Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 104 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– От Калиницы.
– Солнцевой Невесты?
– Да. Она ушла! – Девушка показала глазами в небо за окном. – Видишь, как солнце ликует, в море омывшись? Под вечер в Еньов день, как пора ему домой, спускает оно златые лучи свои и делает из них качели на ветке дубовой. Садится на них Калиница и качается – все выше и выше. А солнце лучи свои подбирает и ее на небо втягивает. Лишь покрывало ее по небу расстилается, закатным багрянцем его одевает…
– Она качается, а потом покрывало сбрасывает, – на северном языке зашептал Ингвару Колояр, чтобы девушка не поняла. – Потом слезает, и все кругом кричат: ой, унесло солнце нашу Калиницу, будет она жить в небесных палатах… Все такое. А потом уж девки пошли травы искать, а идти за ними не велели. Говорят, силы не будет.
Ингвар невольно хмыкнул и покрутил головой. В возрасте Держановича они с парнями ходили смотреть, как девки купаются. А этому травы подавай!
– Погоди! – Ингвар нахмурился. – Ты – дочь Владимира и сестра Калимира?
– Да, – девушка кивнула черноволосой головой.
И впрямь, сообразил Ингвар: именно этими степняцкими чертами она похожа на владыку Несебра.
– Так это что же… – Ингвар недоверчиво воззрился на нее. – Это тебя… за меня хотели сватать? Или была еще другая сестра, старше тебя?
– Я одна дочь у матери, – девушка опустила глаза.
Ингвар смотрел на нее в изумлении: если бы ему сказали, что это и есть та дева из Бояновой песни… Как ее звали-то? – которую морской царь к себе на дно утащил, он бы не больше удивился. Почему-то те события десятилетней давности, о которых Боян упоминал, казались минувшими давным-давно. Думалось, та несостоявшаяся невеста сто лет назад должна была выйти за кого-то другого, нарожать детей и даже, пожалуй, состариться… Собственное отрочество казалось Ингвару далеким, как другая жизнь – уж слишком он с тех пор изменился, – и не верилось, что тогдашняя невеста еще может быть молодой девушкой. Она что – не стареет?
– Я была совсем дитя, – наконец она подняла на него глаза. – Мне было всего шесть или семь лет.
Глаза у нее были карие – непривычного цвета, но от этого они казались особенно глубокими и мягкими. От взгляда их будто теплым ветром веяло в душу. В ее словах мерещилась печаль… Или сожаление. И смотрела она на него с таким жадным любопытством и потаенным восхищением, каких Ингвар в его нынешнем состоянии, пожалуй, не заслуживал.
Ингвару вдруг подумалось: рассуди тогда Олег Предславич иначе – и эта дева пару лет назад стала бы его женой. Эта мысль взволновала: будто в чародейной чаше показали совсем иную дорогу, по какой могла бы двинуться его жизнь… и уйти к этому дню уже весьма далеко и совсем в другую сторону. И почему-то смотреть в ту сторону, вслед той ускользнувшей доле, было любопытно, хотя никогда раньше Ингвару не приходило на ум желать себе другой жены, кроме Эльги.
Глаза девушки под тонко выписанными черными бровями будто вопрошали: а ты был бы рад такой судьбе? И что-то в нем отвечало: да. Несмотря на черные волосы и смуглую кожу, девушка напоминала тот цветок, что положила ему на колени, и Ингвар снова, почти безотчетно, взялся за стебель, словно то была ее рука. От юной болгарки веяло жизнью: свежестью луговых трав, росой на цветах. Показалось вдруг, что она сама и есть та самовилина трава, обладание которой приносит здоровье и счастье. Она, а не какой-то там стебель, который на самом деле обычная «заячья кровь».
И она стояла перед ним, только руку протянуть. Стояла и будто чего-то ждала. Как будто он еще мог свернуть на ту, другую дорогу, что десять лет пряталась и выскользнула из тумана только сейчас.
– Как тебя зовут-то? – спросил Ингвар. – Калиница?
– Нет, – карие глаза взглянули на него с лукавством. – Огняна-Мария.
– Ох! – Это имя сверкнуло, будто молния, и захотелось прикрыть глаза от ослепительного блеска. – И что же, – Ингвар недоверчиво посмотрел на нее, – за десять лет жениха другого не нашлось? Такая красавица… Да всякий бы бегом побежал.
Огняна вспыхнула: по щекам разлился румянец, такой пленительный на смуглой коже, и Ингвару вдруг самому стало жарко.
– Всякий… – одолевая смущение, Огняна подняла на него глаза, но тут же снова опустила, – может, и побежал бы… Да я не за всякого пойду.
Она повернулась к двери; почти безотчетно Ингвар рванулся вперед, невольно охнул от боли сразу в обеих ранах, но все же сумел ухватить ее запястье. Огняна-Мария резко отняла руку, будто обожглась, бросила на него еще один непонятный взгляд и выскользнула из покоя.
Ингвар озадаченно глядел ей вслед. Он не понимал, что произошло – и произошло ли что-то, – но озадачило его другое. Пытаясь обхватить пальцами ее запястье, он ясно ощутил через ткань рукава знакомый витой изгиб серебряного обручья.
* * *
В устье Сангарии русскому войску пришлось провести еще два дня: забивали захваченный скот, солили и коптили мясо, разбирали добычу. Простое тряпье греческих селян, что похватали сгоряча – широкие рубахи из некрашеной шерсти, короткие поношенные плащи, – Мистина велел бросить. Лишь разрешил каждому, у кого был недостаток одежды, взять себе нужное. Правда, лето уже было в разгаре, солнце палило, и большинство отроков ходили в одних портах и валяных шапках, чтобы не напекло голову.
Лишнее пришлось оставить. Когда русы тронулись дальше на восток, берега близ устья выглядели, как мир после конца света: везде отрубленные головы коз и овец, небрежно снятые и брошенные шкуры, кучи костей, копыт и внутренностей, тучи мух над лужами крови, а возле этого – бедняцкие рубахи и накидки, посуда подешевле, пустые амфоры из-под вина и масла, черепки в кострищах. Казалось, все жители страны ушли в морские волны, бросив ненужные им более пожитки. И все эти обломки уничтоженного мира простирались, насколько хватало глаз. Уцелевшие жители, вернувшись через несколько дней, чуть не сошли с ума от ужаса и вони.
Войско теперь прочесывало берег, направляясь через долину Сангария на восток, навстречу ушедшему вперед Тородду. Дымы над небокраем видны были на много переходов, и весть о набеге уже широко разнеслась по побережью. Скотоводы спешно собирали стада и гнали своих коз на юг, к горам. Селяне грузили на повозки добро и домочадцев и тоже уходили, надеясь найти убежище. В самую пору жатвы иные из земледельцев не решались бросить созревшие нивы. Полагались на то, что опасность не так уж велика, что скифы до их деревни не дойдут, что войска прикроют… Что Бог поможет так или иначе!
Но большинство все же старалось убежать, унося самое ценное добро. И вот здесь пригодился конный отряд Буеслава, достигший уже сотни всадников. Они служили загонщиками: мчались вперед по любой дороге от моря на целый дневной переход, обгоняя обозы поселенцев. Те принимались кричать и разбегались, бросая на дороге повозки и скот, но русы будто не замечали их и уносились вдаль. Лишь утром они разворачивались и шли назад к морю, отрезая жителям с их добром и скотом путь к горам или укрепленным городкам. Беженцев разворачивали и гнали назад, навстречу шедшим от побережья. Не приходилось даже заходить в селения: все ценное из домов жители выносили и складывали на повозки сами. На обратном пути русы поджигали дома, рощи и поля. Добыча росла, и все ширилась оставшаяся позади полоса дымящейся земли.
На третий день Буеслав снова наткнулся на вооруженных греков. Дело шло к вечеру, солнце садилось. Утомленный за день отряд шел через поля, частью сжатые и покрытые снопами. Канавы, плетни, ограды из камней, череда высаженных в ряд оливковых деревьев разграничивали неровные участки разных хозяев. Валялись в беспорядке серпы, горшки, стояли полотняные навесы на жердях, где жнецы в полдень отдыхают от зноя. Все это было брошено разбегавшимися селянами. Буеслав и сам уже думал приглядеть место для ночлега, но дорога впереди была усеяна свежими комьями навоза: туда угнали стадо. В пыли отпечатались многочисленные следы колес, разнообразных копыт и ног. Позади осталось несколько сел, усадьба и две небольшие церкви, пустые. В церквях русы побывали, спешившись, и застали там лишь свидетельства поспешного бегства. Сосуды, покровы и расписные доски в серебряных окладах, которым греки кланяются, ушли на юг, и черниговцы жаждали догнать их, пока не стемнело.
Вдруг раздался свист. Вскинув голову, Буеслав увидел впереди тучу пыли.
– Греки! – крикнул кто-то из отроков.
И ясно было: это не греки – селяне с пожитками, а греки – воины.
С той стороны, куда бежали жители, навстречу Буеславу несся отряд греческой конницы.
– Стой! – рявкнул Буеслав. – Стена щитов!
Судя по величине пыльной тучи, приближалось к ним человек пятьдесят. Несмотря на ловкость, с какой черниговцы сидели верхом, сражаться так они не решались, да и скакуны их были к такому не очень пригодны.
Покинув седла, черниговцы согнали лошадей в круг и оставили человек пять их стеречь. Прочие быстро надели шлемы с бармицей до самых глаз, взяли щиты: после победы на Сангарии передовой отряд получил самое лучшее снаряжение. Выстроили стену глубиной в три ряда, выставили навстречу грекам длинные крепкие копья, греческие же пики, готовые принять всадника вместе с конем.
Приближаясь, греки выпустили стрелы. Ряд сомкнутых щитов стал похож на спину длинного ежа, но убитый оказался всего один: стрела попала отроку прямо в глаз. Из третьего ряда полетели ответные стрелы, и пара всадников рухнули с седел.
До столкновения оставалось несколько мгновений.
– Перу-у-ун! – во весь дух завопил Буеслав, и его низкий, дикий голос сам был будто знак присутствия божества.
– Перу-ун! – завопили все за ним, призывая бога принять участие в его любимом действе.
И тут случилось удивительное: греки придержали коней, развернулись и помчались прочь!
Едва опомнившись, русы схватились за луки и послали им вслед стрелы, но без особого успеха.
– Стоять! – рявкнул Буеслав, ожидая, что греки развернутся и вновь помчатся в лоб.
Отроки ждали, слушая, как удаляется грохот копыт. Потом он стих. Оседала пыль, мешаясь с сумерками над дорогой.
И вот русы остались на истоптанном поле одни. Лишь лошадь бегала в отдалении, у рощи из ольхи и вяза, волоча за собой мертвое тело. Еще одно тело лежало вдали, на усеянной стрелами дороге.
– Разойдись, – велел наконец Буеслав.
Напряжение схлынуло. Посовещались, как быть дальше. Идти сегодня вперед, вслед за умчавшимся конным отрядом, не тянуло. Как знать, что там, впереди? Может, крепость, где спрятались греки? Может, целое войско, а эти конные только заманивали?
– А скорее, засада! – решил Буеслав. – Они ждут, что мы сейчас за ними поскачем, а они накроют откуда-нибудь.
– Вон в той роще в самый раз засесть! – согласился Гудила, десятский.
– Ушла добыча-то! – ворчали черниговцы. – Гнались за ними полдня, а теперь шиш!
Но преследовать беженцев в темноте, в незнакомой местности, каждый миг ожидая засады от неведомого числа противника, Буеслав не решился.
В густеющих сумерках вернулись в последнее пройденное село – совершенно пустое. Отроки бранились, поддавая ногами разбросанные в поспешном бегстве тряпье и черепки – вот и вся добыча. Целый обоз жителей с лучшим добром и церковной утварью ушел вперед, под прикрытие всадников. Поели хлеба и копченого мяса из седельных сумок, выставив дозоры на окраинах селенья, и легли спать.
Утром двинулись обратно. Вставало солнце, обещая такой же ясный и жаркий день, небо было оглушительно голубым – такого не бывает на Руси. Кое-кто заикался о том, чтобы пойти дальше на юг, но Буеслав приказал разворачиваться: за ночь беженцы ушли так далеко, что их не достать, или спрятались в укрепленном месте. А вот греческие всадники могли вернуться – и в куда большем числе, чем вчера. Надеяться на подкрепление здесь не приходилось: Ивор с пешим отрядом только сейчас выступает ему навстречу от побережья, их разделяет два пеших перехода.
Ехали через поля, уже пройденные вчера. По пути высматривали беженцев. Вошли в село, даже чересчур переполненное людьми, скотом и повозками – здесь ночевали оставшиеся за спиной у русов. С криком и свистом черниговцы влетели в село.
– Прокатоволи! – уже привычно кричали русы на ломаном греческом. – Эла! Вперед шагай! Живее!
Часть народа разбежалась, бросив скот и пожитки; часть русы успели окружить, отобрать какое у кого было оружие – дубины и топоры, редко копья – и при помощи тех же копий вынудили развернуть повозки и вести упряжной скот в обратную сторону.
С пленными, повозками и скотом шли медленно. Сзади, как обычно, тянулись клубы дыма…
Еще до полудня прискакал отрок от Влазня – его Буеслав с десятком посылал вперед, проверять путь и высматривать новую добычу.
– Конница идет навстречу! – закричал отрок. – Как вчера! Только больше!
– Йотуна мать, что ж вы раньше… – Буеслав в досаде огляделся.
Позади остались вытоптанные и подожженные поля, две оливковые рощи с незрелыми плодами. Впереди лежали заросли низкорослого дуба, ясеня и ольхи, дорога проходила их насквозь. Буеслав пытался быстро сообразить: вернуться назад, на поля, где больше простора, или идти вперед, чтобы встретить врага в роще.
– Сколько это – больше?
– Под сотню видели. Или, может, две…
– Вперед! – решил Буеслав. – Обоз назад! Гудила, стережешь добро! Идем к роще, там ставим стену.
Один десяток поворотил назад и погнал обоз со стадом обратно к нивам. Огонь полз по полю несжатого зрелого проса, но еще сюда не добрался. Остальные устремились вперед. Буеслав рассчитывал, что под прикрытием леса конница хотя бы не обойдет их строй с боков.
Уже был слышен топот. Черниговцы спешились, отогнали лошадей к опушке, образовали стену глубиной в пять рядов и перегородили дорогу.
И вот греческая конница вошла в рощу и устремилась им навстречу. Буеслав лишь мельком успел подумать, откуда стратиоты взялись на севере, где русы вчера прошли и ничего подобного не встретили. Строй ощетинился длинными пиками – такими сами греки встречают своих обычных врагов-сарацин, тоже конных. Дрожала земля под ногами.
– Перу-у-ун! – взревел Буеслав.
Этот грохот копыт, это дрожанье земли отрывали душу от тела, выносили ее куда-то выше и правее, откуда ей было удобно наблюдать за телом и руководить им. На себя самого Буеслав в такие мгновения смотрел как бы со стороны, и кто-то другой прямо у него в голове отдавал приказы, что делать. Говорят, это голос Перуна, и он берет в свои руки истинных бойцов. И сам управляет ими, не давая права голоса человеческой природе – той, что дрожит за свою жизнь. Перун не ведает страха, и предавшиеся ему в ходе сражения тоже не помнят страха. Они знают, что могут умереть, как и все, но это знание не управляет ими.
Над греческим строем вились длинные узкие стяги с крестом и хвостами; греки тоже что-то кричали, и черниговцы уже разбирали знакомое «Кирие элейсон» и «Кинесон!».
Полетели стрелы, вонзились в щиты. Первый ряд отчетливо видел, как греки на скаку убирают луки в чехлы и достают из-за спины копья.
Вот протянулись навстречу сверкающие жала, будто исполинский змей высунул разом три десятка железных языков. Вот они уже так близко, что можно разглядеть глаза – единственное, что видно под шлемами с плотными бармицами.
А потом греческий конный строй врезался в русский пеший. Над рощей взмыл жесткий треск щитов, звон столкнувшихся клинков, вопль раненых и умирающих, пронзенных копьями, дикий крик насаженных грудью на острие лошадей.
Русский строй дрогнул и просел, но устоял. Началась рубка.
В оглушительном шуме нельзя было услышать новых приказов и боевых кличей, и черниговцы не сразу заметили, что товарищи вокруг них падают, убитые стрелами, прилетевшими не только спереди, со стороны конницы. Вдруг оказалось, что по бокам, из рощи, наступает греческая пехота. Сжимая русскую сотню с двух сторон, скутаты[194]194
Скутаты («щитоносцы») – греческая пехота.
[Закрыть] гнали их на всадников, расставляя разорвать и смешать строй.
Пехоты было несколько сотен. Вскоре черниговцы оказались окружены полностью, и кольцо стало сжиматься. Теперь биться мог один только внешний ряд. Русы сражались отчаянно, привыкнув к сознанию своей силы и не собираясь уступать. Но места убитых греков тут же заполнялись новыми, а места убитых русов оставались пусты. Отряд их таял, как горсть снега, со всех сторон окруженная огнем.
* * *
В этот раз Ивор со своей тысячей, шедший на юг по следам Буеслава, так и не встретил его до самого вечера. Лишь на закате передовой дозор заметил несколько всадников. Это оказались черниговцы: пять человек, почти все были ранены, судя по помятым доспехам, прямо из боя.
– Греки! – закричали они шедшему им навстречу дозорному десятку. – Впереди!
Это были все, кто уцелел из дружины Буеслава. Засада пехоты в роще довершила дело конницы, а еще один отряд в то же время легко разогнал охрану обоза и захватил его. Пять отроков чудом сумели вырваться из ловушки и обходным путем устремились на север, к своим. Еще двое погибли, получив по стреле в спину.
– А Буеслав? – спросил Ивор, выслушав их.
Хмурые отроки лишь покачали головами…
* * *
В последующие дни Ингвар еще несколько раз видел Огняну-Марию: одетая в греческое шелковое платье, она заходила узнать, все ли у гостя хорошо. С тем же к нему приходили и Боян, и сам боил Калимир, да и Держанович имел от князей позволение в любое время обращаться с просьбами, если раненому что-то понадобится. Посещения княжны следовало считать знаками вежливости и приязни – Ингвар так это и понимал. Самовилину траву он держал под изголовьем, и, пожалуй, помогало: лихорадка прошла, он ощущал прилив бодрости. Раза два-три даже видел Огняну во сне, и сны эти потом весь день лежали на сердце, будто тайный дар, обещание неведомых, но манящих будущих благ. С того утра после Еньова дня Ингвар озаботился своим видом, ощупывал лицо, пытаясь понять, остались ли следы от ожогов. Хорошо хоть, борода и брови уже отросли, а то вовсе хоть людям на глаза не показывайся.
Но и между встречами Ингвар часто думал о девушке. На второй раз добился признания, что под покрывалом Солнцевой Невесты пряталась Огняна-Мария, потому и его обручье у нее. Изготовленное для широкой мужской руки, ей оно было велико, и его уже слегка переделали, чтобы не сваливалось. Почему-то вид своего старого украшения на этой маленькой смуглой руке забавлял Ингвара.
Эти обручья они с Мистиной заказали себе после уличанского похода, из добытого серебра – одинаковые. Где-то теперь второе… И его хозяин.
Отгоняя бесплодное беспокойство, Ингвар спрашивал Бояна о сестре: почему за десять лет ей не нашли жениха, все ли с ней хорошо?
– Ее брат и мой брат Печо, то есть царь Петр, не могут договориться, за кого ее отдавать, – пояснил Боян. – Печо и Иринка хотят найти ей жениха среди знатных греков, но Калимир не соглашается отослать ее в Царьград. Он думал подыскать ей жениха среди угров… Или даже, может быть, печенегов.
– Печенегам? – изумился Ингвар. – В степь, в вежи на колесах, такую красоту отдать?
– А почему нет? Ее мать родилась в такой же веже. У нее есть в кочевьях весьма знатные и влиятельные родичи. Даже велись уже кое-какие переговоры… Ты знаешь, что печенеги – союзники греков, и те могут, случись нам проявить неповиновение, натравить их на нас. Нам нужны свои ближники среди степняков. Петру не нравится эта мысль – по греческому закону запрещено выдавать девушек за некрещеных, и царица будет очень недовольна. Но и он понимает: подарить грекам еще одну заложницу не слишком умно. Вот и не может решиться ни на что. Боится, что заведи Калимир ближников сразу в двух знатных печенежских родах, при их огромной силе он сумеет вернуть власть старшей ветви Борисовых потомков.
– Старшей?
– Да, ведь его дед Владимир был старшим сыном Бориса, а наш отец, Симеон, – младшим. И среди наших боилов и багаинов многие до сих пор недовольны, что власть ушла к младшему сыну. Это те, как ты понимаешь, что недолюбливают греков.
– Некрещеные?
– Все болгары крещены. Поэтому Печо не может допустить брака своей сестры с идолопоклонником.
– А, она же тоже крещеная! – Ингвар поморщился.
Почему-то это соображение его задело.
– Если будущий зять поклянется не мешать жене почитать Господа Христа, разрешит держать при себе попина и растить хотя бы дочерей в Христовой вере, Калимир этим удовлетворится.
«А что? Пусть она там верит во что хочет», – мысленно махнул рукой Ингвар. Те крещеные женщины, каких он знал, отличались послушанием и домовитостью, чего еще надо от жены? Но тут же опомнился: не о нем же речь. А о будущем зяте Калимира, печенеге узкоглазом, Ящер его ешь…
И все же, едва проснувшись, Ингвар начинал думать об Огняне-Марии и ждать: а что, если нынче снова придет? Будто иных забот нет, ворчал он сам на себя, пытаясь оттолкнуть эти мысли. Но вскоре уже вновь тянулся к ним. Забот у него хватало, а образ кареглазой самовилы утешал и бодрил, будто в ее лице сама судьба обещала: все наладится. С ее появлением в покое словно веяло свежим душистым ветром. Занятый ею, Ингвар все меньше вспоминал о своих ранах, меньше терзался сознанием поражения – перед ним открывался путь в будущее. Трещина в ребре подживала, ему было уже не больно глубоко дышать и даже смеяться. Рана в бедре закрылась и побаливала уже терпимо даже при попытке опереться на ногу, и Ингвар верил, что вскоре сможет ходить хотя бы с клюкой. Подумывал попросить коня и объехать своих людей в их стане на лугу: и людям показаться надо, и самому посмотреть, как дела у прочих раненых.
И снова ему мерещилась Огняна-Мария: казалось, стоит выйти на луговой простор, и она окажется рядом, появится из зелени и цветов…
Но дней через пять случилось нечто такое, что выдуло из головы все легкие мысли.
– Наши в город идут! – крикнул Колояр, заглянув в покой.
– Что? – не понял Ингвар.
– Фасти всех наших в город ведет. Калимир велел. Говорит, Петр с войском явился!
– Пес твою мать!
Ингвара пробило холодом. О ком он совсем забыл, так это о царе Петре. Пусть здесь владения Калимира – но владыка державы Болгарской все же Петр. Зять Романа. И очень может быть, что, пока он тут прохлаждается и разглядывает цветочки, Роман уже прислал приказ мужу своей внучки…
– Одеваться давай! – рявкнул князь на Держановича.
– Калимир и Боян вдвоем ему навстречу едут, – стал рассказывать тот, поднеся кюртиль и порты. – Передали, чтобы ты, значит, не тревожился, они с царем сами поговорят и все уладят. Скажут, что ты их гость и друг и они тебя в обиду не дадут.
– Не дадут они…
Само собой, оба боила сказали то, что должны были сказать. Он бы и сам так сказал на их месте. Но Ингвар сомневался, что Петр примет эти речи близко к сердцу.
Когда он оделся, к нему заглянул сам Боян.
– Если мы с Калимиром сумеем договориться с Печо, то вернемся одни, – сказал он. – Если же под стенами появится Печо и дядя Геро с войском – вы уйдете на своих лодьях через морские ворота. Я оставлю тебе Васила, он знает, что делать. Если мы не сможем попрощаться, помни мой совет: плыви отсюда на Белый остров!
Боян поднял палец, напоминая о том, о чем уже не раз говорил, и вышел. Внизу его уже ждали отроки и оседланный конь.
Русы вошли в Несебр, ворота закрыли. Жители забились в дома, отроки разместились в палатах княжеского дворца, на дворе, на площади перед Святой Софией. Русские лодьи стояли в гавани: южная и северная стены продолжались также и в море, служа причалами. Попасть в гавань можно было только через город, а древние основатели-дорийцы не случайно выбрали это место. Путь к двойным воротам пролегал по узенькой перемычке через морскую воду, и охраняли их две сложенные из камня пятиугольные башни, высокие и мощные.
Осторожный Фасти предлагал немедленно погрузить раненых и отплыть, не дожидаясь исхода переговоров.
– Этим ты и самому Калимиру услугу окажешь! – убеждал он. – Он не может выдать гостя, и если Петр заупрямится… Не станет же Калимир драться с собственным царем!
– Да, может, ему только повод нужен! – хмыкнул Гримкель. – Он вроде не дурак подраться, я так понял.
– Такое гостеприимство ему слишком дорого обойдется! Может, Боян потому и намекнул тебе на морские ворота – хотел, чтобы мы ушли!
– Погоди, Фасти! – Ингвар взял его за плечо. – Не суетись раньше времени. Я сам видел в Босфоре, каким смелым ты можешь быть. Уйти мы всегда успеем. Но наши раненые пока не так здоровы, чтобы их с места срывать. Нам надо еще дней десять. Даже если Петр захочет осаждать город – осаду в десять дней он выдержит. Пока есть надежда, что нам позволят остаться здесь – положимся на судьбу.
Вздумай Калимир не шутя обороняться – взятие города обошлось бы царю Петру недешево. Ингвар не слишком рассчитывал на то, что ради русского гостя Калимир, и без того враждующий с родичами из Великого Преслава, решится на открытую войну. Но, по сути бежав из Греческого царства, теперь он достаточно окреп телом и духом, чтобы ему не хотелось бежать и от болгарского царя. Лучше пусть убьют: милее смерть в бою, чем возвращение домой под гнетом двойного позора.
Скрипнула дверь. Мужчины обернулись: в покое появилась Огняна-Мария. Две черные косы струились по высокой груди, по греческому платью голубого шелка до шитого золотом пояса.
И прежде чем Ингвар успел спросить, с чем она пришла в такой час, княжна затворила за собой дверь и прижалась к ней спиной, устремив на него выразительный взгляд глубоких карих глаз…
* * *
Выезжая навстречу царскому войску, боил Калимир был скорее воодушевлен предстоящей борьбой, чем испуган. К тому же рядом с ним ехал Боян – родной брат Петра. Но при всем уме и красноречии Бояна, задача перед ним стояла нелегкая. Оба взяли с собой ближние дружины, и вид нарядных князей во главе хорошо вооруженных багатуров на красивых ухоженных конях, под яркими стягами с крестами и ленточными «хвостами» навроде греческих, был весьма внушителен. Сияющее солнце и летняя зелень придавали ему совсем праздничный вид.
С передовым отрядом из Великого Преслава они повстречались посреди луга. Слева по склону холма спускался яблоневый сад, и в тени его оба боила, сойдя с коней, ждали, пока гонец сообщит о них царю и его приближенным. Собранное близ столицы войско было невелико – около тысячи всадников. Но состояло из дружин приближенных к царю тарханов, поэтому все отроки были хорошо вооружены, обучены и сидели на прекрасных боевых конях. Петра сопровождал и кавхан – его дядя по матери, Георги из рода Сурсовулов.
– Да благословит Бог тебя и с кавханом твоим Георги жить счастливо сто лет, брат мой и богопоставленный царь той земли, где ты родился! – приветствовал Петра Боян, когда наконец ему и Калимиру позволили приблизиться.
Петр сидел на коне в окружении собственных телохранителей, а рядом, стремя о стремя, высился бдительный кавхан Георги, недружелюбно взирая на строптивых родичей. Глядя на эту четверку со стороны – двое в греческом платье с бородами, а напротив – двое в болгарских кафтанах и с черными косами на полуобритых головах – никто и не догадался бы, в каком близком родстве они состоят между собой. Скорее они походили на вождей двух разных, а может, и враждующих держав. Трудно было поверить, что, называя Петра братом, Боян не отдает долг вежливости, а приветствует сына своего же отца – царя Симеона, и своей же матери – царицы Марии.
– Здравствуй и ты, дядя Геро! – Боян улыбнулся брату своей матери, будто не замечая его мрачности. Младшего племянника дядя не любил, но, к чести его, и не притворялся любящим. – Как я рад видеть вас обоих в добром здравье! Но отчего ты, брат, не сообщил, что желаешь видеть меня или Калимира? Мы бы с радостью сами приехали к тебе в Преслав. Здорова ли царица Ирина? А дети? А как твоя семья, дядя Геро?
– Ты, любезный сестрич, не обманешь ни меня, ни царя твоими сладкими речами, хотя не знаю, от Бога или дьявола у тебя этот дар! – с язвительной улыбкой из-под седых усов ответил кавхан Георги. – Но употребляешь ты его уж точно не на пользу божьему делу! Где этот русский дьявол? Говорят, он у вас уже много дней, так почему ты, Калимир, еще не привез его в Преслав, закованного в железо? Почему царь должен лично ехать, чтобы забрать его?
– Царь не спешил лично навстречу русам, когда его родной брат находился в плену! – Золоченой плетью Калимир показал на Бояна и сердито прищурил свои и без того узковатые степняцкие глаза. На продолговатом лице с четкими чертами, с опрятной угольно-черной бородкой этот разрез глаз делал взгляд еще более острым и пристальным. – А откуда ему было знать, что русы не заковали его брата в железо? Почему в те дни он не собирал войско и не спешил на помощь?
– Потому что русы обещали убить моего брата, если я подниму на них меч! – ответил сам Петр, очень не любивший намеков на то, что нечестен с родней. – Если не сами русы, то Боян мог бы рассказать тебе об этом. Козни нечестивых людей уже отняли у меня двоих братьев, и я сделаю все, видит Бог, чтобы сохранить хотя бы последнего.
– Благодарю Бога, что послал мне родичей, столь пекущихся о моем благополучии! – улыбнулся Боян. – Но не позволю им ссориться из-за меня. Давайте лучше поговорим по-доброму. Царь и брат мой, не угодно ли тебе приказать поставить шатер, чтобы мы могли побеседовать с удобством?
– Зачем шатер, когда здесь в двух шагах Несебр? – Кавхан негодующе тряхнул плетью. – Почему боил Калимир не желает пригласить своего царя в город?
– Если царь и боилы дадут слово не причинять вреда моим гостям… – начал Калимир.
– Так это твои гости? – возмутился Георги. – Эти злобные псы, идолопоклонники, разбойники, скифы, убийцы, грабители, нечестивцы, противники Бога и исчадья дьявола – ты называешь их своими гостями!
– У нас не было иного разумного выхода! – ответил вместо родича Боян. – И пока царю не стоит входить в город, чтобы избежать ненужных столкновений. Прошу тебя, царь! – Он посмотрел на Петра и прижал руку с плетью к груди. – Прикажи поставить шатер, давай сядем и все обсудим. Здесь в поле жаркое солнце слишком горячит наши сердца. Мы изложим тебе, почему сочли нужным поступить именно так. Возможно, ты увидишь нашу правоту.
– А тем временем эти псы сбегут! – возразил кавхан.
– Они пришли по морю и уйдут по морю, помешать им в этом мы едва ли сумеем. Но пока они здесь, это может принести немало пользы Болгарскому царству. Выслушай нас, брат!
– Пользы! Что-то я не верю, чтобы в этой навозной куче нашелся клад! Послать Роману голову этого пса – вот это принесло бы пользу!
– Я не могу отказать моим близким родичам в праве быть выслушанными! – Петр взглянул на кавхана. – Пусть поставят шатер.
Не в пример родичам, вне каменных стен спавших в вой-лочной веже, царь возил с собой высокие греческие шатры, просторнее иной избы. Здесь можно было расставить ту же утварь, что в доме: разборную лежанку за занавесью из шелка, лари, стол, кованые светцы со свечами. Для Петра принесли резной престол, его приближенные сели на коврах на степняцкий обычай – этой привычки наследники Аспаруха еще не утратили благодаря частым выездам в походы и на ловы. Слуги расставили перед ними низкие столики, Петр приказал подать вина и поднял чашу во славу Бога и за процветание царства Болгарского.
