Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 128 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]

– Вчера… – Эльга снова посмотрела на новый шрам, ясно говоривший, как много времени прошло и как много всего изменилось. От острого ощущения его присутствия ее колотило. – С тобой все хорошо?

Она окинула его таким жадным пристальным взглядом с ног до головы, что между мужчиной и женщиной это смотрелось весьма вызывающе. Эльга видела, что он двигается свободно, как всегда, и все же не могла не спросить.

– Да, – еще раз кивнул Мистина.

– Ну? – Она вопросительно двинула бровями. – Как все… Люди…

– Десять тысяч с лишним привел. Здесь только вышгородские и еще кое-кто, остальные в Киеве. Добыча хорошая. Тоже пока там. Скоро будем делить. И тебя не забудем. Я уже кое-что…

Он умолк: это обещание выглядело так, будто он надеется подарками купить ее радость от встречи.

– Десять тысяч… – пораженная первыми его словами, Эльга пропустила мимо ушей последние. – Половина…

Мистина слегка развел руками: это война. Хотелось рассказать ей, как все было – про Боспор Фракийский, долины Вифинии, битву под Ираклией, печенгов у Протолчи… И одновременно казалось, что это не важно. Не сейчас. Самым-самым важным было что-то другое, трудноуловимое.

– И… – Эльга набрала в грудь воздуха, поддаваясь проблеску бессмысленной надежды, – и вы так ничего и не узнали… про моего…

Она не смогла выговорить имя Эймунда, но Мистина покачал головой, избавляя ее от этого.

Эльга опустила глаза, потом снова посмотрела ему в лицо. Эймунд сгинул. И рядом с этой мыслью еще значительнее казалось то, что Мистина все-таки вернулся. Она не могла отвести глаз от его лица; мгновения казались долгими, но бежали очень быстро.

Потом Эльга опомнилась: что она как баба? Показалось, что стоит она так уже невесть сколько. Позорится на глазах у войска!

Она открыла рот, набрала воздуха, пытаясь сказать все то, что надлежало сказать. Но хотя она знала положенные речи и много раз уже их произносила, слова не шли на ум.

– Княгиня… – Мистина шагнул к ней и остановился почти вплотную. Он понимал ее смятение и знал, что именно она хочет услышать. – Я с тобой.

Именно то, что сейчас было для нее важнее всего. Она еще не спросила, даже мысленно не задала вопроса, на чьей он стороне. В эти мгновения ей было довольно того, что он жив и здесь. Но, услышав эти слова, Эльга поняла, что он привез ей куда больше, чем просто себя. Даже то, как он произнес слово «княгиня», содержало больше, чем просто обращение. В нем ясно слышалось заверение: княгиня у него одна и другой госпожи не будет.

Видя, что она едва владеет собой, Мистина наклонился и вежливо поцеловал ее, как будто уже услышал положенные слова приветствия. Он не мог ждать, пока она соберется с мыслями – и так слишком долго ждал. Весь месяц с лишним обратной дороги и сутки со вчерашнего дня, когда на причале вместо Эльги обнаружилась кареглазая болгарыня.

А Эльга безотчетно вдохнула как могла глубже – она и раньше так делала, когда он ее целовал. Вспомнилось, как полгода назад они стояли у двери в почти темной избе. Как ее тогда трясло от волнения и жизнь горячо играла в каждой жилке. И как она вдохнула тепло его поцелуя, втягивая в грудь нечто неуловимое и драгоценное. Еще сегодня утром те весенние чувства и ощущения казались очень далекими, и даже не верилось, что все это правда. Но сейчас его запах, прикосновение его теплой шероховатой щеки, ощущение его близкого присутствия, а еще – ощущение, что под покровом внешнего спокойствия его колотит та же внутренняя дрожь, что и ее, сразу вдохнули в нее жизнь.

Она оглянулась к Вощаге, стоявшем наготове, и взяла у него из рук приветственный рог.

– Будьте живы, отроки и мужи русские! – громко и звонко, будто пробужденная его поцелуем, воскликнула она, поднимая рог перед собой. – Будьте целы на земле своей, да благословят боги наши вас, вернувшихся со славой к родной земле и чурам!

Отроки радостно закричали, потрясая оружием над головой. Не в силах расслышать, о чем говорят в эти мгновение между собой княгиня и воевода, все чувствовали, что решается судьба державы; и вот, слава богам, решилась она благополучно. Эльга коснулась губами окованного серебром края рога и передала его Мистине с чувством, будто этим отвечает на поцелуй; он бросил на нее повеселевший взгляд, выражавший точно такое же понимание. Глядя, как он пьет, она наконец сумела улыбнуться.

Рог пошел по кругу – отроки теснились за боярами, молодые за старшими, все хотели хоть коснуться, если не отпить, приобщиться к счастливой доле возвращения. А Эльга смотрела на каждого из этих людей – кого-то она знала, кого-то нет, но видела, как изменил их поход, – и чувствовала, как зреет и разливается в груди долгожданная радость.

Войско вернулось! Пусть всего половина… немного более половины, если считать людей, приведенных Ингваром и Хельги, – но не полностью разбитое и с добычей. Живы все трое старших вождей. Эльга еще не знала, как все было, но лица бояр и отроков – загорелых, с розовыми пятнами затянувшихся ожогов и багровыми шрамами, однако уверенные, – показывали ей, что проигравшими они себя не считают. И сам воздух вокруг ожил, хлынул в ее зажатую грудь таким бурным потоком, что едва не разорвал. Как будто в ту яму, где она сидела уже не первый месяц, наконец-то опустили лестницу и она видит путь на волю. Ее прежний мир вставал из обломков – не совсем таким, каким был, но уже в узнаваемых очертаниях.

Будто треснул лед, сковавший душу: хотелось заплакать, вцепиться в руку Мистины, уткнуться лицом в плечо и заливаться слезами, пока весь этот мрак не будет смыт. Но она не могла сделать ничего подобного на глазах у дружины, поэтому лишь извинилась – ее ведь не предупредили о прибытии – и ушла распоряжаться столом и баней. Отроки расходились по дружинным домам, заносили из лодий свои пожитки, устраивались на отдых.

Направляясь к поварне, Эльга так ясно чувствовала, как Мистина смотрит ей вслед, будто его рука лежала у нее на спине. И ее трясло от восторженного ожидания – это ведь только первый миг встречи, только самое начало. Теперь он здесь, он будет с ней каждый миг. Сегодня, завтра… Дальше она не заглядывала, один вечер возле него уже казался целой жизнью.

* * *

Остаток дня прошел в хлопотах. Бросив свои мешки на лавки, отроки взяли топоры и пошли в лес за дровами для бани; в поварне повесили все котлы и стали варить кашу с солониной. Воеводы уже сидели в гриднице, с пивом, которое Эльга так предусмотрительно поставила, пока ей было нечем себя занять, закусывали вяленым мясом, салом, вареными яйцами – тем, что у нее нашлось в погребах. Эльга и Волица по очереди отлучались в поварню, но отроки просили княгиню не уходить: им не терпелось рассказать ей, как все было. Эльга слушала, подливая боярам пива и вина – которое сами же они привезли. Тородд пока остался в Киеве с братом, но приехали Зорян, Ведослав, Иверень и еще кое-кто из живущих выше по Днепру и дальше на север.

Бояре учили ее разбавлять вино водой в нужной мере, ибо сами за время пребывания в Греческом царстве эту меру уяснили. Эльга не ела и почти не пила; волнение и счастье заполняли ее целиком и не оставляли места даже для глотка разбавленного вина. Она не чувствовала вкуса: плесковский воевода, чудин Искусеви, учил ее разводить вино медовой водой с пахучими греческими приправами, говорил, что вкусно и согревает, и правда – было вкусно и согревало, но Эльге ударял в голову каждый звук голоса Мистины, каждый взгляд на его лицо заставлял ее вздрагивать от страстного восторга, и никакие иные впечатления сквозь это пробиться не могли. Сейчас его красота причиняла ей страдание. Она едва понимала, о чем вокруг говорят, зато впитывала его голос, казалось, не слухом, но всей кожей. Он тоже изменился за эти пять-шесть месяцев – как и она. Но этому Эльга не удивлялась. За море отправляются именно затем, чтобы вернуться не таким, каким уходил. И теперь за спокойствием его лица, казалось, повзрослевшего более, чем на минувшие полгода, она угадывала не просто новый опыт, но некий новый дух, который он принес из похода. До этого похода она все еще видела в Мистине того двадцатилетнего парня, каким впервые его узнала. А теперь в нем проглянул тот зрелый муж, каким он проживет остаток жизни.

Тянуло подойти, прикоснуться к нему, ощутить пальцами шероховатую шерсть его синего кафтана и тепло его плеча. Понять, в чем он изменился, а в чем остался прежним. По привычке думать об Ингваре она мысленно поставила их рядом и вдруг осознала: побратим мужа давно уже приобрел в ее жизни не меньшую важность и вес, чем сам муж. Она ждала их обоих одинаково. И когда возвращение мужа так обмануло ее надежды, ожидание этого, второго, стало вдвое сильнее.

И вот он здесь. Но она не могла подойти к нему у всех на глазах и сосредоточилась на том, чтобы вести себя как обычно. Радость ее и волнение сейчас никого не удивят. Она слушала, задавала вопросы, удивлялась, смеялась, если ее хотели рассмешить. Она понимала, что ей рассказывают про дивные дива: про битву в Босфоре, про добычу из Вифинии, про горный монастырь, про чудеса Ираклии и других греческих городов. Но все это откладывалось лишь в дальнем уголке ее сознания, как припас в погребе, который понадобится как-нибудь потом. И, постоянно встречая взгляд Мистины, она понимала: он тоже думает совсем не о том, о чем сам же сейчас говорит.

И чем больше она свыкалась с мыслью, что он жив, вернулся и сидит перед ней, тем сильнее ее волновал вопрос: с чем он приехал? Он уже сказал ей «я с тобой», и эти слова грели ей сердце, но что он в них вкладывает? Куда важнее, чем размер добычи, было то, как Мистина, самый умный и влиятельный человек в Киеве, видит нынешнее положение дел. И будущее. Но у нее не хватало духу спросить его об этом при боярах, заговорить о сложностях сейчас, пока все наслаждаются сознанием того, что вернулись, что дома, в безопасности, с добычей и славой…

И постепенно Эльга поняла еще кое-что. Она видела, как бояре за столом посматривают на Мистину – будто проверяют по его лицу, верно ли говорят. Смотрят как на своего вожака. Так же, как раньше на него смотрели Ингваровы гриди – пока он был их сотским. Но теперь это были люди, стоявшие во главе многотысячного войска. Это Мистина водил русов за море, это его удача обеспечила им добычу и возвращение. И сейчас, сидя за этим столом с кубком синего греческого стекла в загорелой руке, с самым спокойным видом, он словно вовсе и не думал о том, что является, пожалуй, самым могущественным человеком Русской земли. Ему не найдется сейчас соперников – не исключая и Ингвара. А в этом ключе его быстрый приезд к ней – на другой день после возвращения в Киев – и эти слова «я с тобой» означают, что в раздоре ее и Ингвара он… принимает ее сторону? Эльга не смела в это поверить: из одинокой женщины, поссорившейся с мужем и богатой разве что родовой удачей Вещего, она разом превращалась в силу, с которой какой угодно князь будет вынужден считаться! Если Мистина на ее стороне, то все это войско, самое меньшее, задумается, кого поддержать: князя или воеводу. А те, что сейчас здесь, и не задумаются даже. Кроме разве Ивора.

Даже собственные гриди Ингвара – задумаются. Слишком долго они привыкали к тому, что главный над ними – Свенельдич. И приказы им отдает Свенельдич. И что им делать, знает именно он. И чем дольше при Ингваре тот или иной гридь, тем сильнее эта привычка. Кое-кто из них состоит при князе с его двенадцати лет – и уже тогда старшим хирдманом юного наследника был Мистина.

Сердце екнуло от испуга при мысли, к чему это может привести. Его нынешняя сила… ее наследственные права и любовь к ней русов и полян… Если они объединятся… Да понимал ли Ингвар, какой опасности подверг самого себя, отпустив Мистину к ней?

Ловя его взгляд, она видела: он тоже многое держит в уме и многое хочет ей сказать. Но боялась этого разговора: как бы им не договориться до того, что изменит весь путь земли Русской.

А еще она замечала, как бояре и отроки украдкой бросают на нее вопросительные взгляды… соединяют этими взглядами ее и Мистину… Они тоже вчера видели на пристани рядом с князем какую-то незнакомую болгарыню. Очень многие не хуже Эльги способны связать два конца и понять: грядут перемены.

И что тогда означают эти взгляды? Что все эти люди в целом не прочь еще раз поменять князя в Киеве?

От этой мысли у Эльги оборвалось что-то в груди.

К приходу темноты она уже вся извелась от этих мыслей, от радости, волнения и тревоги за будущее. Усталые ратники расходились по дружинным домам, многие укладывались прямо в гриднице. Эльга наконец встала и попрощалась на ночь с боярами. Слегка поклонилась Мистине, наряду с прочими, и ушла в жилую избу.

Не зная, когда вернется и одна ли, она заранее велела Предславе и Добрете уложить Святку с челядью и оставаться с ним там. Теперь выслала и Совку, сказав, что ей ничего не нужно. Не надо было гадать, куда девки подались и чем заняты, пока не требуются госпоже. Не только она одна кое-кого сегодня дождалась: уже не первый год ее служанки и ближние оружники Мистины поневоле проводили столько времени вместе, что были дружны между собой не менее хозяев.

Сняв кафтан, убрус и белый хенгерок, Эльга в платье и волоснике села на лавку, где обычно шила. Пока она отстегивала и убирала в ларец нагрудные застежки, руки дрожали от напряженного волнения и ожидания. Повидаться на людях – совсем не то что наедине. Весь этот вечер, глядя на Мистину, она лишь привыкала к мысли, что он снова здесь. Но что он хочет сказать ей на самом деле?

Рядом на столе горела свеча. Было тихо. Так тихо, что неподвижно сидящей Эльге казалось, будто и самой ее здесь нет. Мгновение текли, ползли, бежали… Она не знала, долго ли так сидит. Каждое мгновение одиночества мучило ее, но при мысли о том, кто его нарушит, сердце каждый раз обрывалось заново.

Может, она преувеличивает их способность угадывать мысли друг друга? Надо было ему намекнуть… кивнуть или послать Черень шепнуть пару слов Ратияру? Мало ли, что было раньше? Может, после такой долгой разлуки, не зная, как она настроена, он не решится…

Скрипнуло крыльцо под чьими-то шагами. Но никаких голосов – отроки на крыльце не сказали ни слова. Кто-то без стука толкнул дверь, проверяя: не заперто? Открыл ее и вошел. Остановился за порогом. Раздался легкий стук опущенного засова.

– Никого нет? – Мистина направился к Эльге, на ходу оглядывая полутемную избу.

Эльгу заново поразило, что он ступает мягко и бесшумно, что при его росте казалось особенно удивительным. За время их разлуки она забыла эту его особенность, и сейчас, во тьме и тишине, даже стало немного страшно. Вновь дико забилось сердце: войдя, он как будто заполнил собой всю избу.

– Я всех выслала. И велела не являться, пока не позову.

– Ты ждала меня?

– Если бы ты не пришел, я бы решила, что ты с ним заодно.

– Но я же тебе сказал… – Мистина подошел к ней вплотную, и она встала.

Давным-давно, знакомясь с ним, она ощущала: находясь рядом, он будто окутывал ее невидимой сетью и подчинял волю; ни слова не говоря, каким-то образом давал понять, что он здесь главный. Поначалу ее пугала эта его особенность, а потом она привыкла и перестала ее замечать. После долгой разлуки, каждый раз за эти годы, она ощущала это заново – и заново изумлялась, как ему это удается.

– Ты ждала меня? – несколько иначе повторил Мистина, вкладывая в этот вопрос уже другой смысл.

– Я только это и делала, – выдохнула Эльга.

Теперь, когда он стоял к ней вплотную, ее снова начала бить дрожь. Не прикасаясь, он ухитрялся охватить ее целиком. Сейчас же его было так много, что ей стало трудно дышать. Было чувство, будто ее собственная жизнь томится где-то в плену и уже изнемогает. А дверь на волю где-то рядом, но она напрасно шарит ладонями по глухой стене и не может ее найти.

На синей шерсти его кафтана блестели мелкие капли – на дворе снова пошел дождь. Почти невольно она провела рукой по его груди, стирая капли. Он поймал ее руку и сжал в своей.

Мистина и правда не совсем понимал, как она настроена. Во времена общего согласия ему не приходило в голову ревновать ее к Ингвару, но теперь он усомнился: а вдруг новая женитьба мужа так сильно ранила ей душу, что не оставляет места в мыслях ни для кого другого?

– Как же тебя отпустили из Киева так скоро? – Эльга подняла на него глаза. – Вы правда приехали только вчера?

– Ингвар меня очень просил поехать за тобой поскорее. И очень обрадовался, когда я сказал, что поеду завтра.

– Ты знал…

– Да. С Протолчи знал. И понимал, что надо спешить. Положил себе терпеть до Киева. Приезжаю – а тебя там нет. Всю ночь почти не спал – в оконце глядел и ждал, не светает ли.

Эльга вспомнила, как лежала в постели на его месте в ту ночь, когда Ута передала ей весть о его возможной гибели. Лежала и думала о нем.

– Ты соскучился по своей жизни? – Она улыбнулась, чувствуя, как с каждым вдохом тяжесть на сердце уменьшается.

– Да. – Он окинул ее пристальным взглядом, будто хотел сквозь покровы тела увидеть внутри нее огонек, отданный на хранение.

То, что должно было вернуть его к жизни, находилось здесь и больше нигде.

Ни единое цветное пятно не нарушало белизну ее «печальной сряды». Даже греческое ожерелье из смарагдов и жемчужин исчезло с груди. Зато Мистина видел тонкий знакомый ремешок, на котором тринадцать лет носил своего костяного ящера. Этот ремешок обвивал шею Эльги и уходил под платье.

– Ты носишь его? – Мистина в удивлении приподнял брови.

Еще в гриднице он разглядел какой-то ремешок на месте ожерелья, но не был уверен, что это тот самый.

– Да. – Эльга смутилась и ненадолго опустила глаза. – Не стоило мне… это же твой оберег… Но мне казалось… что, пока он при мне, это как-то помогает…

– И давно ты его носишь? – Взгляд Мистины заострился от некой мысли.

– С тех пор, как узнала о битве в Босфоре. С зажинок.

Он помолчал, мысленно высчитывая время. Зажинки… это примерно в то время, когда войско вошло в Ираклию.

– Мне казалось, этим я могу как-то уберечь и тебя, и войско… – сбивчиво продолжала Эльга. – Знаешь, есть такая сказка, как одного молодца колдун извести хотел, а его колдунова дочка прятала: то перышком в птицу, то колечком в море, а потом превратила в ветерок и к себе в грудь вдохнула – там колдун не нашел. И мне казалось, что я могу…

Мистина обнял ее и крепко прижал к себе. Он понял ее даже лучше, чем она сама поняла, что сделала. Все концы сошлись и поразили его так, что перехватило дыхание. Тот весенний поцелуй спас ему жизнь. В нем он отдал ей некую часть своей души и благодаря этому выжил там, где выжить был не должен. И он прижимал к себе Эльгу с чувством, что она – драгоценный сосуд, хранилище его самого главного, невидимого сокровища.

Но теперь пришла пора забрать его назад.

– Возьми. – Эльга высвободилась из его объятий, вынула костяного ящера из-под платья, сняла с шеи ремешок и передала ему.

Мистина сжал ее руку с ящером в своей, поцеловал ее пальцы, глядя на нее с горячей благодарностью. Она сохранила не только ящера, но именно то, что он отдал ей на сохранение. И в эти мгновения он ощутил такую яростную готовность сделать ради нее все – чего она только ни попросит, – что сам содрогнулся.

– Я привез тебе за него выкуп. – Он надел ремешок к себе на шею и стал расстегивать кафтан.

Эльга не могла отвести глаз от его руки – будто ей указывали путь к той двери, какую она искала на ощупь. Дойдя до пояса, он взял ее ладонь и просунул к себе под кафтан. Ее пальцы коснулись шелка, под которым ощущалось что-то твердое, узорное, но Эльга едва отметила это краем сознания – куда больше ее взволновало прикосновение его руки, тепло его тела.

Тем не менее она вытащила это что-то – маленький шелковый мешочек. Мистина молча ждал, и она развязала витой шнурок. Сам этот мешочек, плотный гладкий красный шелк, изящно свитый шнурок из более темного, брусничного цвета шелковой нити – все дышало роскошью невиданного царства. Держа его в руках, Эльга будто видела далекую землю, где все устройство жизни – иное, причем так давно, что невозможно и вообразить. Разность эта сказывалась в каждой шелковинке.

Развязав шнурок, она вытряхнула на ладонь содержимое мешочка. И невольно ахнула. Подвески… или серьги – вроде бы гречанки такое носят в ушах. Золотые полумесяцы, внутри – узор из красной, синей и зеленой эмали, снаружи – треугольные лучи из крошечных золотых шариков, крупные жемчужины на золотых тычинках… От восхищения перехватило дух. Она не могла и представить, что в мире существуют такие красивые вещи.

– Самое лучшее, что я нашел в Греческом царстве…

– Где же ты такое взял? – Она подняла на него изумленные глаза.

Подобная роскошь могла принадлежать только царице, а в Царьграде ведь войско не бывало!

– В монастыре. Куда Уннар залез по скале, помнишь, Ивор рассказывал?

– Кто же там такое носил?

– Это кто-то поднес в дар их богу.

– Царица?

– Может, и царица. И когда я это увидел, то нагло, против правил, у всех на глазах присвоил, – Мистина улыбнулся. – Сказал, что это пойдет в долю княгини. Никто не возражал.

Глядя ему в глаза, Эльга чувствовала, что не может сосредоточиться на подарке – лицо Мистины притягивало ее взгляд сильнее. Чем больше она смотрела на него, тем сильнее понимала: он изменился не только внешне. Он был тот самый и притом какой-то непривычный и почти чужой, но за новым налетом чуждости она видела все то, что было ей так дорого, и всем существом рвалась поскорее преодолеть эту стену.

Осторожно Эльга убрала серьги назад в мешочек и положила на стол.

– Я завтра посмотрю… когда рассветет…

Она хотела добавить «Ты не обидишься?» – но увидела по его глазам, что он вовсе не думает о своем подарке. А ведь эта вещь из тех, ради каких властители древности затевали войны и о чем потом слагали саги.

– В долю княгини… Ты думал обо мне?

– Я старался поменьше думать о тебе. Чтобы это не мешало мне думать о деле. Зато когда мы дошли до Протолчи… с тех пор я не могу думать ни о чем другом.

Он осторожно взял ее лицо в ладони и приподнял. Она чувствовала, что у него слегка дрожат руки, так же как дрожала она сама.

И так же точно ей стало ясно: то, что прежде казалось немыслимо, теперь стало неизбежно. Течение судьбы принесло их друг к другу, и теперь пытаться свернуть в сторону будет так же нелепо и неправильно, как попытаться из месяца листопада переехать не в грудень, а куда-нибудь в березень.

– Я больше не могу… – шепнул он, словно просил прощения, наклоняясь к самому ее лицу.

А потом его губы прильнули к ее губам – сразу так властно и настойчиво, словно он имел на это несомненное право. Сразу давая понять: это лишь начало того, что он сегодня намерен довести до конца. Недоступный для смерти, он слишком устал быть не совсем живым. Слишком замерз под ледяным дыханием Марены, которая в эти месяцы позволяла ему явно больше, чем обычно может совершить смертный. Получить свою жизнь назад он мог лишь тем же путем, каким ее передал. И теперь припал к ней, как к чаше, которая одна только могла утолить его жажду.

«Это обещание?» – спросил он весной, полгода назад, когда отдал ей своего костяного ящера. «Я этого не говорила», – сказала она, но оба они знали: да, это обещание. Они тогда не могли представить, при каких обстоятельствах встретятся вновь, а эти полгода все так изменили, что теперь Эльга и сама не менее Мистины хотела исполнить это не данное обещание. Она еще не знала, как будет жить дальше. Но чтобы хоть как-то жить, она должна была найти свою жизнь. И хорошо знала, где та скрывается. Глубоко дыша, Эльга охотно впитывала его тепло и ощущала все возрастающую легкость. Дрожь волнения сменилась блаженством единения, ее руки будто сами собой перетекли с его груди на плечи и обвились вокруг шеи. Почти безотчетно она ласкала его шею под волосами, сама содрогаясь от наслаждения каждого касания.

Солнечный шар разросся внутри и заполнил грудь, согретая кровь стучала в жилах, гоня теплые волны между ног. Полная былым желанием слиться с ним воедино, Эльга ответила на его поцелуй и свободно выдохнула это внутреннее солнце, возвращая то, что было взято.

Когда наконец он ее выпустил, Эльга попыталась его оттолкнуть.

– Кафтан… – шепнула она. – Покажи мне…

Он понял, о чем она, и стал расстегивать пояс. Под старым синим кафтаном оказалась новая греческая сорочка малинового шелка, с застежкой на левом плече. Дележ добычи был отложен до возвращения, но еще на месте каждый мог взять из одежды то, что хотел, если будет носить прямо на себе, – и воеводы тоже.

Наполовину стянув сорочку, Мистина повернулся к Эльге левым плечом. Она ахнула: бил в глаза длинный, криво изломанный багровый шрам на загорелой коже плеча и спины.

И тем не менее эта широкая мускулистая спина была так красива, что захватывало дух.

– Еще болит? – Замирая от волнения, Эльга погладила его по спине, не касаясь шрама.

– Грести я и сейчас еще не могу, и щит долго держать, но просто так уже не болит… ну, почти.

Он сбросил сорочку совсем, повернулся к Эльге, взял ее руку и прижал к груди – там, где тянулся более мелкий и тонкий шрам. Где скользнула пика катафракта, разорвавшая чешуйки клибаниона.

Эльге бросилось в глаза, как покорежена плетеная цепь торсхаммера – та не порвалась, но явно нуждалась в починке. И она вздрогнула, будто воочию увидев то железо, что летело к его сердцу, ощутила этот холод.

– Я должен был погибнуть. По всему выходило – должен был. Я видел свой последний миг. Сам не знал, как так вышло, что смерть прошла мимо меня. Будто кто ту пику от меня оттолкнул.

Эльга слушала его и понимала: он говорит правду. Все так и было. Ему полагалось уже несколько месяцев быть мертвым. С того мгновения… когда она в Киеве занималась какими-то обычными делами и ничего не ощутила, не заметила, чем то мгновение отличается от других…

И в то же самое время не менее правильным и даже неизбежным казалось то, что Мистина стоит перед ней – со шрамами, но живой и почти совсем здоровый. Почти прежний. Крепко опаленный дыханием Марены, но выстоявший. Никак иначе не могло быть. Ведь он – удачливый. И его жизнь хранилась у нее…

Эльга порывисто обвила руками его шею и прижалась к нему изо всех сил – будто пыталась догнать то, давно ускользнувшее страшное мгновение. Оттеснить Марену, чьих объятий он чудом избежал.

– Я так хочу убедиться, что ты живой, – пробормотала она, как можно глубже вдыхая запах его кожи и волос.

– А я как хочу убедиться, что я живой, – шепнул он в ответ.

И ясно было, что это не просто слова. Это и есть сейчас его самая сильная потребность и самая могучая страсть. Собственная жизнь и Эльга так плотно слились в его сознании, что владеть ею и жить для него сейчас было одно и то же.

Сила и впрямь его распирала – кое-где Эльга ощущала это так ясно, что слов не требовалось. У нее кружилась голова и подкашивались ноги; она плохо понимала, на каком она свете, но знала одно – не на том, где была нынче утром, и уже это было счастьем!

Неведомая сила оторвала ее от пола, немного пронесла по воздуху и опустила на длинный ворс медвежины, служившей покрывалом лежанки. Ложась рядом, Мистина даже не помнил, что вторгается на княжеское ложе и заносит клинок над державой: это стало не важно. Не давая Эльге опомниться, он настойчиво целовал ее, мягко ласкал ее грудь под белым полотном «печального» платья. Эльга глубоко дышала, сама ненавидя тесное платье. Она понимала: сейчас случится то, от чего она три года пыталась уклониться, но прежняя боязнь потерять честь утратила вес. Все вокруг нее изменилось, и вдруг оказалось, что Мистина – самое лучшее и дорогое, что у нее есть, и им она хотела владеть целиком и полностью. Чтобы никакая другая не могла завладеть им…

Он запустил руку ей под подол и коснулся обнаженного бедра; она взялась за свой пояс, собираясь развязать, но он шепнул: «Я сам». Даже сейчас, изнемогая от мучительного, почти болезненного желания, она успела отметить: он оставляет ей возможность представить это дело как насилие. Потому что, если мужчина развязывает пояс не своей жены, это оно и есть. Она хотела бы сказать, что это не нужно, что она не собирается прятаться от собственного решения, но была не в силах говорить. Только приподнялась, позволяя ему стянуть с нее пояс, а потом платье. Волосник свалился вместе с ним, косы рассыпались.

Мистина накрыл ее собой, придавив к лежанке своим весом, сжал ее бедра между своими, прижал к постели руки и вновь стал целовать, настойчиво лаская ее язык своим и не давая сказать больше ни слова. Теперь она в полной мере ощущала, как сильно он возбужден; будто молния пронзила ее до самого затылка и растеклась морем огня в животе.

Ни в чем другом так не нуждались они оба после греческого похода, как в возвращении к жизни, и именно это они могли друг другу дать.

– Ты моя, теперь моя, только моя! – касался ее уха жаркий шепот, звучавший скорее требовательно и жестко, чем любовно.

Даже немного зло. И в этом шепоте тоже слышалась мучительная, ставшая ненавистной жажда пяти лет, которая теперь наконец могла быть утолена. Может, рана в плече еще отзывалась болью на эти усилия, но ему это сейчас было все равно. Он добрался до источника блаженства, к которому отчаянно стремился годами.

Если бы она могла сейчас оценивать, то нашла бы, что Мистина с ней обходится скорее жестко, чем нежно. Но оценивать она не могла, захваченная ощущениями, не оставившими места ни единой мысли. И она получала именно то, в чем нуждалась. Эта нетерпеливая грубость происходила от полноты, разрывающей жилы, и эту мощь мужского начала Эльга впитывала всей кожей, каждой мышцей, каждой частичкой тела, прикасавшейся к нему и ощущавшей его близость.

…То, что в ее прежней жизни было под запретом, теперь случилось, и она ничуть о том не жалела. И если люди узнают, то у Ингвара будет законный повод обвинить ее в измене и объявить себя единственным владыкой Русской земли.

Но эти мелькающие в отдалении мысли удивительно мало ее занимали. Все это был вздор по сравнению с мягким облаком блаженства, заполнившим живот; вся кровь ее превратилась в теплое сладкое молоко, и каждый вдох нес новое ощущение разлитого по всему телу наслаждения.

Мистина, подняв голову, стал снова целовать ее, не давая опомниться; они будто лежали на дне глубокого теплого моря, и было совсем непонятно, как выбираться отсюда на берег обыденной жизни. Сейчас она не понимала, как не умерла в том холоде, что окружал ее еще нынче утром, и как стала бы жить дальше, не случись того, что случилось.

– Сам не верю, – шепнул Мистина, будто отвечая ее мыслям. – Решил бы, что опять приснилось, но это было лучше всякого сна.