с ясного неба, и вот уже на досках днища, на бортах, на щитах пляшет жаркое пламя, источая удушливый черный дым. Люди смотрели, не веря своим глазам.
Но просто смотреть им пришлось недолго. Часть огненных брызг попала на людей. Внезапно охваченные жаром, гребцы бросали весла, вскакивали на ноги, в ужасе и изумлении видя, как горит весло в руках, борт рядом, горит скамья, горит кольчуга или кожаная рубашка на спине и на плечах! Горит железо – то, что никак не может гореть!
Над лодьями взлетели крики изумления, ужаса, боли. Способные оглянуться видели, что пылают все лодьи вокруг, какие подошли к хеландиям на тридцать шагов и ближе. Люди побросали весла; лодьи, почти неуправляемые, остановили ход и закачались на волнах.
А с хеландий продолжали лететь стрелы, поражая растерянных, забывших о защите людей…
* * *
Ингвар едва успел заметить в воздухе над собой внезапную вспышку – и сразу оказался в плену огня. Его лодья и он сам – хорошо заметный с высокой палубы хеландии благодаря красному стягу с вороном, золоченому шлему и скоплению телохранителей – стали первой целью греческих сифонаторов. Опытный стрелок положил струю горючей жидкости почти точно на княжескую лодью; часть упала в воду и пылала теперь там, но по всей лодье от носа до кормы пролегла огненная дорожка. В пару мгновений она растеклась по смоленым доскам и стала целой рекой.
Вспыхнуло все: борта вокруг Ингвара, задний штевень, щиты телохранителей, прикрывших его. Видя огонь у себя в руках, гриди невольно отбрасывали их за борт, и щиты продолжали гореть на воде, плавая, как ужасные огненные цветы. Над лодьей и над водой за бортами поднимался черный дым, и сквозь него сам огонь казался каким-то особенно хищным и режущим. Дым набивался в легкие, слепил глаза, душил, мешал искать хоть какие-то пути к спасению. Сквозь треск пламени летели крики.
И едва Ингваровы гриди, кашляя, плохо видя от слез и задыхаясь, успели подхватить новые щиты из сложенного под скамьями запаса, как сифонаторы дали новый залп. Вновь пламенное копье пронзило небо над головой и пало жгучим дождем на лодьи.
* * *
На ближайших к хеландиям русских судах теперь пылало все – борта, днища, весла, скамьи. Упав на человека, брызги пламени растекались по спинам и плечам; дико, невероятно выглядели огненные венцы над верхушками шлемов, рвали воздух истошные вопли людей, чьи головы вдруг оказывались в раскаленном железе.
Перед началом всего этого лодья Эймунда обходила одну из хеландий справа. Эймунд сперва стоял под стягом, но потом, видя, как все ближе придвигается высокий борт, где в отверстиях равномерно поднимаются и опускаются длинные весла, прошел вперед, к мачте, и встал там. Захватывало дух от предчувствия первой в жизни настоящей битвы. На уме у него был незнакомый дядя, Олег Вещий – тот, по чьим следам они пришли сюда, чью славу надеялись если не превзойти, то хотя бы не уронить. В руке Эймунд сжимал сулицу, выжидая, пока расстояние позволит ее бросить. Трое телохранителей – Дыбуля, Небога и Овчар – стояли перед ним, сомкнув щиты, чтобы защитить вождя от стрел, готовые прикрывать его, когда он устремится вперед, на вражеский корабль. Бледные от мысли о предстоящем, они решительно сжимали челюсти, готовясь показать все, на что способны.
«Держись ближе ко мне, парень! – говорил ему Бард. – Я сделаю из тебя настоящего викинга! Я был такой же, как ты, когда пошел в свой первый поход, а ты королевского рода, значит, у тебя еще больше удачи! Я научу тебя очищать корабли и брать города! Как знать – может, пока я не встал под Одинов стяг, мы с тобой еще разок сходим на Париж!»
И Эймунд, с разрешения Ингвара, разместил свои лодьи сразу позади строя Барда и Хавстейна. Его люди не имели опыта взятия кораблей на воде, но Эймунд собирался взойти на вражье судно вслед за людьми Барда. Опыт без дела не придет, а если все получится, то он в свои семнадцать приобретет больше славы, чем у десяти мужей вдвое его старше!
Стреломет ударил по лодье; воздух взвизгнул, разрываемый десятком наконечников. Небога рухнул со стрелой в шее. В строю образовалась прореха; сквозь нее Эймунд отчетливо увидел шлемы греков над бортом и нацеленные на него новые стрелы. Вскинул собственный щит, и тот мгновенно задрожал: в него вонзились сразу три, и Эймунд невольно присел под мощным, будто железным кулаком нанесенным ударом. Душу лизнуло холодом: промедли он лишь миг, и эти три стрелы вошли бы в его грудь – и кольчуга не спасла бы.
Но это было только начало. Стреломет дал новый залп.
– Раз! Раз! – выкрикивал Падинога на сиденье кормчего, и лодья, хоть и покачиваясь – иные весла остались без гребцов, – все же шла вперед.
Слишком быстро – так казалось при взгляде на ужасающе высокий борт, и слишком медленно – каждое мгновение было полно ожиданием новых стрел.
– Ки-ри-е… э-лей-сон… – вразнобой долетало с хеландии.
Ветер рвал слова на куски, и никто не понимал смысла этого клича.
Расстояние сократилось, позволяя слышать голоса и видеть лица. Страха не было – лишь готовность и нетерпение. Наваливался тот самый миг, для которого Эймунд, сын князей и воинов, был рожден и воспитан. Нужно было его преодолеть – перемахнуть через первый выпад смерти, как через купальский костер, а дальше будет проще.
Над головой растеклось золотисто-красное облако, смешанное с черным дымом. Пахнуло жаром, и разом вспыхнул весь мир: не осталось ничего, кроме пламени, густого зловонного чада. В первый миг Эймунд заметил лишь дым и огонь – прямо у себя перед лицом, и даже не сразу понял, что это горит его собственная кольчуга на груди и на плечах.
А через мгновение пришла боль. Пылающая кольчуга стремительно раскалялась, прожигая поддоспешник, рубаху и кожу; опаленный болью, Эймунд сообразил, что не весь мир горит – горит он сам.
– Прыгай! Прыгай! – закричал кто-то поблизости: не один только Эймунд горел, но кричавшего сквозь дым не было видно.
Перед глазами метались горящие люди – сейчас он не узнавал никого из тех, кто напрасно пытался сорвать с себя облитую пламенем одежду или доспех. Отроки падали, не владея собой, с воем катались по днищу, натыкаясь на такие же живые факелы и смешивая свое пламя с их пламенем. Иные прыгали за борт, привычно ища в воде спасения от огня.
С невольным криком Эймунд метнулся к борту – там впереди колыхалась взволнованная движением лодьи голубая вода. От жгучей боли почти ничего не соображая, Эймунд вскочил на скамью, перемахнул через борт и рухнул в волны.
Лицо и руки охватила прохлада; жар опал, боль обожженной кожи на миг притупилась, потом вновь вспыхнула от соли в воде. Погрузившись с головой, Эймунд рванулся к поверхности… Но едва сумел сделать один вдох, высунув на миг лицо из-под воды.
Всем телом владела мучительная боль и тяжесть. Вода снова сомкнулась над лицом, едва дав ему глотнуть пахнущего отвратным дымом воздуха.
Мелькнуло короткое воспоминание: пять гребков. В Киеве он однажды слышал разговор в княжьей гриднице: дескать, можно ли плавать в кольчуге или это басни? Мистина тогда сказал, что в кольчуге можно сделать пять гребков, а потом руки опускаются, и все… И сейчас Эймунд отметил – пять гребков у него есть… Ну, не пять, он еще не так силен, как те, кому это удавалось… Ну, три… Два… Ухватиться за что-нибудь…
Но руки не поднялись даже один раз, на плечах будто лежали камни. Теперь его жгло снаружи и изнутри; увлекаемый в глубину тяжестью кольчуги, Эймунд отчаянно мотнул головой кверху, надеясь на еще один, последний, мелкий глоток – но не смог поднять лицо над поверхностью взбаламученных волн. В раскрытый рот хлынула вода.
И свет начал стремительно уходить вверх; Эймунд еще не понимал, что идет на дно, лишь отчетливо ощущал громадный вес собственного тела и решительную невозможность подняться. С каждым мгновением давящий гнет усиливался; перед глазами наплывали друг на друга тьма и пламень…
Среди тяжести и боли мелькнула удивительно отчетливая мысль: конец. Не было такой силы, которая могла бы одолеть эту тяжесть и вновь поднять его к свету.
И мир погас.
Бездыханное тело с раскинутыми руками, влекомое вниз тяжестью дорогостоящего и искусно обработанного железа, продолжало погружаться. Глубинное течение подхватило его и понесло назад, в море…
А над ним, на поверхности воды, горели лодьи, горела сама вода широкими чадящими пятнами. Пылающие факелами люди прыгали и прыгали в волны; стрелы с хеландий догоняли их и вонзались в плечи и спины.
Безжалостная смерть, как трехголовый змей, наперебой хватала жертвы тремя черными пастями – огненной, водяной и железной.
* * *
Навстречу второму огнеметному залпу гриди не сумели вовремя поднять щиты. Ингвар лишь успел увидеть, как прямо на него и его людей летит пылающее облако в черном дыму, разбрасывая во все стороны жгучие брызги. По привычке он наклонил голову, пряча лицо и выставляя навстречу опасности железную макушку шлема – и перед глазами разлилось пламя. В лицо полыхнуло жаром, слух резанули крики, неясные из-за шума ветра. Забой и Вибьерн, пытавшиеся его прикрыть, сами вспыхнули, как просмоленная пакля: огнем были облиты их кольчуги и шлемы. Вспыхнул панцирь на груди Ингвара, в лицо ударил черный дым и жар, не давая дышать. Ингвар выронил копье и невольно схватился за грудь, но тут же отдернул руки, обожженные пламенем и раскаленным железом.
Кто-то схватил его левую руку, вскинул вверх, что-то прокричал. Ингвар жмурился и рычал от боли, задыхаясь и не в силах даже открыть глаза или толком вздохнуть. По левому боку скрежетнуло железо, потом чьи-то руки грубо наклонили его и рванули с него панцирь через голову. Но наплечник зацепился за шлем; кто-то заставил его запрокинуть голову и рванул ремень шлема, едва не задушив. Шлем со стуком упал на доски, голове стало легче, но кожу лица снова обожгло, и Ингвар заорал, уже не в силах сдерживаться и не помня, зачем это надо. Новый рывок – и жар спал. Гримкель Секира, с диким оскалом, яростно рыча и жмурясь сквозь опаленные брови и ресницы, отшвырнул пылающий княжеский панцирь за борт – прямо в огненное море, чадящее черным дымом.
– Сюда! Ингвар! Тащи его сюда! – долетало с другой стороны.
* * *
Лодья Ингварова двоюродного брата Фасти шла позади княжьей на небольшом удалении и не попала ни под первый, ни даже под второй залп. Зато Фасти хорошо видел, что произошло с дружиной князя. После первых молний, с ясного неба прицельно упавших на русские лодьи, Фасти, как и многие вокруг него, дал приказ к отходу. Но потом опомнился; его лодьи сталкивались с теми, что шли позади, и оттуда делали знаки: назад, назад!
И он увидел, что горит лодья его брата-князя, а с бортов в клубах дыма – один за другим и сразу по многу – летят какие-то пылающие бревна. Лишь очень не скоро – как показалось – Фасти осознал: это люди. Это гриди Ингвара один за другим исчезают во взбаламученных, чадящих волнах, чтобы больше не всплыть. Он искал глазами брата, выглядывая над верхней кромкой щита, но на том месте под кормой, где должен быть князь и его стяг, видел лишь неясное копошение фигур в пламени и черном дыму.
– Вперед! – заорал Фасти. – К Ингвару! Ну, вперед, сучьи дети, я сказал, йотуну в душу мать!
Повинуясь столь решительному приказу, смутившиеся было хирдманы налегли на весла, и лодья двинулась вперед – туда, где голубая вода сменялась огненной. Сам сидя на руле, Фасти ловко обвел ее вокруг пылающего пятна и подошел к княжьей лодье со стороны чистой воды.
– Гримкель! Сюда! Тащи! – кричал он, в то время как его хирдманы удерживали лодьи на месте и поднимали щиты, всякий миг ожидая нового потока огня.
В щиты с треском впивались стрелы.
* * *
Пылающий ад распахнул пасть по всей ширине Босфора, где одиннадцать огненосных хеландий встретили тысячу скифских лодок. Каждая, бросая «влажный огонь» из трех сифонов, с носа и бортов, подожгла уже по десятку вражеских судов. С места стратига на корме, где рядом был укреплен сиявший позолотой и самоцветами военный крест, патрикию Феофану отчетливо было видно, как те горят, крутятся на месте, сталкиваются между собой, ломая и теряя еще торчащие в уключинах весла; как пламя разворачивает свой парус на их мачтах, как летят в воду охваченные огнем фигурки. Душный дым носился тучами, от треска и воплей звенело в ушах.
Милостью Божьей, скифы сами облегчили ромеям задачу. Полуживые, кое-как починенные хеландии имели очень слабый ход и плохо слушались руля, но скифы на своих посудинах облепили их со всех сторон, подойдя на расстояние огнеметного выстрела. Хеландии могли делать свое дело, оставаясь на месте, а это давало возможность вести стрельбу огнем и стрелами одновременно.
