Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

Особенности этой истории и вытекающий из них правильный способ ее понимания были очевидны и двести лет назад. Как писал Карамзин:

«Не удивляемся жестокости Ольгиной: Вера и самые гражданские законы язычников оправдывали месть неумолимую; а мы должны судить о Героях Истории по обычаям и нравам их времени. Но вероятна ли оплошность Древлян? Вероятно ли, чтобы Ольга взяла Коростен посредством воробьев и голубей, хотя сия выдумка могла делать честь народному остроумию Русских в Х веке? Истинное происшествие, отделенное от баснословных обстоятельств, состоит, кажется, единственно в том, что Ольга умертвила в Киеве Послов Древлянских, которые думали, может быть, оправдаться в убиении Игоря; оружием снова покорила сей народ, наказала виновных граждан Коростена, и там воинскими играми, по обряду язычества, торжествовала память сына Рюрикова».

Признавая, с одной стороны, что рассказы о мести – выдумка, он, с другой стороны, оправдывал поведение героини сказания понятиями ее времени. И вот это действительно – утраченное знание былых веков. Прочитав Карамзина и почерпнув у него фактическую сторону сего сюжета, современные писатели и комментаторы делают именно те две ошибки, от которых Николай Михайлович настойчиво предостерегал: принимают басню за правду и судят героиню сказания по понятиям не ее, а нашего времени.

Современные писатели, даже если не описывают непосредственно «мести Ольги», считают их за непреложный факт ее прошлого. К примеру, у Станислава Пономарева в «Грозе над Русью» упомянуто, что бояре не смели перечить Ольге, помня о судьбе древлянских послов. Эти события ставятся в один ряд с реальными фактами ее биографии – как раннее вдовство, поездка в Царьград и так далее. Скажу вам больше: даже я, полностью осознавая, где кончается истина и начинается миф, не сумела полностью выйти из-под власти мифа. Закапывания людей и сожжения в бане в моем романе нет, как нет самого этого посольства, зато избиение пьяных старейшин на поминальном пиру над могилой Игоря – есть. Я сохранила эту часть мифа за ее богатые художественные возможности, за силу эмоционального напряжения. То, что и остальные части мифа до сих пор принимаются за правду, означает, что он по-прежнему способен оказывать на нас, читателей, большое эмоциональное воздействие. Именно поэтому Ольга-героиня сказания жива и продолжает множить свои отражения, в то время как реальная Ольга-княгиня уже тысячу лет как закончила свой земной путь.

«Слава Святославу, князю киевскому!..

Широкая поляна в окоеме елового леса.

На невысоком кургане стоит смирный белый конь Святослава. Рядом Свенельд, кормилец Асмуд, Ивор, Слуда и другие бояре-воеводы. А вправо и влево от кургана, перегораживая поляну строгой железной линией, застыли окольчуженные всадники. Колыхались и шуршали золотым шитьем тяжелые полотнища воинских стягов. Нетерпеливо переступали и звенели наборной сбруей застоявшиеся кони под нарядными попонами. Покачивались над остроконечными шлемами предостерегающие жала копий. Багровыми солнцами горели на овальных щитах начищенные медные бляхи.

А впереди, за празднично-зеленой полосой непримятой травы, огромной колыхающейся толпой стояли древляне. Их было так много, что казалось – киевские дружины утонут в людской толще, как топор в темной воде омута.

Древляне разноголосо кричали, угрожающе взмахивали топорами и рогатинами, медленно надвигаясь на дружинный строй…

(В. Каргалов, «Полководцы Древней Руси»)

«Три мести Ольги» были будто три роскошных цветка, цвета крови и пламени, что проросли над легендарной могилой Игоря. Повинуясь фольклорному принципу троичности, легенда внесла именно три мести в исторический сюжет о конфликте Киева и древлян, из-за чего реальные последствия убийства – война на Древлянской земле – оказалась «четвертой местью», как бы уже лишней, сверх нормы. И сейчас нам настало время вернуться к событиям, которые происходили на самом деле и стали реальным ответом киевской власти на гибедь Игоря. ПВЛ:

В год 6454 (946). Ольга с сыном Святославом собрала много храбрых воинов и пошла на Деревскую землю. И вышли древляне против нее. И когда сошлись оба войска для схватки, Святослав метнул копье в древлян, и копье пролетело между ушей коня и ударило коня по ногам, ибо был Святослав еще совсем мал. И сказали Свенельд и Асмуд: «Князь уже начал; последуем, дружина, за князем». И победили древлян.

Исходя из этого описания, возраст Святослава на время войны определяют как года три. Это мало. Собственно копье – предмет большой, тяжелый и для бросков не предназначенный: это колющее оружие, которое держат двумя руками (поэтому копейщик не имеет возможности носить щит, и при полевом построении копейщиков помещают во второй-третий рад, за спины щитников). Для метания предназначена сулица, иначе называемая дротиком – копье небольшое и легкое. Ее действительно мечут во врага, стараясь попасть если не в человека, то хотя бы в щит: если сулица воткнется и застрянет в щите, то бойцу придется его бросить, потому что он станет слишком тяжелым и неудобным (а человек без щита, вопреки обычаям кинематографа, уже практически покойник). Древнерусские источники не всегда различали терминологические копье и сулицу, так что здесь могла иметься в виду именно последняя. То же самое и в скандинавских сагах: там иногда встречается упоминание о «коротком копье», в котором можно видеть сулицу, но при описании сражений бойцы там копьем и колют, и мечут его.

Сама идея броска копья во вражеское войско пришла от северных богов:

 
О́дин бросил копье против вражеской рати;
– То было во дни первой в мире войны —
Разрушился вал вокруг крепости асов,
Когда осаждали их ваны отважные.
 

Так сказано в первой песни «Старшей Эдды» – «Прорицание провидицы», перевод С. Свириденко, 1917 год, мой любимый.

 
В войско метнул
О́дин копье,
Это тоже свершилось
В дни первой войны…
 

Это современный перевод А. Корсуна, самый известный.

То, что было во время первой войны, войны, которую вели боги, навсегда стало образцом для всех земных воителей (входящих, разумеется, в культурный круг Древней Скандинавии). Броском копья вождь открывал битву, отдавая все вражеское войско в жертву Одину. Сам по себе этой обычай был известен еще в Древнем Риме и бытовал в разные времена у разных народов. Отождествление битвы с жертвоприношением тоже относится к числу древнейших индоевропейских представлений.

Но возникает вопрос: а почему это должен был делать маленький ребенок? Здесь ситуация неоднозначная. Гражданские права мужчины – в том числе право на месть – отрок обретал с 12–13 лет, это был возраст, когда сын знатного человека получал меч и начинал считаться мужчиной. В нашей легенде, с одной стороны, Святослав выступает лицом, имеющим право на месть. С другой – легенда настойчиво подчеркивает его «детский» возраст, то есть что ему не было двенадцати.

Этому, наверное, можно разные объяснения подобрать, но мне наилучшим кажется вот какое. Это ведь только по официальной легенде в тот момент правящая семья состояла из двух человек: женщины и маленького ребенка. На самом деле же семья была более многочисленной: два племянника Игоря – Игорь и Акун, племянник Ольги (который 12 лет спустя ездил с ней в Царьград), какие-то княгини-родственницы, примерно шесть, а значит, их отцы, мужья и сыновья. Можно было в семье найти мужчину, который мог реально, а не формально, возглавить этот военный поход и при этом имел право на месть за Игоря как кровный родственник.

Думается, в этом-то и была Ольгина проблема. Согласно традиционным нормам родового общества, существовала тесная связь между отмщением за убитого (восстановлением родовой чести) и вступлением в наследственные права. В сагах описаны случаи, когда наследник допускался на хозяйское место только после осуществления мести за убитого предшественника. И хотя в судебниках (они, напомним, записаны на несколько веков позже) не зафиксирована эта связь, и там указано, что желающий мстить имеет преимущество перед тем из родичей, кто согласен принять выкуп вместо мести.

А значит, пока не осуществлена месть, нет полного права на наследство. В случае с таким высокопопославленным человеком, как князь, особой сакрального статуса, осуществление мести восстанавливало честь и удачу всей державы, а не только княжеского рода. Едва ли можно представить, чтобы месть свершил один человек, а наследство убитого получил другой. Выходит, что если, допустим, племянник Игоря, Акун, возглавил бы поход, бросил копье, разгромил войско древлян – вполне логично, что следующим киевским князем стал бы он. Предпочесть ему женщину и ребенка в эпоху, когда князь еще по-настоящему, а не формально, водил дружину в бой, было бы невозможно. А этот племянник, поскольку тоже принадлежал к княжескому роду, права на престол действительно имел.

Но эта схема могла породить сложности другого рода, не только лишение Ольги со Святославом наследства. Вокняжение кого-то из Игоревой династии – или из Ольгиной, если мы возьмем ее племянника – могло нарушить какой-то политический баланс, который был создан при заключении их брака. Чтобы этого избежать, престол надлежало передать именно Святославу, как законному наследнику того и другого рода одновременно. Или другой вариант: если правильно наше предположение, что Ольга и Святослав имели статус Игоревых соправителей, то поставить во главе войска кого-то другого они просто не могли. Назвался груздем, как говорится, полезай в кузов. Два соправителя покойного князя получили его наследство, потому что оно и раньше принадлежало им, но вместе с тем были лишены возможности переложить долг мести на кого-то другого. Им пришлось делать это самим, если они хотели сохранить киевский стол за собой.

Вероятно, этого хотели не только они: именно эта династическая ситуация устраивала и дружину. Дружина сама посадила дитя на коня, фактически и политически, признала его своим князем (устами Асмуда) и согласилась идти за ним в бой – «потягнули за князем». Возможно, племянники, все трое, и хотели бы сами взять в руки это «копье войны» – но им не дали. Скорее всего, эти племянники находились в войске – если бы они уклонились от мести за дядю, то утратили бы честь, по понятиям своего века. Но легенда, исключив их из числа наследников престола, исключила их и из круга мстителей. А Ольги и ее приближенные, посадив дитя на коня, самим этим провозгласили: у Киева есть князь, а значит, есть сакральная защита, удача и сила для победы.

Правда, возможен и такой вариант, что ребенка на войну не брали. Но дружина, из тех же соображений, предпочла сохранить престол за двумя ближайшими наследниками Игоря, и в этом случае легенда о броске копья возникла очень быстро и с ясной политической целью: утвердить исключительные права Святослав как законного наследника, несмотря на возраст. Внедрить мысль, что он, будучи маленьким ребенком, уже исполнил долг взрослого мужчины-мстителя. Возьмем пример из той же «Старшей Эдды»:

 
Но скоро родился брат Бальдра тогда;
Лишь ночь проживя, бился Одина сын.
Он кудрей не расчесывал, рук не омыл,
Пока не повержен был Бальдра убийца.
Тем временем плакала в Фэнсалле Фригг
Над горем Валгаллы. – Поймете ль вы весть мою?[63]63
  Перевод С. Свириденко.


[Закрыть]
 

Это же мотив мы найдем и на славянской почве. Волх Всеславьевич, герой былины (персонаж с очень архаичными корнями), в возрасте полутора часов уже требует оружия:

 
А и будеть Волхъ во полтора часа,
Волхъ говоритъ, какъ громъ гремитъ:
«А и гой еси, сударыня матушка,
Молода Марфа Всеславьевна!
А не пеленай во пелену червчатую.
А не поясивъ поясья шелковые,
Пеленай меня, матушка,
Въ крпки латы булатные.
А на буйну голову клади златъ шеломъ,
Во праву руку палицу»…
 

Мотив этот общеславянский. У южных славян есть песня, называемая «Дитя Дукадинче и Коруна-делия». Там рассказывается о девяти сыновьях «древней старушки», которых сгубил ужасный враг, имеющий признаки владыки мертвых: дом его выстроен из «девичьих рук» и «голов юнацких». После этой расправы старушка залезает на ель и сидит там девять лет, не умывая очей и не убирая волос, а потом рожает «малого мальчонку». Независимо от времени оформления данной песни, мотив здесь отражен настолько архаичный, что жуть берет. Древнюю старушку надо понимать как праматерь, которая вынашивает божественное дитя девять лет вместо девяти месяцев. Роль и личность отца в сюжете не указаны, но праматерь в нем и не нуждается, она родит сама собой, как земля. Процесс происходит в сакральном пространстве – между землей и небом, на ели, воплощающей мировое дерево. Отказ от личной гигиены тоже ритуально означает пребывание вне мира живых. Ну а родившись, дитя немедленно вскакивает на ножки, требует коня и братнино оружие, получает палицу огромного веса, садится на коня и едет чинить расправу с врагом.

Уже упомянутый нам Рагнар Лодброк (по Саксону Грамматику) сторонниками своего отца был провозглашен королем, хотя он к тому времени «едва только вышел из младенческого возраста» (точно как Святослав). «Они делали это не потому, что не знали о неспособности ребенка править страной, а в надежде, что этот поступок станет верной порукой их готовности идти до конца», – пишет Саксон, то есть избранием ребенка в наследники подданные выражают свою верность нынешней династии. Случай, во всем схожий с нашим. Но и сын Рагнара, Ивар, в возрасте семи лет «блестяще дрался в бою, показав, что в его детском теле сокрыты силы взрослого мужа». В реальности это невозможно, но для легенды – в самый раз. Наши предания, уже зная, что Святославу предстоит будущее великого воина, сделали его таковым уже в детстве.

Трудно сказать, действительно ли взрослые (Ольга, Асмуд и прочие их соратники в этой ситуации) взяли ребенка на поле битвы, или его перенесло туда предание. Мотив «дитя-мститель» или «дитя-герой» имеет очень глубокие корни в мифологии, как славянской, так и скандинавской. Этот образ находил в умах слушателей (и свидетелей) живой отклик, напоминал им нечто уже известное – не так чтобы возможное здесь и сейчас, но бывавшее в мифологическом пространстве, там, где родятся боги и витязи. И если Святослав действительно маленьким ребенком присутствовал не поле битвы, то именно к глубинным слоям народной памяти это зрелище и было обращено. Если он там был на самом деле, это немало говорит о сложившейся ситуации – она требовала привлечения всех резервов – и о его матери, которая понимала весь комплекс мотивов, требовавших присутствия наследника на поле, и имела довольно присутствия духа, чтобы на это решиться. Не напрасно, как видим.

Но был ли Святослав на поле боя или нет, несомненна связь этого легендарного броска копья с наследственными правами ребенка-мстителя, обладающего высшим статусом. Потому этот эпизод попадает даже в самый ранний вариант предания. Святослав здесь выступает как носитель высшего статуса и источник сакральной силы, а мать, Ольга, обладающая умом и решимостью, действует, опираясь на этот источник.

В Новгородской I летописи после победы киевлян в полевом сражении сразу идет сообщение о том, как Ольга возгалает на древлян тяжкую дань, идет по земле Деревской, устанавливая «уставы и уроки», а потом возвращается в Киев. ПВЛ на этом месте принимается развивать сюжет:

«И победили древлян. Древляне же побежали и затворились в своих городах. Ольга же устремилась с сыном своим к городу Искоростеню…»

Описывается осада Искоростеня, который жители не хотели сдавать, боясь мести. Но Ольга уверяет, что месть ее утолена и в качестве малой дани она примет по три воробья и по три голубя с каждого двора.

«Древляне же, обрадовавшись, собрали от двора по три голубя и по три воробья и послали к Ольге с поклоном… Ольга же, раздав воинам – кому по голубю, кому по воробью, приказала привязывать каждому голубю и воробью трут, завертывая его в небольшие платочки и прикрепляя ниткой к каждому. И, когда стало смеркаться, приказала Ольга своим воинам пустить голубей и воробьев. Голуби же и воробьи полетели в свои гнезда: голуби в голубятни, а воробьи под стрехи, и так загорелись – где голубятни, где клети, где сараи и сеновалы, и не было двора, где бы не горело, и нельзя было гасить, так как сразу загорелись все дворы. И побежали люди из города, и приказала Ольга воинам своим хватать их».

Этот яркий, впечатляющий сюжет был любим в XII–XIII веке, популярен, как и «сожжение женихов», по обе стороны Балтики. В скандинавских памятниках он встречается еще как минимум два раза, и оба раза – применительно к совсем другим людям.

Саксон Грамматик, Деяния данов (XII век) рассказывает о случае из древнейших легендарных времен, когда некий Хандван правил в каком-то городе на Западной Двине:

«…напал он на Хандвана, конунга Геллеспонта, укрывшегося за непреступными стенами Дуна града, и сразил его не в поле, но среди стен. Эта встреча научила всех как вести осады, ибо он приказал добрым птицеловам изловить птиц различных, гнездившихся в том месте, и примотать к ним ветошь, которую подожгли, под крыльями. Птицы искали убежищ в своих гнёздах и заполнили город пламенем. Все горожане собрались тушить пожары и оставили врата беззащитными».

В XIII веке были записаны саги «Круга Земного», в том числе «Сага о Харальде Суровом». Этот человек, безусловно, историческая личность, носит звание «последнего викинга Европы» – его гибель (в 1066 году) считается официальным завершением эпохи викингов. Он был зятем Ярослава Мудрого, Ольгиного правнука, и вообще, судя по всему, человеком очень амбициозным, деятельным и харизматичным. Сага о нем – одна из самых длинных. А знаменитые персонажи имеют свойство притягивать к себе «бродячие сюжеты» – эти сюжеты как бы наматываются на образ известной особы, превращая реального человека в героя преданий. Это случилось с Ольгой, и это случилось с Харальдом. Они и в реальности состояли в дальнем родстве: Ольга была пра-прабабушкой Харальдовой жены (четвертое поколение потомков). Благодаря единству своей литературной судьбы Ольга и Харальд, с разницей лет в сто, оказались героями одной и той же истории. В ходе войны на Сицилии с Харальдом случилось следующее:

«Toгдa Xapaльд пoшeл нa xитpocть: oн вeлeл cвoим птицeлoвaм лoвить птичeк, кoтopыe вьют гнeздa в гopoдe и вылeтaют днeм в лec в пoиcкax пищи. Xapaльд пpикaзaл пpивязaть к птичьим cпинкaм cocнoвыe cтpyжки, cмaзaнныe вocкoм и cepoй, и пoджeчь иx. Koгдa птиц oтпycтили, oни вce пoлeтeли в гopoд к cвoим птeнцaм в гнeздa, кoтopыe были y ниx в кpышax, кpытыx coлoмoй или тpocтникoм. Oгoнь pacпpocтpaнилcя c птиц нa кpыши. И xoтя кaждaя птицa пpинocилa нeмнoгo oгня, вcкope вcпыxнyл бoльшoй пoжap, пoтoмy чтo мнoжecтвo птиц пpилeтeлo нa кpыши пo вceмy гopoдy, и oдин дoм cтaл зaгopaтьcя oт дpyгoгo, и зaпылaл вecь гopoд. Tyт вecь нapoд вышeл из гopoдa пpocить пoщaды, тe caмыe люди, кoтopыe дo этoгo в тeчeниe мнoгиx днeй вызывaющe и c издeвкoй пoнocили вoйcкo гpeкoв и иx пpeдвoдитeля. Xapaльд дapoвaл пoщaдy вceм людям, ктo пpocил o нeй, a гopoд пocтaвил пoд cвoю влacть».

В физической возможности этого приема сомнения возникли довольно давно. Если спросить зоологов, они скажут, что, скорее всего, ничего не выйдет: если привязать к птице много горючего материала, она не сможет взлететь, а если мало – все сгорит и отвалится еще в полете. К тому же не факт, что птица с горящими лапами полетит к себе в гнездо: скорее она будет метаться, пока все не сгорит. И вероятность, что от какой-то из падающих искр все же возникнет пожар, так мала, что ради этого не стоит возиться с ловлей птиц. Так что этот хитрый способ излишне усложняет задачу, не гарантируя успеха. Да еще ведь надо, чтобы жители осажденного города не знали о таком способе (весьма популярном) и принялись усердно ловить воробьев, не догадываясь, зачем это нужно.

В наше время «огненных птиц» пытаются объяснить, например, при помощи зажигательных снарядов. В сети есть целые рассказы о том, как за лето послы Ольги метнулись в Царьград, выпросили там «греческий огонь» и вернулись. Это опять же невозможно по разным причинам: «греческий огонь» входил в число тех сокровищ ромейской короны, который ни в коем случае нельзя было давать чужестранцам. Да и осаждать Искоростень целое лето едва ли было возможно. Размер городища невелик, находится оно на вершине гранитной скалы, где едва ли были источники воды. Х век – еще не то время, когда стали возможны долгие осады больших городов. Тогдашние городища служили убежищами на время полевого сражения, и едва ли более того.

Однако нет смысла искать объяснение этого сюжета в жизни княгини Ольги – он древен, как мир. Пришел он, видимо, с Ближнего Востока, а породили его некоторые древнеримские и иранские обычаи, основанные на связи птиц с культом огня, солнца и плодородия. Схожие представления отмечены даже у американских индейцев. Поэтому вывод мы делаем такой: не какие-то хитрости, примененные Ольгой в этой войне, создали ей репутацию «хитрой». Скорее наоборот: имея задачу показать ее хитрость (мудрость), создатели предания приписали ей сюжеты о легендарных «военных хитростях», основанные на общемировых мифологических представлениях и уже к ее времени очень древние. Ну а занести их на Русь могли те же варяги из Византии, так что Ольга и Харальд Суровый «применили» этот прием независимо друг от друга.

* * *

Однако сама Древлянская война была на самом деле. И гибель Искоростеня в огне военного пожара в середине Х века – тоже. Свидетельствует в этом археология: в середине Х века по земле Деревской прокатилась война, это было весьма трагичное и масштабное событие. Прекратили существование некоторые древлянские города, причем находящиеся как на Днепре (Монастырек), так и в бассейне Тетерева (Малин) и сам Искоростень на Уже – они погибли, чтобы больше никогда не возродиться. Украинский исследователь Б. Звиздецкий в своей работе «Городища IX–XIII века на территории летописных древлян» отмечает, что из двух десятков древлянских «градов», возникших от начала IX века, в Х веке полностью прекратили существование шесть.

Что представлял собой в то время Искоростень, древлянский стольный город? На этом месте находятся в близком соседстве целых четыре древних городища, их взаимоотношения между собой полностью еще не выявлены. Исторический Искоростень – скорее всего, городище I (площадью 0, 45 га, но до разрушения было примерно в три раза больше), занимающее скальный останец между двух ручьев. В местной топонимике к нему относятся названия Замчище, Замковая гора, городище Мала, Святая гора, Кременница, Красная горка. Это почти 30-ти метровая гранитная скала на естественном скальном основании с почти отвесными склонами на правом берегу реки Уж. В древности оно было защищено неглубоким рвом, выемка из которого пошла на сооружение вала на площадке городища. Имелись укрепления из деревянных конструкций, от которых остались горелые плахи и бревна. Раскопками были обнаружены остатки восьми жилых зданий, боевые топоры, наконечники стрел и копий, ножи, долота, шила, ожерелья из сердолика, фрагменты браслетов, обломки керамики периода эпохи неолита и до IX–X вв. Найдена пара височных колец из золота, аналогичных украшениям Великой Моравии. Среди найденных вещей на городище были также бронзовые бубенчики, бронзовые пуговицы, бронзовые и серебряные бляшки-накладки на пояса, серебряные сережки, железные ножи, арабский серебряный дирхем, большое количество обломков керамики VIII–XII столетий.

С востока лежало болото, с севера переток Вильшанка, которые между собой были соединены искусственно выкопанным рвом шириной 5–6 м. Нижний слой заполнения рвов пережжен после мощного пожара. Между камней встречаются кальцинированные обломки человеческих костей, свидетельствующие о разгроме городища.

С востока к городищу примыкал неукрепленный посад. Похожая картина наблюдается и там: зафиксированы остатки построек со следами пожара и раздавленными сосудами. Найдены женские украшения из серебра и золота, которые в обычных условиях не были бы оставлены хозяевами. Состав хронологических признаков указывает на середину Х века.

Итак, налицо несомненные следы жестокого военного разгрома. Причем особенно интересно, что культура Искоростеня уже в слое пожарища выглядит «интернациональной». Там присутствуют изделия, говорящие о широких международных связях: моравские зерненные украшения, венгерские и печенежские пояса, ряд предметов скандинавского облика, в том числе женские подвески к ожерелью. По поводу того, откуда они там взялись, высказывается два мнение: либо в Искоростене со времен Олега Вещего стоял скандинавский корпус, либо там погибли участники нападения на малую дружину Игоря, которые привезли домой эти вещи как трофеи (но владели ими недолго). Правда, в этом случае остается вопрос, почему гриди Игоря возили с собой на сбор дани женские подвески, поэтому версия о присутствии в городище какой-то части дружинной знати выглядит более вероятным. И вполне логично найти здесь местожительство Свенельда, которому куда удобнее было собрать свою дань и контролировать подданных, проживая возле них. Пребывание русско-варяжской дружины в земле Деревской может иметь давнюю историю (со времен Олега Вещего), и на ее присуствие указывает немалое количество скандинавских находок в земле древлян.

Итак, пожар действительно был – в ходе сражения погиб в огне и город, и его посад, вместе с частью защитников и жителей, это археологически подтвержденный факт. Но объяснение поджога здесь возможно куда более прозаическое.

Приведем на этот счет цитату из статьи А.В. Зорина «Русы и северяне: из истории военного противостояния»:

«…Можно предположить, что подобная тактика штурма вообще была характерна для киевских дружин и применялась не только в данном частном случае. В связи с этим следует вспомнить описанные в „Повести временных лет“ обстоятельства взятия княгиней Ольгой древлянского Искоростеня. Если отбросить сказочно-эпические подробности с требованием дани птицами, то перед нами возникает картина осады укрепленного поселения, которое захватывается после того, как внутри него вспыхивает пожар. При этом первыми загораются именно крыши жилых построек, а зрелище града зажигательных стрел вполне можно сравнить с полетом стаи огненных птиц. Кроме того, данный способ штурма сопряжен с минимальными потерями для осаждающих и максимальным ущербом для осажденных. Пожар вызывал замешательство в рядах защитников укрепления, покидавших стены ради спасения собственных жилищ, что обеспечивало противнику успех приступа. Слои пожарищ практически на всех роменских городищах позволяют предположить типичность подобного военного приема и наличие в составе киевских дружин достаточно мощного контингента лучников…»

Так что, скорее всего, история гибели Искоростеня выглядела примерно так: окруженный киевскими войсками, город был подожжен зажигательными стрелами, после чего его защитники оказались в безвыходном положении и были вынуждены пойти на прорыв. «Загореся весь град их Кростель, людие же не возмогоша того огня угасити и из града Кростеля вон побегоша», – вполне убедительно описывает этот момент наш знакомый «Псковский кроник». Погибшие падали в ров, где их потом засыпало горящими частями деревянных укреплений. Причем разгром внутри сгоревшего городища был так велик, что победители не сумели даже собрать все золотые и серебряные изделия, доставшиеся им в качестве добычи. А может, киевское войско просто ушло от сожженного, заваленного трупами городища, и оно оказалось заброшено. В полном объеме в нем жизнь так и не возобновилась, а столица для земли Деревской была построена новая – город Вручий (Овруч), в ста километрах севернее. Но и тот, впрочем, не принес добра последнему древлянскому князю – Олегу Святославичу, и на нем с деревской политической автономией было покончено безвозвратно.

* * *

Нам осталось рассмотреть еще один легендарный момент – судьбу князя Мала.

Тема эта неблагодарная – предстоит искать призрак, человека, которого, возможно, и вовсе не было. ПВЛ о дальнейшей судьбе Мала (после сватовства) тоже ничего не говорит. «Большой миф» восполнил пробел уже в почти новые времена: в середине XIX века Д. И. Прозоровский высказал версию, что князь Мал был взят Ольгой в плен и поселен в город Любеч, а его дети, Добрыня и Малуша, воспитывались при Ольге в качестве заложников. Впоследствии у Святослава был от Малуши сын Владимир, а Добрыня стал при нем сначала воспитателем, а потом воеводой. Таким образом Владимир, формально будучи сыном рабыни, по сути оказывается потомком древлянских князей по женской линии. Отождествление это произошло на той почве, что отцом Добрыни и Малуши (в связи с рождением Владимира) назван некий Малк Любечанин.

Малк Любечанин в творчестве писателей советской поры подавался как выходец из народа – пахарь или охотник. В «Полководцах Древней Руси» В.Каргалова Малк – княжеский огнищанин (в значении управляющий хозяйством) в Любече. В последнее время пошла в ход версия о его пребывании на древлянском столе. Честно говоря, я не верю, что это одно и то же лицо: летописцы, от которых мы знаем об этих двоих, точно так же видели сходство имен Мала и Малка, но не отождествляли их. Это означает, что в XII веке не было информации о том, что это одно лицо. Если бы была хотя бы версия такая, если бы ходила такая легенда, то Нестор мог написать что-то вроде «Иные же сказуют, что посадила Ольга Мала в Любече и Добрыня и Малуша суть его дети» – как-то так. Но он просто оборвал сюжет о князе Мале, оставив судьбу его вовсе неизвестной. А зачем ему было ее замалчивать, если бы знал? Что бы ему помешало их связать? К XII веку борьба со старой древлянской династией была уже совсем неактуальна, и происхождение не от простой ключницы, а от княжны, пусть и полоненной, украсило бы род Рюриковичей. (Примеры попадания плененной княжны в наложницы к победителю известны неоднократно). Но, вероятно, летописец этой связи не видел или даже точно знал, что ее нет, и у нас нет новых фактов в ее пользу. Я, собственно, подозреваю, что и Малк Любечанин – лицо вымышленное, его имя «восстановили» из имени Малуши, создав им, таким образом, «семейное» имя[64]64
  Но я не исключаю, что Малуша и Малфредь, чья кончина упомянута под 1000 годом без всяких пояснений, есть одно и то же лицо. Малфредь – Малфа – Малка – Малуша, схема могла быть такой, поскольку звука «ф» в древнерусском языке не было и выговорить имя Малфредь (Мальфрид) древним славянам было бы сложно. Однако и в этом случае вопрос о ее происхождении и положении остается открытым.


[Закрыть].

Единственный, сколько мне известно, источник, доведший линию Мала до конца, это наш добрый друг «Псковский кроник». Завершая рассказ о войне «Ольги Изборсковны» с Синдерской землей, он пишет:

«Великая же княиня Олга и князи ея повелеша древлян побивати… и кростельского князя именем Мала повеле на части посекати и по полю розметати».