Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 76 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Но вот Греческое море осталось позади. За Боспором Киммерийским раскинулся западный берег каганата. Кустарник и буйное разнотравье на глинистых холмах над морем сейчас, в разгар лета, пестрели всеми переливами зеленого, желтого и бурого. Сине-голубые волны морские плескались под изрезанным берегом, поросшим жесткой травой. И, как ворота самого царства Хазарского, возвышался над проливом холм, сложенный из древних черепков и развалин.
Город Самкрай стоял здесь так давно, что никто не мог сказать, какие народы при каких царях его основали. За жизнь свою он сменил несколько названий: у хазар его называли Туман-Тархан, Самкерц, Самкрай, у греков, бывших его хозяев – Гермонасса, потом Таматарха. Еще неведомые боги древних племен позаботились сделать его надежным и неприступным убежищем: с одной стороны под высоким обрывом плескалось море, с другой – раскинулось пресноводное озеро, с третьей тянулись крутые овраги, а с четвертой протекал ручей. Вокруг города лежали хлебные поля и виноградники, но население самого Самкрая – булгары, хазары, греки, ясы, касоги – занимались по большей части ремеслом и торговлей. На западной окраине обитали кочевники – печенеги и гузы, прибывавшие в город по торговым делам. Ибо здесь русские меха и полон встречались с сарацинским серебром, греческим золотом, маслом, вином, шелками, посудой, разными изделиями из Царьграда, Сирии и страны Сина.
У начальника заставы Иегуда и Ханука надолго не задержались.
– Отчего это почтенный Рафаил бен Авшалом занялся русскими куницами? – спросил тот, просматривая грамоту, покрытую ломаными значками хазарского письма. – Его товар – это челядь или шелк из Сирии.
– Он заключил эту сделку минувшей зимой, когда был в Куяве, – пояснил Ханука. – У тамошнего князя скопилось много куниц и прочих мехов, но сейчас он не может никуда сбыть их по хорошей цене.
– Да, я помню, его люди приезжали сюда год назад, но увезли все обратно. Как мы им напомнили: если кто не хочет отдать десятину как положено, то десятина останется ему самому, то есть поле принесет лишь десятую часть урожая. Но эти язычники не приемлют мудрости Бога, вот и уехали ни с чем.
– Тем самым Бог заботится о тех, кто почитает Его, – улыбнулся Иегуда.
– Но Рафаил не из тех, кто купит себе в убыток. Выходит, за зиму русы набрались ума и продали товар по цене, не противной Богу?
– К тому времени они убедились, что на рынок Кустантины их тоже не так уж спешат допустить. Их посольство вернулось осенью с неудачей. А в таких случаях приходится использовать ту возможность, что пошлет Бог, – развел руками Иегуда.
Никто не мог знать, купил ли Рафаил этот товар в Киеве или нет, но на сердце у купцов было неспокойно. В этой поездке ценой неудачи стал бы не просто убыток, а судьба дочерей.
Пока хазарские мытники осматривали товар, дабы взять десятую часть от каждого вида, Хельги подошел к возу, где сидела Пестрянка, и оперся о край. Она улыбнулась: при каждом взгляде на него у нее сладко замирало сердце.
– Знаешь, что я вспомнила?
– Что?
– Ведь уже скоро – Купалии. Ну, там, у нас! – Она слегка махнула на северо-запад, понимая, что отсюда до дома не то что рукой не достать – и мыслию не дотянуться. – И не верится, что там над бродом сегодня все как раньше: девки венки плетут, отроки костры складывают, бабы зеленого Ярилу вяжут…
Все как тысячу лет перед этим. И только у нее все решительно переменилось. Здесь, за морем, не знают таких обычаев… да и березок что-то не видно. Пестрянка вдруг испугалась, что без этого лето не придет и само годовое колесо собьется с хода, но сообразила: над Великой ведь Купалии будут. Только без нее. А здесь лето давным-давно пришло: вон как солнце печет. И нету этим стенам из желтовато-серого кирпича, этому зеленоватому морю ни малейшего дела – разводили над Великой костры, пели «голубочка» или нет. Мир оказался куда больше и куда сложнее устроен, чем она раньше думала, и это тревожило.
– Ты не жалеешь, что не там? – Хельги положил руки ей на колени.
– Нет, – уверенно ответила она. – Мне по сердцу, как оно сейчас.
С прошлых Купалий миновал всего лишь год, и тогда они тоже встречали велик-день вместе с Хельги, но как все изменилось! Вспоминая себя тогдашнюю, Пестрянка видела какой-то жалкий, брошенный комок сплошной обиды – пусть ей и удавалось хранить вид гордой молодой боярыни. Тогда она еще думала об Асмунде и не подозревала, чем для нее станет Хельги. Что всего лишь через год она окажется на другом краю земли, у самых ворот царства Хазарского – с ним и ради него.
Немолодой хазарин остановился возле воза и сказал что-то, в добродушной ухмылке показывая обломки зубов. Мангуш ответил ему по-хазарски, весело, но решительно.
– Что он хочет? – окликнул Хельги.
– Спросил, не на продажу ли везут эту женщину, и предложил ее взвесить, дабы высчитать десятую часть ее веса в серебре.
– А ты что ответил?
– Я ответил, что если бы даже эту женщину продавали, то высчитывать стоимость пришлось бы в золоте. Но столько золота в городе нет, поэтому мы увезем ее обратно.
Осмотр товара был закончен, десятина выгружена и перенесена в складские помещения таможенного двора.
– Да принесет вам ваше поле девять десятин! – пожелал начальник, прикладывая свою печать к грамоте.
– Амен! – с облегчением поклонились оба купца.
Однако приходилось еще обождать: в этом городе Иегуда, старший над купцами, сам был всего лишь второй раз и уже послал слугу на поиски дома Рафаила. Наконец на мытном дворе появился смуглый большеглазый подросток лет четырнадцати – Моше, младший сын Рафаила.
– Я отведу вас к складам, где можно ставить товар, его примет управляющий, – сказал он, поклонившись Иегуде. – А потом отец приглашает вас к себе в дом.
Мысленно призвав Бога, Иегуда предъявил грамоту с печатью десятнику стражи у городских ворот. Тот сделал знак своим людям, те посторонились, и вереница возов, с тремя купцами во главе и тридцатью русами позади, потянулась в город.
Когда воз приблизился к створу ворот, Пестрянка ахнула: перед ней оказался длинный ход в черноту. От испуга она уцепилась за мешки. Воз въезжал в проем, как в черную пасть; вот на Пестрянку упала густая тень, вот тьма сомкнулась вокруг.
– Что это? – невольно вскрикнула она. – Куда мы едем?
– Не бойся, госпожа! – долетел спереди голос Мангуша. – Крепостная стена толщиной шагов в пятнадцать, сейчас мы внутри.
Они двигались через выложенный камнем проход внутри стены, похожий на пещеру или длинную темную нору. Где-то далеко впереди резало глаза яркое пятно света – выход на ту сторону. У Пестрянки захватило дух, будто в подземелье; все затеянное русами показалось безумием. Умышлять против города, у которого одна только крепостная стена толщиной в три хорошие славянские избы?
Но вот пятно света впереди выросло и превратилось во второй воротный проем. Возы прошли мимо распахнутых внутрь створок из толстого дуба, обитого железом, и наконец выбрались на свет – на улицы Самкрая…
* * *
Числом обитателей Самкрай не уступал Киеву – здесь их насчитывалось пять-шесть тысяч человек. Но жили они куда более тесно: теснились на холме между морем и озером, да еще кузнецы и гончары помещались снаружи, у озера и ручья. Каждый язык занимал свою часть города, но жилища строили похожие – из сырцовых кирпичей. Лишь у тех, кто побогаче, кирпичи клали на каменное основание: своего камня в окрестностях не было, его привозили по морю, и стоил он дорого. Если же дом рушился, его немедленно растаскивали, а камни и глина снова шли в дело. Найти просто валяющийся кусок камня было так же мало надежды, как в Киеве – кусок серебра. По всему городу виднелись остатки старинных построек: то основания домов, то вымощенные камнем заброшенные пруды, то засыпанные мусором колодцы.
Трое купцов-жидинов поселились в доме самого Рафаила: помня о заключенном с Ингваром договоре насчет полона, тот не уехал на восток этим летом, а остался дома. Охрана жила в длинных помещениях из сырцовых кирпичей, где Рафаил обычно держал рабов перед продажей. Лишь под кровлей тянулась череда маленьких окошек, а внутри от пола до верха были выстроены нары в три яруса – чтобы в одно помещение впихнуть как можно больше людей. Пестрянке было так неприятно там находиться, что она содрогалась, когда заходила внутрь, и предпочитала проводить время во дворе, на глинобитной скамье под одиноким персиковым деревом, в тени стены. Внутри было уж слишком темно, душно, жарко; висела застарелая вонь множества немытых человеческих тел, а главное, воздух полнился застывшим в нем отчаянием и горем людей, навек разлученных с родиной, волей и будущим. Сколько таких же молодых женщин, как она, ожидали здесь продажи на Гурганское море и знали, что наилучшей долей теперь будет скорейшая смерть!
Хирдманы переносили здешнюю жизнь легче, хотя тоже кляли жару, духоту, палящее солнце, непривычную еду, недостаток воды, мух и вонь от скученности. Вино делали здесь же, в городе, тут имелась своя давильня для винограда, поэтому оказалось оно недорого, но пить много Хельги своим людям не позволял, да и на жаре вреда от вина выходило больше, чем пользы. Его хирдманы, из которых десяток прибыл с ним еще из Хейдабьюра, томились и с тайным нетерпением ждали. Чего ждали – не говорили вслух. Даже на северном языке, даже когда рядом были только свои, упоминалось об этом лишь в словах навроде «когда уже…». Еще десяток человек во главе с Мангушем дал ему Ранди: эти не раз сопровождали его в поездках на теплые моря, знали эти места и понимали по-хазарски и по-гречески.
Люди Хельги были поделены на две части: тридцать человек жило в городе, охраняя товар, столько же оставалось в гавани при лодьях. Через день менялись. Днем выходили человек по десять послоняться по улицам: где узким, земляным, плотно утоптанным, а где широким, хоть двадцать человек в ряд пройдет. Не имея дерева для построек, боспорцы возводили дома из глиняных кирпичей на каменном основании. По старому, еще греческому обычаю, камни – известняк, песчаник, ракушечник – укладывали хитрым образом наискось, отчего кладка напоминала огромные каменные колосья. Причем камни и плиты служили не первый век: их добывали для новых построек из старых развалин, так что они помнили много разных хозяев, владык и языков. Иной раз в основание дома попадало чье-то старое надгробие со стертыми письменами, мраморный блок или обломок величественной колонны. Самкрайский холм, будто удивительный бессмертный великан, век за веком рос вверх над останками былых поколений, вытаскивая из собственного прошлого свои же старые кости и давая им новую жизнь.
Хирдманы слонялись по базарам – поглядеть на верблюдов, лошадей и ишаков, на товары – ковры, ткани, медную, бронзовую и глиняную посуду. Много посуды ввозили из Греческого царства: глаза разбегались от изобилия кувшинов, чаш, мисок и блюд из белой расписной глины, с прозрачной, зеленой или желтой поливой. В амфорах красноватой глины привозили вино и оливковое масло. В обратном направлении везли добываемое в окрестностях Самкрая «земляное масло». Здесь этой довольно вонючей черной жидкостью заправляли глиняные светильники, опуская в нее фитилек. Запечатанную в высокие узкогорлые кувшины с ручкой, ее грузили на корабли для вывоза в Царьград, и за этим делом наблюдал особый греческий чин.
Хазарские кувшины обликом напоминали стройную красавицу с тонкой талией, что горделиво уперла руку в крутое бедро. Хватало и самих красавиц, что носили эти кувшины и амфоры на плечах, с синими, серыми, голубыми, черными стеклянными браслетами на тонких запястьях – хазарок, гречанок, булгарок-бохмиток, укутанных в покрывала по самые глаза, ясынь. Но и приставать к девкам Хельги запретил тоже: шум и драка с местными, хоть и входили в число любимых развлечений русов в торговых городах, решительно не вязались с его замыслами.
– Потерпи, Торбен, – говорил он своему давнему товарищу, который чуть шею не вывихнул, глядя вслед одной гречанке. – Потом будет у тебя десяток таких красоток.
– Вот эта будет моя! Смотри, запомни!
Слоняясь по городу, однажды наткнулись на христианский храм. Христову веру в Самкрай принесли греки, бежавшие сюда лет полтораста-двести назад, когда при василевсах Льве и Константине противники почитания икон боролись с их поклонниками. Греки, наследники прежних владельцев этого края, составляли в городе чуть ли не половину населения. Самкрай издавна был столицей епархии, и здесь имелся свой епископ.
Каждый день к русам являлся кто-то из троих жидинов: привозил с рынка припасы на день, свежую воду, проверял сохранность товара, спрашивал, все ли хорошо. Двое других тем временем ходили по домам и лавкам купцов, к которым имели письма от Рафаила, отыскивая покупателя. Обиталища купцов-жидинов можно было узнать по присутствию мезузы – прикрепленному справа от входа куску пергамента с речениями из Торы. Богатые их дома были выстроенные целиком из камня, с мощными плитами в основании углов; перед ними, на мощеных двориках, дымили печи для готовки и особые обмазанные изнутри глиной ямы, где пекли хлеб. В доме имелось помещение с печью и ямами-хранилищами, где занимались своими делами женщины и челядь, а хозяева принимали гостей в более просторном помещении, с глиняным полом, устланном коврами или кошмами, с двумя глинобитными скамьями вдоль стен, обложенными камнем и покрытыми тоже коврами либо шкурами. Прежде чем усадить, гостям предлагали омыть руки в облицованной камнем яме-водостоке, потом подавали угощение – свежие пшеничные лепешки, сыр, вино.
Киевские гости носили с собой мешки с образцами товара: по две-три шкурки куницы, бобра, лисы, получше и похуже. Как принято у хазарских торговцев, сперва гости показывали из товара что похуже, потом доходило и до лучшего. Купцов сопровождал десяток русов, и обычно возглавлял его сам Хельги. В дом их не приглашали, оставляя ждать во дворе, где отроки от скуки перемигивались со служанками, занятыми возле мукомольных жерновов или хлебных печей.
– Что за народ эти русы? – иной раз спрашивали местные купцы киевских. – Ходят слухи, будто они снова собрались воевать с греками, но достаточно ли они сильны для этого?
– Как говорил Моше: если народ живет в хорошо укрепленных городах, за прочными стенами, значит, он слаб и боится войны, – отвечал старик Иегуда. – Русы же живут в небольших, слабо укрепленных городах, а такой мощной стены, как здесь, нет даже в самом Куяве. Но они не боятся войны, ибо полагаются на свое мужество.
– Многие любят похвалиться подвигами, которые совершат в будущем. Но если слухи о войне окажутся правдивы, вскоре мы узнаем, велико ли мужество русов на деле… Однако если Ингер рассорится с Романом, рынки Кустантины окажутся для русов закрыты надолго, и здесь меха и полон должны будут подешеветь. Поэтому не кажется ли тебе, уважаемый Иегуда, что два дирхема за куницу – это многовато?
– А если Бог обернет к русам радостное лицо свое, желая наказать греков, и отдаст победу идолопоклонникам – тогда Ингер и Роман заключат договор, выгодный русам, куницы и бобры хлынут на рынки Кустантины, а здесь их никто не увидит еще тридцать лет! Разумно было бы сделать запас товара, тебе так не кажется, уважаемый Эсав?
Вести о войне себя ждать не заставили. Но оказались не такими, как ожидалось.
Однажды утром город загудел. Войско Романа, выйдя из Херсона, обложило Каршу! Греческие войска и хеландии окружили крепость на том берегу пролива с суши и моря! Ребе Хашмонай получил об этом точное донесение и просьбу о помощи.
На городских рынках поднялся переполох. Торговцы сворачивали дела, навьючивали верблюдов и спешно уезжали на восток, прочь от моря и опасности. Ребе Хашмонай – тудун, наместник кагана в городе и военачальник – поднял свое войско и приказал готовиться к выступлению. В тот же день к нему позвали Иегуду и его двоих товарищей.
– Вы видели военные приготовления, когда шли мимо берегов Таврии? – спросил их тудун.
Был Хашмонай уже порядком стар – пожалуй, ему шел седьмой десяток, но при виде него думалось невольно: вот ведь железный старик! Годы согнули его спину и сделали меньше ростом, кожа плотно обтянула худощавое лицо, но серо-стальная седина усов и бороды, твердый взгляд запавших глаз из-под угольно-черных густых бровей давали понять, что дух его тверже железа и не даст телу разболтаться.
– Мы видели, но полагали, что грекам известно о замыслах русов напасть на них, – скрывая ужас, отвечал Иегуда. Ему казалось, что он, как подданный князя русов, сейчас будет призван к ответу за дела язычников. – Как жив Господь, Всесильный наш…
– Рассказывайте, что вы знаете о приготовлениях Ингера! – прервал его Хашмонай. – Сколько у него людей, хорошо ли они выучены, чем вооружены? Кто возглавляет их?
Голос его от старости стал высоким и даже немного визгливым, но в нем по-прежнему звучала твердая властность.
Купцы переглянулись и не сразу собрались с мыслями для ответа. Впервые у них мелькнула догадка: а случайно ли их сопровождал сюда сводный брат самой княгини? Но только упомянуть о том, кем является их начальник охраны, означало сунуть голову в петлю. Поэтому, через слово призывая Бога, они пересказали то, что им было известно: о возвращении Асмунда из Константинополя с неудачей, о гневе Ингвара, о его желании силой заставить греков заключить выгодный договор.
Хашмонай слушал, временами впиваясь в купцов испытующим взглядом. Приехавшие из Киева, подданные Ингвара, они могли оказаться разведчиками. Но способны ли сыны Израиля предать единоверцев ради идолопоклонников, тем более что и Рафаил бен Авшалом, уважаемый человек, ручался за них?
– И вам ничего не известно о сговоре между русами и греками?
– Но как это возможно? – Иегуда развел дрожащими руками. – Весь Киев говорил, как разгневан был князь, когда приехали назад его послы и пересказали, какой дурной прием им оказал Стефан, сын Романа, как бранил их и оскорблял прямо на обеде, за столом! Все слышали о тех речах: что, дескать, русы обжоры и пьяницы, а князь их отнял власть у родича силой, и потому он не законный правитель, а просто разбойник!
– Я знаю об этих речах, – обронил Хашмонай. – На том обеде присутствовали послы ясов и сами слышали Стефанову брань. Говорили даже, русский посол едва не полез в драку – он был еще очень молод…
– Это брат самой княгини – конечно, он был оскорблен таким обращением. Поэтому Ингер вручил ему руководство войском, которое и послал для мести грекам!
Упоминать о жене, которую Асмунд был вынужден уступить брату, Иегуда посчитал неразумным. В самом деле, что значит какая-то женщина в раздоре держав?
– Возможно, русы еще ударят в спину грекам, пока те увели войско из Херсона в Каршу, – робко заикнулся Ханука, но поклонился, извиняясь, ибо судить о таких вещах было не его ума делом.
Однако Хашмонай отпустил их, больше ничего не сказав. Лишь упомянул, что в его отсутствие Самкрай будет нуждаться в защите каждого, кто сам укрывается со своим имуществом за его стенами.
Несколько дней войско тудуна готовилось к выходу. За это время его люди поднимали городское ополчение: всех ремесленников, купцов и особенно купеческие дружины. Из них собирали отряды, которым предстояло оборонять городские стены, если возникнет в том нужда. Ребе Хашмонай еще при себе приказал собрать телеги и завалить ими Мытные ворота.
Но вот Хашмонай погрузил свое войско на взятые у торговцев лодьи и увез на северо-запад – к Карше, запиравшей пролив с западной стороны, перед выходом в Меотийское море. За старшего в городе он оставил своего молодого родича, Элеазара.
Еще несколько дней Самкрай жил в тревоге, но без происшествий. А потом однажды в полдень снова поднялся переполох: за проливом показались многочисленные паруса. К стенам подошло войско русов…
Глава 13
Над Самкраем висел запах дыма. Пылали две деревни, еще две погибли ночью и теперь чернели обгорелыми глинобитными стенами под пеплом соломенных крыш. Многосотенное войско русов вошло в гавань и окружило город. Они заняли предградья, дома убежавших за стены гончаров и кузнецов, но поместились там не все, и прямо за оврагами и ручьем везде виднелись выцветшие пологи шатров. Котлы висели над кострами из порубленных виноградных лоз. Русы варили и жарили мясо захваченных в предместьях коз и овец. Часть войска, разбившись на дружины по сотне человек, растекалась по округе, грабя селения. Сейчас, пока виноград не созрел, а хлеб едва начали убирать, взять удавалось мало что, но зато все жители, не успевшие убежать, попали в плен. Пленных сгоняли к стенам и держали в оврагах, где их охраняли стражи с копьями. До городских стен днем и ночью долетали крики женщин.
Часть боспорцев покинула свои дома заранее, и теперь они, со своими козами и овцами, с чумазыми детьми и причитающими женами, с наспех собранными узлами жили на площади и улицах, на опустевшем рынке и прямо возле чьих-то домов. Сидели и лежали под глинобитными стенами, в жидкой тени виноградных плетей.
Молодой Элеазар каждый день собирал к себе в дом купцов и городских старшин, которые теперь стали воеводами ополчения. Главные городские ворота, выходившие на противоположную от моря сторону – к мелководному пресному озеру, – тоже завалили изнутри телегами, глиняным кирпичом и всяким хламом, какой сумели найти в городе. Собранное из жителей и купеческих дружин ополчение разделили на отряды, между ними распределили стражи по охране стен и ворот. Часть отрядов несла дозор на улицах и на рынке – вместо торговцев его теперь занимали беженцы. Воды не хватало, и пришлось поставить стражу к двум колодцам, чтобы воду распределяли по частям города и беженцам справедливо. При такой скученности могли вспыхнуть и болезни, и пожары, и драки.
На второй день осады Иегуда и Синай явились на склад, где жили русы. Имея под началом целых шесть десятков человек, Хельги был призван Элеазаром к службе в числе первых, и теперь охранял ворота в две стражи. Из его людей на месте всегда находилась лишь половина. Отряд, порученный Раннульву, сейчас нес стражу на рынке, а Хельги спал: его люди все три ночные стражи охраняли озерную сторону стены, а он проверял их, поэтому не выспался.
Жена не сразу согласилась его разбудить. Наконец он вышел во двор, к скамье под персиковым деревом – в помятой одежде, на ходу приглаживая спутанные волосы. Красное пятно придавало ему такой вид, будто он в крепком сне сильно отлежал щеку.
– Послушай, Хельги! – Старик Иегуда едва не плакал. – Прикажи своим людям следить, чтобы никто нас не подслушал!
– В этом нет нужды! – Хельги благодарно кивнул жене, которая поднесла ему греческий желтый кувшин с теплой, немного затхлой водой, и отпил. – Мои люди и без приказов проследят за этим.
– Даже я и мои товарищи уже поняли, что за войско стоит по ту сторону стены! Всемогущий Бог! Ты тоже это знаешь!
Пестрянка, держа кувшин, отвернулась. Выглядела она усталой и встревоженной – впрочем, как почти все женщины в городе.
– Я знавал этих людей по Киеву! – восклицал Иегуда. – Я видел, как они всю зиму собирались в путь! Я проделал вместе с ними всю дорогу вниз по Днепру до самого устья! И теперь я вижу их под стенами Самкрая! Я видел стяг твоего брата Асмунда! Того самого, который должен был сейчас осаждать Херсон или Сугдею! Почему он здесь? Поверь, если бы не страх о моей семье, я уже рассказал бы Элеазару, кто находится здесь с этими товарами! Неужели ты обманул меня и заставил стать предателем моих единоверцев? О мой Бог!
– Ты очень мудр, если вспомнил о своей семье! – кивнул Хельги, потирая щеку и стараясь полностью проснуться. – Должен сказать тебе кое-что об этом. Моя сестра, киевская княгиня, поручила мне передать: если я не вернусь или со мной случится нечто дурное, то все ваши родичи в Киеве будут проданы уграм. Все, от стариков до младенцев, кто состоит хоть в каком-либо родстве с тобой, Синаем и Ханукой. А ведь ваши семьи живут в Киеве лет двести, да? Чуть ли не все Козаре – ваша родня?
– Так вы с самого начала это задумали! – Иегуда едва не задохнулся. – О мой Бог! Да возгорится гнев Твой…
– Но ты в наших руках! – с негодованием добавил Синай. – Мы расскажем Элеазару, кто ты такой, и он прикажет схватить тебя! Он пригрозит Асмунду твоей смертью и велит уйти, а взамен выдаст тебя живым! И не думай причинить нам вред – Ханука сейчас у Элеазара, и если мы до вечера не вернемся туда благополучно, он все ему расскажет!
– Я не собираюсь причинять вам вред! – Хельги поднял ладони, показывая, что в них ничего нет. – И замысел ваш был бы мудр, если бы…
– Что?
– Если бы мог осуществиться.
– Отчего же ему не осуществиться, если в наших руках брат вождя наших врагов?
– Да потому что я – куда худший враг Асмунду, чем даже сам Хашмонай! Неужели не понимаете?
– Ты – его враг? Как это возможно? Ты же его брат!
– Я и сам не ждал, что мой брат Асмунд объявится здесь со своим войском, – признался Хельги.
– Не ждал?
– Да. Он ведь должен был осаждать сейчас Херсон, это вы верно сказали.
– Но как же он тогда очутился здесь? – Купцы изумленно переглянулись.
– Похоже… – Хельги посмотрел на свою жену, которая сидела, отвернувшись и прикрыв лицо краем покрывала, – кроме обиды на Стефана и греков, у Асмунда есть на сердце и другая обида, и она оказалась тяжелее…
– Ты хочешь сказать… – Иегуда в изумлении воззрился на Пестрянку. – Это из-за… этой женщины?
– Не могу сказать тебе точно, пока не поговорю с Асмундом или его посланцами. Но если есть весомая причина, которая заставила его изменить и мне, и Ингвару, то лишь обида на меня и желание получить назад свою любимую жену. Он, похоже, не смог смириться с ее потерей, и даже та новая жена, которую ему нашла княгиня, его не утешила. Он пришел сюда, желая вернуть ее. А войску все равно, где взять добычу – в Херсоне или здесь.
Купцы молчали, пораженные этой новостью. Они сами привезли в Самкрай беду и погибель. Но кто мог знать, что жена снова погубит человека, как это уже когда-то сделала Хава по наущению змея?
– Если вы выдадите меня Элеазару, а тот – Асмунду, вы, конечно, обрадуете Асмунда, но осады он не снимет, – продолжал Хельги. – Меня он, скорее всего, казнит, но цели своей этим не достигнет и будет осаждать город, пока не возьмет его и не получит мою жену. Однако если он погубит меня, то в Киеве погибнут и десятки ваших родичей.
– Но это значит… – Синай посмотрел на Пестрянку, – что ты мог бы спасти себя и город, вернув эту женщину ее первому мужу!
– Нет! – воскликнула Пестрянка, впервые за это время подав голос.
– Нет! – почти одновременно сказал Хельги и успокаивающе сжал ее руку.
– Лучше мне умереть, чем вернуться к этому человеку! – Она сердито взглянула на купцов.
– Я женился на ней не для того, чтобы подержать у себя и вернуть хозяину, будто лошадь, взятую внаймы, – продолжал Хельги. – А чтобы жить и умереть вместе с ней. Но вы не спешите оплакивать себя и город. Ведь Карша недалеко отсюда, а войска кагана сильны. Может быть, сейчас, сегодня, Хашмонай уже разбил войска Романа, а завтра он вернется сюда и уничтожит Асмунда.
– Как говорил царь Шломо: «Конь подготовлен на день войны, но победа – от Господа!» – вздохнул Синай.
– Эй, пришел парень Рафаилов! – крикнул Тубби, стороживший у ворот. – Говорит, зовут вас всех к Элеазару!
– Русы прислали людей для переговоров! – выложил задыхающийся от бега отрок, когда два купца и Хельги вышли к нему. – Нужны люди, понимающие их язык!
Иегуда и Синай переглянулись. Они еще ничего не решили, не поняли даже, можно ли верить услышанному. А Бог уже прямо сейчас, не дав времени на раздумья, повелел что-то решать.
Хельги вернулся во двор и вслед за Пестрянкой прошел в пустой темный сарай с глиняными стенами, который в эти дни служил им домом. Пестрянка обернулась, подняла к нему встревоженный взгляд. Хельги ласково сжал ее лицо в ладонях и несколько раз поцеловал. Произносить вслух даже одно слово сейчас было опасно, но в поцелуях его сквозила самая искренняя любовь.
* * *
До поздней ночи в доме у молодого Элеазара заседал совет всех городских старейшин и купцов. Предводитель русов потребовал выкуп – двадцать тысяч золотых. Иначе обещал в ближайшие же дни взять город приступом, и тогда ни один человек не сохранит ни свободу, ни имущество, ни саму жизнь. Старейшины хазар-иудеев, греков-христиан, булгар-сарацин, ясов, гузов, печенегов и прочих язычников призывали каждый своих богов, спорили, сходясь в одном: собрать столько золота в городе невозможно. Можно отдать часть товарами – дорогих шелков, посуды, специй, благовоний, серебра, коней, оружия и прочего в городе немало. Но бедным общинам пришлось бы отдавать людьми, а на это никто не соглашался.
И только ночью, когда все уже изнемогли от жажды и охрипли, когда прибежали с вестью, что загорелись еще две деревни и измученный Элеазар распустил совет до завтра, Иегуда обменялся горестным взглядом со своими товарищами и поклонился:
– Позволь, досточтимый Элеазар, нам сказать тебе несколько слов наедине. Возможно, в этом городе находится некое сокровище, которое вождь русов согласится взять взамен хотя бы части выкупа.
* * *
– В городе ополчения пять с половиной сотен человек, считая беженцев. Из них две сотни – купеческих дружин, эти вооружены хорошо и обучены, но из них шестьдесят наших, значит, чуть менее полутора сотен, – шептала Пестрянка, положив голову Хельги на плечо, так что даже сам он едва ее слышал.
Они сидели на низкой глинобитной лежанке нижнего яруса нар, почти в темноте; со двора доносилось негромкое пение русов, свободных от стражи. Под кровлей жужжали мухи.
– Разбиты на отряды по тридцать человек, управляют старшины, из них только человек восемь имеют опыт сражений. В каждой башне несут стражу по два человека, три ночные стражи и пять дневных. Тайный выход – в третьей башне от озера, если идти по стене вдоль оврагов. Два человека стражи…
О существовании тайного выхода из города – помимо двух ворот – все догадывались, но обнаружить ее местонахождение удалось лишь при помощи Мангуша, сына Ранди. Ингвар не зря послал его вместе с Хельги. Мангуш уже не раз бывал с отцом в Самкрае и неплохо знал город; похожий на свою мать-печенежку, невысокий и смуглый, он ничем не выделялся среди местных жителей, свободно говорил по-печенежски и по-хазарски, и немного – по-гречески. Снабдив парой шелягов, Хельги день за днем, когда Мангуш был свободен от службы, отправлял его в харчевню, ближайшую к помещению стражи. В обычное время в воинском доме жила дружина тудуна, а сейчас Элеазар держал там сотню ополчения, чтобы была под рукой. Ходили туда и люди из собственной дружины молодого тудуна – пожалуй, самые лучшие воины из оставшихся в городе. Многие были не прочь поболтать с молодым бойким парнем, который очень хотел поступить на службу к тудуну и жаждал узнать побольше о нелегкой жизни доблестных стражей, которые, конечно, заслуживают гораздо лучших наград и обращения.
