Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 47 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Поляне, и варяги, и хазары, и кого только нет, и все друг на друга имеют длинный старый зуб. Город вспыхнет, как пук соломы, от любой искры. А от Киева, раздираемого враждой, никому нет никакого толку! Только дай здесь слабину – и поднимутся сперва деревляне, потом радимичи, да и уличи не замедлят.
Власть над Русской землей имеет смысл, только если в ней мир, способствующий торговле и всеобщему обогащению. Если Ингвару больше нравится ходить в походы и брать добычу – прекрасно, Олег и сам был рад найти занятие здоровому мужику, с которым все равно не мог расстаться. Жить на положении заложника удобно ребенку, но не мужчине восемнадцати лет.
И вот, вернувшись в Киев, он и здесь ведет себя, как в завоеванной стране!
Однако Олег не хотел смертоубийства посреди собственного стольного города.
Его кмети подоспели как раз тогда, когда Ингваровы «ребята» вынесли ворота и ворвались во двор усадьбы. Кипела драка между ними и хозяйскими варягами, но по большей части без железа: в ход шли кулаки, палки, древки, даже дрова из разбросанной поленницы.
Все здесь были слишком хорошо знакомы между собой и в мирное время постоянно вместе пили.
Кстати, учитывая это, хазары уже не первый год просили у Олега разрешения нанимать охрану из своих, но на это князь мудро согласия не давал.
Уже взломали две-три клети; не занятые дракой вовсю тащили что нашли: полотно, шкуры, катили бочонки меда, волокли головы воска.
Более дорогие товары хранились у Манара в доме. Скотина была на лугу, но где-то уже поймали челядинок: раздавался женский визг…
Княжеские кмети пришли на помощь хозяйским: разогнав щитами и древками копий толпу перед воротами, напали на буянов сзади.
Били рукоятями топоров, а иной раз и обухами, теснили щитами, отделяя от оборонявшихся и выгоняя прочь. Сам Олег подъехал к дверям дома, где внутри сидел насмерть перепуганный хозяин с домочадцами, а снаружи, возле брошенного бревна, которым высаживали дверь, дрался обломанным копьем сам Ингвар – раскрасневшийся, взмокший, уже в разорванной рубахе.
– Отзови своих упырей! – гневно крикнул ему Олег. – Вели всем назад! А то перебью без жалости! Забыл, кто ты сам здесь!
Двое его кметей зажали Ингвара щитами, притиснув к стене, и вынудили прекратить драку.
При виде князя и его людей Ингваровы драчуны притихли: многие уже лежали на земле, и на каждом сидел верхом кто-то из княжьих.
Двор был разгромлен, клети разграблены, уцелел только хозяйский дом.
Когда все нападавшие были выгнаны за ворота, – а частью выброшены оглушенными, с разбитыми головами, – Олег оставил человек двадцать своих людей постеречь, пока все не успокоится и Манарова челядь не починит ворота, а сам вернулся домой.
Но до ночи на Олеговой горе не было покоя. Князь ругался, не сдерживаясь, что для такого мягкого человека было явлением небывалым и пугало сильнее, чем привычные приступы гнева у буянов.
Мальфрид рыдала, умоляя его простить ее непутевого брата.
Но и она признавала, что для заложника Инги уж слишком много себе позволяет!
Олег велел сыскать Ингвара и привести к нему. Тот явился со Свенгельдом и Мистиной.
Мальфрид и Эльга не решались даже подойти к дверям, откуда неслась вперемешку брань на словенском, северном и даже хазарском языках. Обе вздрагивали, ожидая, что вот-вот дойдет до драки. Доносились обрывочные выкрики:
– Это моя земля, йотуна мать! Это я ее захватил для тебя!
– Твои у тебя только портки на заднице! Ты дышишь, пока я тебе позволяю! Захочу – пойдешь заходы скрести! Я пытаюсь собрать из этих кусков державу, которую будут уважать, а ты, как волк в стаде, рвешь людей в моем же стольном городе!
– Это не люди! Это воры и подлецы!
– Поищи себе других, получше, и делай с ними чего хочешь!
В конце концов Свенгельд и Честонег развели их по разным углам и постарались успокоить.
Свара и драка в княжеском семействе не нужны были никому: по Киеву уже ползали слухи, в десять раз преувеличившие беду. А ведь даже без убитых обошлось – так, пустяки: ссадины, вывихи, переломы. Жидов Олег велел пока к себе не пускать: сейчас у него не было сил разбираться еще и с ними.
Потом Свенгельд забрал воспитанника к себе, пообещав князю, что никаких бесчинств больше не будет.
Ну, хоть сегодня – точно…
Олег был рад сбыть с глаз долой шурина, чтобы они оба получили время успокоиться и остыть.
– Он погорячился! – уверяла мужа расстроенная Мальфрид, когда он пришел к ней в избу. – Он больше не будет! У него теперь найдутся другие дела, он забудет об этих хазарах! У него же невеста! Свадьба!
Олег оглянулся на девушку.
Эльга сидела на укладке в дальнем углу, суровая и хмурая.
Князь даже жене не признался, как потрясло его это происшествие. Волчонок вырос и показывает зубы. Если сейчас, на положении отрока, Ингвар так себя ведет, что будет, когда он обзаведется женой и всеми правами взрослого мужчины? Олега и раньше посещали смутные опасения на этот счет. Племя полян привыкло к смене князей – кто сильнее, тот для них и власть. Киев боготворит покойного Одда Хельги, родство с ним дает в глазах киевлян право на княжий стол.
Олег-младший приходится Вещему внуком, а Эльга – племянницей; будучи моложе Олега, по счету поколений она старше.
Если Ингвар женится на ней, то станет старше Олега! И их права на наследие покойного, самое малое, уравняются. Раньше, пока Ингвар был всего лишь отроком, младшим братом его жены, Олег не задумывался об этом. Но теперь понял, что с родичем-заложником надо считаться.
Конечно, князь в стольном городе – не репа на грядке, так просто не выдернешь. Но у каждого из них есть свои сторонники, и дружина Ингвара уже показала, что способна на дело. Пусть они молоды, горячи и глупы – все разломать и у них ума хватит. Спохватятся, когда взамен разломанного надо будет строить. Пока удаль Ингвара сдерживает Свенгельд. Но вот уж на чью преданность Олег никогда и не думал полагаться: старый варяг всегда был человеком Ульва волховецкого, а теперь стал человеком его сына. Пока он считает нужным гасить вражду между родичами. А если его мнение переменится…
– Ну, как тебе жених? – Олег подошел к Эльге и остановился, уперев руки в бока. – Глянулся? Удалой молодец, силушка так по жилочкам и переливается…
В голосе его слышалась издевка.
– Рановато о свадьбе думать. – Эльга подняла на него хмурый взгляд. – Я поставила условие: мой жених должен отмстить за моего отца. Мистина обещал мне это от имени Ингвара, и потому я предпочла его, а не князя Дивислава. И я не могу выходить замуж без приданого, а мое приданое захвачено зоричами. Прежде чем о свадьбе говорить, надо отомстить за отца и вернуть мое добро. Коли у него так уж силушка по жилочкам переливается, вот и будет куда ее девать.
– Ох, родная! – Олег усмехнулся не то с горечью, не то с облегчением. – Телом ты девица, а умна, как зрелый муж! А я как раз думал, что с ним делать. Вот пусть и отправляется за твоим приданым. Таких невест, как ты, задаром не дают!
– Что вы придумали? – К ним подошла Мальфрид. – Мы же условились: будет полюдье, будет приданое…
– Хочу мое приданое, с моими рушниками родовыми, – с мрачной решимостью заявила Эльга. – За такого молодца абы с чем идти нельзя! А если он такой боевитый, приданое из Зорин-городка добыть или яйцо со дна морского – ему дело нетрудное.
Они с Олегом обменялись взглядами и ощутили, что поняли друг друга.
Эльга, неприятно пораженная первыми встречами с женихом, теперь так же стремилась отложить свадьбу – чтобы хоть немного обвыкнуть и разобраться, – как раньше стремилась ее приблизить.
Олегу тоже требовалось время, чтобы решить, как быть с беспокойным родичем, да и не жаждал он теперь помочь Ингвару укрепить родство с Вещим. Эльга, как он осознал, была слишком сильным оружием, чтобы вкладывать его в столь ненадежные руки. Благоразумие невесты пришлось ему как нельзя кстати. К тому же ее вполне законные требования давали средство убрать Ингвара и его дружину из города. Здесь все утихнет, а он и его отроки найдут другое применение своей бурлящей удали.
Олег даже повеселел – так все хорошо складывалось. Недовольна осталась Мальфрид: она понимала, что эта отсрочка не на руку ее брату.
Но Олег и девушка, обретя поддержку друг у друга, не отступали.
Днем Эльга держалась твердо и стояла на своем: обещанная месть за отца и приданое, иначе – никакой свадьбы. Тайком от жены Олег даже намекнул, что вообще-то Ингвар – не единственный на свете жених для такой знатной и красивой невесты. Пока Эльга пропустила намек мимо ушей, но, ворочаясь ночью без сна, подумала: уж не зря ли она отказалась от Дивислава?
Прельстилась, глупая, россказнями о добром молодце, которого не видела в глаза…
Но менять что-то было поздно.
Один раз ее пообещал Ингвару покойный отец, один раз она согласилась выйти за него сама, уже будучи взрослой. И не свернуть теперь на попятный, пока сам жених не отказался от оговоренных условий.
Через три дня, когда страсти улеглись и Манаровы ворота починили, Олег послал к Свенгельду сказать, что приглашает княжича к себе.
Велел добавить, что речь пойдет о женитьбе.
Позвали всю родню, киевскую и плесковскую, и самых знатных варягов из старой дружины Вещего. Повод был более чем значительный: сегодня объявят о скорой свадьбе, соединяющей два знатнейших варяжских рода на Восточном пути.
Мальфрид ради такого случая надела варяжское платье из желтовато-зеленой тонкой шерсти и такую же шаль с бахромой и вышивкой. Хенгерок из темно-красного шелка с вышивкой золотыми нитями в их обрамлении казался спелой ягодой среди листвы.
Для Эльги она тоже выбрала варяжское платье из когда-то привезенных с собой – песочного цвета с голубой вышивкой и серовато-зеленый хенгерок, отделанный узкими полосками златотканой тесьмы и коричневого шелка. На плечах ее сияли две позолоченные узорные застежки размером с детскую ладонь, а на висках блестели подвешенные к красному шелковому очелью серебряные заушницы.
В Киеве многие дочери состоятельных варягов носили северное платье с застежками и заушницы – наследство материнского семейства, словно соединяя красоту и богатство двух сливающихся народов.
Но больше всего в уборе невесты притягивало взгляды греческое ожерелье из смарагда и жемчуга.
Увидев его, Мистина тут же подмигнул Ингвару: если невеста надела его дар, значит, не все потеряно!
Но Ингвар не улыбнулся в ответ. Мысли о скорой женитьбе пока что причиняли ему больше досады, чем радости. Он уже знал, что из-за нее ему опять придется уезжать из Киева, далеко и надолго.
Поостыв после драки в Козарском конце, он в глубине души и рад был уже уехать, пока его выходка не забудется, но понимал это как свое поражение и оттого злился.
Мужчины тоже надели лучшие цветные одежды и хазарские кафтаны с поперечными полосками тесьмы на груди и рядом серебряных пуговок от ворота до пояса.
Собирались в княжеской гриднице, но даже здесь едва хватило места для всех почетных гостей.
Мальфрид и Эльгу обступили родственницы, такие же нарядные. И Эльга ясно ощутила, что в этом окружении становится чем-то гораздо большим, чем была ранее. Все эти знатные, красиво одетые, бывавшие в самом Царьграде люди собрались здесь ради нее, чтобы засвидетельствовать, как племянницу плесковского князя отдают за будущего князя Киева…
«То есть Волховца!» – мысленно одернула она себя и ощутила нечто вроде разочарования.
Ей все никак не удавалось утвердиться в мысли, что жить с мужем большую часть жизни ей придется не здесь, где она впервые его увидела и где свадебный рушник окончательно соединит их.
Ах, если бы ее сейчас видела Ута!
И отец! Но отец, может быть, и видит, подумала Эльга, мельком глянув в закопченную кровлю.
Ингвар сегодня выглядел получше прежнего: в кафтане темно-красного шелка с синим узором, с широкой полосой синего шелка и серебряной тесьмы на груди. Даже волосы на выбритой голове чуточку отросли: совсем немного, но уже было видно, что они темно-русые с рыжиной. На шее блестела толстая серебряная цепь с узорным «молоточком Тора», как носили многие варяги, в том числе – отец и дядя Эльги.
Совсем другое дело – это был уже не тот распаренный, красный и злобный бродяга с черными руками и в серой рваной рубахе, будто холоп, таскающий мешки на причале!
Он старался держаться невозмутимо, но Эльга видела, что в душе его еще не утихли досада и отчасти стыд.
Первым начал речь боярин Гремислав:
– Исполняя уговор, без малого десять лет назад заключенный между родичем моим, Велегором, и князем Улебом из Волховца, привезли мы старшую дочь Велегорову, именем Эльгу, в жены Ингорю, Улебову сыну…
Он говорил так, будто обручение не прерывалось на несколько лет и Эльгу не собирались отдать совсем другому мужу.
Многие из присутствующих знали об этом, но все делали вид, будто ничего такого не было. Почти все взгляды не отрывались от Эльги: сегодня она казалась еще красивее, чем обычно.
Даже Ингвар сделался не таким хмурым, то и дело поглядывая на нее со все возрастающим любопытством.
Она же прикидывалась, будто не замечает ни этих взглядов, ни самого жениха.
– Только послали нам боги две беды, – продолжал Гремислав. – Первая беда: убит лиходеями на Нарове родич мой Велегор. Вторая беда: приданое невесты нашей забрали зоричи с князем своим Дивиславом. И пока эти две беды не избудем, свадьбы нам не играть. Что скажешь, Улебович? Обручали тебя еще детищем, а теперь муж требуется.
– Ну, что сказать?
Ингвар, непривычный говорить в таких почтенных собраниях, по старой детской привычке покосился на Свенгельда, но тот молчал с невозмутимым видом.
Жениться-то воспитанник будет без его помощи.
– Избудем беды ваши. Надо приданое – привезу приданое. Насчет мести – сходим, поглядим, но если они с Наровы ушли уже, то где ж мне искать?
– Значит, берешься исполнить условия родичей невесты? – спросил Олег у шурина.
– Берусь.
Ингвар взглянул на Эльгу.
Тут уж она не могла не послать ему ответного взгляда.
– Только поспеши, – со вздохом попросила брата Мальфрид. – Не томи девицу. Если бы до Коляды успеть – тут бы и свадьбу…
Кое-кто переглянулся с усмешкой, Эльга приняла еще более независимый вид: пусть никто не думает, будто она уж очень «томится»!
Но бояре смеялись не над ней: всем уже было очевидно, что томиться и с нетерпением ждать свадьбы будет кое-кто другой.
Яркое варяжское платье и драгоценные уборы подчеркивали красоту Эльги – уже созревшую, но еще юную и свежую. Глаза как смарагды, зубы как жемчужины, румянец, будто нежный цвет шиповника, светло-русая коса, гладкой блестящей змеей сбегающая по плечу ниже пояса – казалось, сама Солнцева Дева не могла бы быть прекраснее!
А еще эти глаза напоминали старикам лучшие дни их минувшей юности. Даль времен стерла все неприятные черты Вещего: упрямство и непредсказуемость, хитрость на грани бесстыдства…
В памяти осталась только его удаль, смелость, удачливость, озарившая их молодость золотым светом побед.
Старые хирдманы искали его продолжение во внуке, но не нашли: Олег-младший предпочитал обустраивать уже завоеванное, а не раздвигать мечом державу до самого небокрая, что всегда убегает…
А теперь перед ними словно стоял залог его возвращения!
Они вернутся, эти золотые времена юности и победоносных походов! Вернутся, если новый молодой вождь завладеет этой золотисто-шелковой девой, глазами которой им улыбался откуда-то издалека их горячо любимый покойный вождь…
Начался пир.
Мальфрид велела подавать на стол, гости рассаживались по старшинству. Когда все пиво было налито, а угощение подано, Эльга вышла из гридницы и направилась в избу княгини: ей нужно было передохнуть. У входа окунув руки в лохань, она села на свою укладку и прижала влажные ладони к пылающим щекам.
Сердце билось, ее наполняло воодушевление, от которого хотелось петь. Она не желала показывать гостям свое сияющее лицо: еще вообразят, что она ждет-не дождется свадьбы!
Но нет, дело было не в свадьбе. Перед нею вдруг открылась какая-то сияющая дорога, но Эльга не могла сообразить, куда она ведет. Взгляды всех этих людей, зрелых мужей и опытных, прославленных воинов не просто выражали восхищение – они словно бы ожидали от нее чего-то, подталкивали на эту дорогу и обещали пойти следом.
Здесь ее ждало будущее, превышавшее всякое воображение.
Нечто иное, чем обычные ожидания невест, даже знатных: муж, хозяйство, дети… Челядь, скотина, припасы, вечное прядение и тканье, колыбельные песни…
Но что же?
Скрипнула и хлопнула дверь, но Эльга даже не обернулась.
Чужой сюда не войдет, значит, это или Мальфрид, или кто-то из челяди.
Но позади было тихо. А потом она всей кожей ощутила, что прямо у нее за спиной кто-то есть.
Чья-то рука коснулась сзади ее плеча. Она развернулась и вскочила.
Перед нею стоял Ингвар.
Его темно-красный кафтан с синим шелком был расстегнут до пояса – вечер ранней осени выдался почти жарким, и в наполненной людьми гриднице было душновато. На Эльгу повеяло теплым запахом его тела, и она отшатнулась.
– Чего ты здесь? – вырвалось у нее.
Наверное, Мальфрид разрешила ему зайти. А может, он и не спрашивал.
– Не бойся. Не укушу.
– Это кто же боится? – с вызовом откликнулась Эльга. – Зубов не хватит!
На миг она пожалела об этих словах: у него и правда не хватало двух зубов с правой стороны, одного сверху, другого снизу.
Ну и пусть!
– На тебя – хватит! – не смущаясь, ответил он, и она уловила угрозу: не в голосе, а просто в ощущении его внутренней силы.
Впервые Эльга видела его так близко.
Ссадина над бровью, ссадина на подбородке, привычно сбитые костяшки пальцев – следы недавней драки в Козарском конце. Шрам галочкой на переносице, заходящий на бровь – уже старый, побелевший. Еще один, такой же, виден белой чертой надо лбом, как просека в едва отросших после бритья волосах. Нос немного свернут на сторону, но не так сильно, как у Мистины: заметно, только если приглядеться.
Эльга отметила, что шрамы и ссадины идут этому лицу куда больше, чем цветной шелк и серебротканая тесьма.
– Чего ты пришел?
– Ты… ты зачем за приданым посылаешь: чтобы быть свадьбе или чтобы меня с глаз долой?
При своей неотесанности он был вовсе не глуп – заметил, какими глазами невеста смотрела на него при первой встрече.
– Ты знаешь норрёна мол[112]112
Северный язык (древнескандинавский), на нем же. (Прим. авт.)
[Закрыть]? – вместо ответа спросила Эльга.
– Йа висст[113]113
Да, конечно. (Прим. авт.)
[Закрыть], – несколько растерянно отозвался Ингвар. – А тебе к чему?
– Думала, ты здесь всю жизнь прожил, наверное, забыл. А в Волховце и в Ладоге сплошь варяги – там без него нельзя.
– Тебя ведь ладили за другого… за Дивислава зоричского. – Ингвар не пожелал уходить от разговора, ради которого явился. – Потому он и приданое перехватил. Ты чью голову-то хочешь – его или мою?
– Нужны мне очень ваши головы! – Эльга усмехнулась и повела плечом, дескать, вот безделица. – Плесковским моим родичам Дивислав больше глянулся: на дороге в Киев сидит. От Волховца нам толку мало: выход в море у нас свой есть, через Нарову…
– Где лиходеи засели?
– Вот их головы я и хочу. Пока за моего отца месть свершена не будет – ни за кого не пойду.
Все это время Эльга невольно пятилась, а Ингвар следовал за ней – кажется, тоже невольно, просто по привычке преследовать убегающую добычу.
Осознав, что уже прочно загнана в угол и выход на волю перекрыт темно-красным кафтаном с синей отделкой и серебряной тесьмой, Эльга вдруг сама сделала маленький шаг к Ингвару и положила ладони на его широкую грудь.
Он слегка переменился в лице: не ждал этого, но тут же почти безотчетно обнял ее обеими руками за пояс.
Однако она крутанулась вокруг его бока, выскользнула из угла, убрала руки и отскочила, подавляя смех. Растерянность на его лице ее позабавила.
– И без приданого свадьбе моей не бывать! – пропела Эльга, отходя к оконцу. – Я ведь тебе не полонянка! У меня одних рушников браных – сорок штук!
– Кожух, что ли, шить из них! – с досадой ответил Ингвар, понимая, что его дразнят, как дурачка. – Я вот тебе сорок шкур лиходеев ваших привезу!
– Привезешь – тогда пойду за тебя.
– Слово?
Ингвар вдруг протянул ей руку ладонью вверх, словно предлагал заключить соглашение.
Эльга опустила взгляд к его широкой мозолистой ладони. Обручение и его подтверждение, сделанное родичами, – это одно. Но он хотел знать, идет ли она за него доброй волей.
– Моего слова хочешь девичьего?
Она выразительно и насмешливо взглянула на жениха, не торопясь коснуться его руки.
– А нет – давай хоть поцелуемся!
Ингвар снова подался к ней и попытался схватить за плечи; но настороженная Эльга ожидала выпада и ловко увернулась, а потом бросилась к двери.
Больше она не даст загнать себя в угол!
Со всех ног она пронеслась через двор и ворвалась в гридницу.
Здесь уже вовсю шумел пир: расстегнув дорогие кафтаны до пояса, воеводы, бояре и кмети ели, пили, пихали друг друга обглоданными костями, загребали прямо горстью кислую капусту из широкого расписного блюда; кто-то уже пел походные песни.
В увлечении веселья Эльгу заметили не сразу. Она прошла к Мальфрид и взяла у нее кувшин, чтобы заново обнести воевод пивом.
Она надеялась, что среди этих раскрасневшихся лиц ее румянец не бросится в глаза.
Хотелось смеяться, будто она победила в трудной ярильской игре, требующей скорости и ловкости.
«Поцелуемся!» Ага, сейчас! Укладки привези сперва!
Но не сказать, чтобы мысль о поцелуе показалась ей неприятной.
Конечно, Ингвар не красавец: и росточком не вышел, и лицо простецкое, брови рыжеватые и зубов недочет, но…
И в чертах его, и в линии чуть покатых широких плеч было что-то привлекательное. Рохлей его не назовешь.
А что не справился с ней – так это кто еще сумеет!
Настали Дожинки…
Казалось бы, они и раньше приходили каждую осень, но за этот год все так переменилось, что и Дожинки сделались для меня чем-то совершенно новым. Даже не за год – за несколько месяцев, за минувшее лето.
Могла ли я год назад вообразить, что не просто выйду в следующий раз на ниву с серпом в руке – но выйду во главе целой толпы женщин куда старше меня, разодетых в лучшие наряды!
Что это я, совместно с мужем-князем, буду свивать Велесов сноп, одевать его в «божью сорочку», которую сама сшила и украсила, понесу его в святилище, возложу на камень, обрызгаю медом и трижды подниму чашу с зерном к ликам богов за целое племя зоричей!
Никак я не сумела бы этого вообразить. В самых вольных полетах мысли я могла увидеть, как нечто подобное делает Эльга, а я лишь стою рядом, подаю ей чаши или соломенные жгуты…
Благо, мы всему учились вместе, и я знала, что как делать.
И все же первые месяцы замужества я тогда прожила как во сне.
Мне повезло, что боги послали мне Держану.
Это была хорошая женщина. Другая на ее месте, за много лет привыкнув быть хозяйкой в этом доме и ревнуя память сестры, постаралась бы испортить мне жизнь, навести остуду между мной и мужем, а то и вовсе сжить со свету. Она ведь годилась мне в матери и, конечно, как княжья дочь и вдова, ведала очень много.
Но мы жили дружно. Я охотно спрашивала у нее совета во всем, чего сама пока не знала, а она наставляла меня ласково, как родная мать.
А ведь я сделалась не просто женой, но и княгиней, то есть матерью целого племени!
И пятерых детей Дивислава от первой жены.
Из них старший, Зоряшка, был всего на год меня моложе – вздумай Дивислав взять меня за него, а не за себя, никто бы не удивился. Не я наставляла его, а он учил меня, из каких родов слагается племя зоричей и чем они славны. Он был толковый отрок. Мы с Держаной порой мечтали, как через год-другой подберем ему невесту…
Видела бы меня Эльга!
Вот бы она удивилась, глядя, как я сижу в обчине на почетном месте во главе стола, в красном уборе молодухи, в шелку и серебре, а седые старики именуют меня «матушкой»!
И, как ни удивительно, у меня все получалось. Когда они смотрели на меня, я чувствовала, что через этих людей, своих старейшин, земля зоричей чествует во мне свою ниву, в эти дни украшенную сотнями Велесовых снопов.
И когда ночами после этих пиров мой муж трудился надо мной, я ощущала себя этой землей, в которую Перун небесный вливает силу взамен растраченной на урожай…
Я не родилась княгиней, но сумела ею стать.
Это произошло, когда мой муж бросил в мою ниву свое семя и в моих жилах потекла его княжеская кровь.
На дожиночных пирах меня огорчало только одно. Я так надеялась, что в новолуние на моей сорочке не появится пятен и к Яриле Молодому следующей весны я смогу принести мужу моего собственного ребенка.
Всякая молодуха, пуще смерти боясь славы неплодной, надеется, что понесет прямо сразу и ей не придется ходить в красных мохрах[114]114
Мохры – архаичная часть головного убора молодухи, длинная бахрома из красной шерстяной нити, имитирующая волосы. Известна как из этнографии, так и по археологическим находкам. (Прим. авт.)
[Закрыть] годами, вызывая косые, жалостливые и презрительные взгляды.
Я, как могла, скрывала свое огорчение. Меня тревожило: а вдруг я так никогда и не понесу, потому что боги накажут меня за… ну, за все то, что случилось в лесу?
Еще рано было думать об этом «никогда», но я думала.
Но после дожиночных пиров все получилось.
Муж бросил в меня озимое зерно, и оно могло бы прорасти.
Однако судьба прошлась по нему, будто ярый вепрь, и растоптала, еще пока даже я сама ничего не успела понять…
Когда я теперь вспоминаю то время, оно кажется мне долгим, очень долгим.
Я даже не успела привыкнуть к этой совершенно новой жизни – в новом месте, с новыми людьми, сама я стала иной, – и потому всякий день был долог и насыщен.
Даже не верится, что все уложилось в какие-то несколько месяцев. Князь Дивислав был добрым и достойным человеком и всегда обращался со мной ласково. Ни разу не дал мне понять, что столько лет собирался взять в жены другую девушку – и знатнее, и красивее меня. Ни разу он, казалось, даже не вспомнил, что я вовсе не княжья внучка.
Я потом поняла, зачем он в день моего появления в Зорин-городке спрашивал, пойду ли я за него. Эльгу ему обещал ее отец, и она от него сбежала. Попросив моего согласия, он хотел быть уверен, что я не поступлю так же.
И я… да, я сдержала слово.
От меня зависело немногое, совсем ничего, но я не покинула моего мужа.
Только это меня и утешает, когда я вспоминаю все, что произошло.
Я могла бы прожить с ним счастливую жизнь.
Но, видать, это была не моя судьба, а не свое надолго удержать никогда не получится.
Это была самая добрая, всеми любимая пора года: урожай убран, закрома полны, столы обильны. К весне все истомятся от печного дыма и захочется на волю, а сейчас работники лежат по своим избам, давая отдых спинам и рукам после жатвы. Женщины мочат и сушат льны, ожидая скорых супрядок. Молодухи, уведенные мужьями с Ярилиных игрищ, уже прячут под завесками округлившиеся чрева, девочки-доросточки впервые входят на девичьи павечерницы взамен ушедших в молодухи, а девки-невесты, кого отцы отдают по уговору, сидят на укладках и с нетерпением поглядывают в оконца…
Но к нам приехали другие сваты.
Те, кого заслала сама Мара – Черная Невеста.
И не меда стоялого она в чаши наливала, а крови горячей. И не на снопах ячменных она постель женихам молодым стелила, а на краде огненной. И не куньим одеялом укрывала, а покровом матери сырой земли…
Как хорошо, что уже было убрано все жито!
Если бы они пришли раньше и сожгли поля, насколько больше людей не пережили бы ту зиму!
Однажды, когда мы уже собирались мять вымоченный и высушенный лен, в Зорин-городок примчался верхом отрок из Моиславлей веси. И сказал, задыхаясь: им передали весть от Любонежичей – по Ловати идет на лодьях войско киевского князя Ингоря. Направляясь, конечно же, сюда.
Я так и замерла с охапкой льняных стеблей в руках.
Все это время я надеялась, даже почти верила, что вуй Гремята и Бельша уладят дело в Киеве: ведь Ингвар получил невесту, которую хотел!
И я получила самого лучшего мужа, о каком могла мечтать, поэтому мне хотелось верить, что теперь мы будем жить-поживать да детей наживать…
Но по тому, как переменилось лицо мужа при этом известии, я поняла, что он в наше мирное будущее не слишком верил.
Он не удивился.
– Рассылайте гонцов, собирайте людей! – Дивислав нашел глазами кого-то из своих кметей и кивнул.
– Но может быть… – Я подошла к нему, прижимая льняной сноп к груди: не могла бросить наземь, но и не соображала, куда деть. – Он хочет только пройти на Нарову – ему ведь нужно отомстить…
Я уже рассказала мужу обо всем, что предваряло бегство Эльги.
Он знал: Ингвару, прежде чем взять ее в жены, придется найти тех викингов, что убили Вальгарда.
Теперь я сообразила: Дивислав молчал, когда я говорила об этом. А я по глупости думала, что он просто не придает этому значения: ведь месть за отца Эльги взял на себя другой человек, а меня отдавали замуж родичи матери и не ставили такого условия.
– Он-то хочет пройти, – Дивислав кивнул, – но я-то не хочу его пропускать.
Я услышала в его голосе сожаление, но и уверенность, что иначе нельзя.
Он понимал, что это огорчит меня, но ничего не мог изменить.
Я понимала его.
Ингвар нанес ему тяжкое оскорбление, похитив невесту, которую ему обещали по уговору. Дивислав никак не мог ради собственной чести позволить тому пройти на Нарову, выполнить условие и сыграть свадьбу.
А ведь и Ингвар никак не мог обойти Зорин-городок! Ему нужно было получить назад приданое Эльги.
Их столкновение было неизбежно, они оба это знали, и оба желали исполнить свой долг перед предками, родом и дружиной.
Разве я могла его отговаривать?
Нет, ведь честь рода была и мне дороже всего.
Да и не стал бы он меня слушать.
По расчетам мужа, у нас было еще два-три дня в запасе. Разослали гонцов ко всем гнездам, кого можно было успеть оповестить за это время.
Тем временем разошелся слух, будто не то киевский князь, не то хазарский каган идет сюда с войском, чтобы отнять у Дивислава жену молодую – меня!
Я не знала, плакать или смеяться.
Люди все перепутали, но что за важность? Полевые труды были закончены, и мужчины охотно брались за топоры «ради княгини молодой». Я была так благодарна этим людям, которые готовы были отдать жизнь, как им казалось, за меня, и так жалела их, кому пришлось покинуть дома в такое время. Идти на бой вместо того, чтобы пить пиво на свадьбах дочерей…
Вои стали собираться почти сразу.
Зрелые мужи, безусые отроки – они шли к нам с топорами, наскоро пересаженными на более длинные рукояти, с рогатинами, с охотничьими луками, в серых валяных свитах и таких же шапках.
Скоро все избы в Зорин-городке были заполнены, как и в ближних трех весях. Я сбивалась с ног. У меня было столько дела в эти дни – всех накормить, устроить, выдать из одежды кому чего не хватает, – что даже было некогда бояться.
Мужа я почти не видела: выстроив вновь прибывших на пустыре под воротами, он обучал их премудростям ратного строя.
Даже поспать немного, когда уже совсем нет сил, мы с ним приходили в разное время.
