Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 102 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
В монастыре Раскаяния дружина Хельги застряла дней на десять. Отсюда каждый день расходились по Суду и по предместьям, сюда возвращались с добычей. Привозили скот, вино, разные припасы, и каждую ночь шумел пир. Те из монашек, кого приволокли сюда силой после облавы и кому торговать любовью казалось проще, чем работать, охотно вернулись к прежней жизни: мужчины, подарки, вино, веселье. Русы и викинги дарили новым подругам украшения и платья. Те со смехом сбрасывали монашеские одежды и одевались в тонкий шелк, унизывали руки браслетами до локтя, морщась, силились вставить серьги в заросшие дырочки мочек. Русы не понимали их речей, не разбирали песен, но хорошо понимали язык гибкого женского тела.
Особенный успех имели сестры Лидия и Хариклия – до монастыря они были обучены искусству мимов и теперь устраивали целые представления без слов: одна изображала знаками, будто гневается, а вторая ее унимает, или влюбленный юноша изъясняется перед красоткой, или кабатчик зазывает посетителей, или торговка пытается всучить хозяйке негодную рыбу. Русы покатывались со смеху, глядя на их искусные ужимки. Потом начинались пляски. Но если люди бывалые уже видали подобное в городах Греческого царства, то славянские парни не могли опомниться, видя, как черноокая красотка, одетая в украшения и немножко шелка, вертится перед ними, подмигивает и манит, будто русалка… Иные и про добычу забывали, переходя от одной обольстительницы к другой, пока хватало сил.
Но вот однажды Хельги, проснувшись за полдень меж двух обнаженных дев, понял: хватит. Бывший царский китон – а ныне покои матери-настоятельницы – был похож… на палаты Валгаллы после пира, перешедшего, как там водится, в битву. Везде тела, мужские и женские, разбросанные одежды, опрокинутые кубки, лужи разлитого вина… А по углам – и кой-чего похуже. Непривычные к вину головы трещали, желудки возмущались. Сотские с трудом находили десятских, кому идти в дозор, десятские едва могли найти своих людей среди этого разгрома и заставить встать. Да и тогда ратники больше опирались на свои копья, чем держали их. Искать добычи почти никто уже не хотел; вчера ушли на поиски лишь человек двести, остальные весь день пировали. Куда идти и зачем, если кругом и так полно вина, мяса и веселых женщин? «М-меня уже убили, и я в Валгалле, – бормотал вчера Ранульв, стоя при этом на четвереньках. – К-куда идти, какая добыча? Пока не вырвется Волк, нам никуда уже не надо…»
Продрав глаза, Хельги вышел во двор умыться. У монастыря имелась своя цистерна, и во дворе даже действовала крина[188]188
Крина (греч.) – фонтан.
[Закрыть]. Большая часть двора была завалена ломаными ткацкими станами, выкинутыми из мастерских, повозками с добычей подешевле. У крины умывался мрачный похмельный Рамби. Еще кто-то спал сидя, привалившись спиной к мраморному бортику.
– Двое покойников у нас, – сообщил Рамби, увидев Хельги.
– Чего? – Хельги обернулся, вытирая мокрое лицо сорочкой.
От усталости и с перепоя вид у него и так был не слишком свежий, а красное родимое пятно, занимавшее левую сторону его лица, шеи и горла до ключиц, придавало ему совсем потусторонний облик. Обычно женщины, впервые его увидев, пугались, и только бывшие царьградские потаскухи, повидавшие всякое, будто не замечали на его лице никакого пятна.
– Покойников? – повторил Хельги. – А точно?
Рамби кивнул.
– Прямо здесь?
Рамби еще раз кивнул.
– Не слышал вчера, за полночь в нижних покоях визгу было?
Хельги смутно вспомнил: ведь слышал, но не обратил внимания. Подумал мельком, что, если серьезное дело, придут и скажут. Но никто не пришел, и он забыл.
Йотуна мать!
– Отравлены? Зарезаны? – Хельги выпрямился, безотчетно комкая несвежую сорочку.
Слишком уж они тут расслабились, будто и впрямь в Валгаллу попали! А потаскухи и есть потаскухи – за пару медных фоллисов отравят, глазом не моргнув.
– Да какое отравлены! – с досадой буркнул Рамби. – От счастья умерли, пес его в корму! Прямо на бабах. С перепоя сердце не выдержало.
– Кто?
– У Гудмора в дружине один, и из Благожиных один. Ты их не знаешь. Да Дивьян вчера чуть в корыте этом не потонул, – хирдман с досадой пнул мраморный борт крины, – купаться полез, пьяный леший, а сам упал на дно и лежит! Затих. Видно, устал. Хорошо тут наши ребята были – подняли его, вытащили. Еле выволокли хряка – он и так тяжелый, так еще и мокрый!
– Из ладожских вчера двое с тремя из Негодиных за бабу подрались, – добавил Тови, вышедший вслед за вождем.
– И что?
– Одному голову разбили об стену. Уж больно тут стены твердые.
– Тоже труп?
– Да нет, этот отлежится. У него же в голове мозгу нет, сплошная кость до самого рта, чего ему будет.
– Нет, хватит с меня этой Валгаллы с валькириями, йотуна мать! – Хельги с досадой швырнул сорочку под ноги, на выщербленные плиты двора. – Все, снимаемся! А то эти у… удальцы или все тут на этих бешеных бабах попередохнут, или на лучину сточатся!
«И я сам тоже», – подумал он, но вслух этого не сказал.
* * *
Когда Хельги объявил, что дружина уходит в Пропонтиду за новой добычей и славой, иные огорчились, иные вздохнули с облегчением. Из монашек одни тайком возблагодарили Бога, а другие ударились в плач.
Еще день пришлось дать на приведение людей в порядок, заперев запасы вина и разогнав веселых сестер по кельям. А утром, выйдя во двор, впервые за десять дней выспавшийся Хельги обнаружил там полтора десятка женщин во главе с Агнулой, то есть матерью Агафоникой. Все были одеты просто, но по-мирскому, в платья, накидки и мафории из дружинной добычи, держали узлы с полученными подарками и еще какими-то своими пожитками.
– Мы, конунг, поедем с вами, – объявила Агнула. Она уже выучила нужное слово, запомнив, что «конунг» нравится Хельги больше, чем «кирие». – Вы – добрые и щедрые мужи, и мы будем служить вам. Мы еще можем иногда готовить пищу и стирать рубахи… Хотя не очень любим. Главное, что вы не заставите нас стоять заутрени и творить навечерия то на заре, то глухой ночью.
– А жить на хлебе и воде вредно для кожи! – вставила кудрявая Зинаис. – От этого старишься вдвое быстрее!
Лица отроков озарились надеждой.
– Но мы будем продолжать поход! – ответил женщинам Хельги. – Все лето, если боги помогут. Вам подойдет такая жизнь – день на корабле, ночевать где придется, есть что поймаем… Если ваш василевс наконец опомнится и вышлет войска – мы будем драться. Я сам не знаю, буду ли жив через месяц, и вам не обещаю.
– И это ты рассказываешь мне? – усмехнулась Агнула. – Наш василевс давным-давно выслал войска против нас – то есть Виглу, и засунул нас сюда. А мы не из тех, кому нравится жить по уставу, где расписан каждый шаг и каждый вздох. Девочки, стратиг просит предостеречь вас: его судьба переменчива, как волны морские, и он не может обещать нам долгой и богатой жизни. Что скажете?
«Девочки» переглянусь и фыркнули. Здесь были те, кому монашество показалось хуже смерти и кто приход скифов воспринял не как бедствие, а как избавление. Среди изготовившихся в дорогу были три-четыре женщины, уже не молодые, кто провел здесь лет по десять, но так и не смог привыкнуть к добродетельной жизни.
Многие низкие люди богаты, а добрый беднеет, –
нараспев прочитала Акилина – та, что прежде зарабатывала свои милиарисии при книжных лавках, светловолосая девушка. Насмешливое, даже чуть хищное выражение ее глаз несколько противоречило их небесной голубизне.
Мы же не будем менять добродетель на денег мешок;
Ведь добродетель всегда у нас остается, а деньги
Этот сегодня имел, завтра получит другой![189]189
Солон – известнейший древнегреческий политик и поэт середины 1-го тысячелетия до нашей эры. Перевод Л. А.Фрейберг. (Что любопытно, именно Солон принял первые в истории государственные законы о продажной любви.)
[Закрыть]
– Это был Гомер? – насмешливо спросила Агнула.
– Нет, это был Солон.
– Вот видишь? – Агнула обернулась к Хельги. – Акилина знает много хороших стихов. Будет развлекать вас.
– А при чем здесь добродетель? – спросила еще одна их товарка, смуглокожая Феби, уже вновь вдевшая в уши крупные золотые серьги. Судя по выговору, она была сириянка. – Если опять речь про добродетель, то я, пожалуй, пойду обратно в кабачок лысого Макиса.
– Это значит, что деньги приходят и уходят…
– Уж это мне известно!
– А добродетель… Или доблесть… Или свобода остается с человеком навсегда, – пояснила голубоглазая Акилина, бывшая подруга греческих философов и риторов.
– Ну а значит, пока вы не потеряете вашей доблести, мы не потеряем нашей свободы, – обратилась Агнула к Хельги. – Так что, конунг, будем каждый беречь свое, а потом умрем. Но мы и не слышали, чтобы кто-то вовсе не умирал. Только блаженный Василий живет уже больше ста лет, но не хотела бы я стать такой развалиной!
– Даже Даниил Столпник когда-то умер, а он тридцать лет ничего не ел, не пил и не спал! – засмеялись девушки.
– Только когда его все же сняли со столпа, у него черви уже все ноги сгрызли, фу!
– Этот ваш Солон, должно быть, слышал речи Высокого, – заметил Халльвард. – Отец Ратей тоже об этом говорил. Что, дескать, стада погибнут, родня поумирает, а слава доблестных мужей бессмертна.
– Может, и слышал, – согласилась Акилина. – Они могли встречаться. Солон тоже жил очень давно, еще до Христа.
– Вы чего там, состязание скальдов устроили? – оглянулся к ним Ольвид. – Халле, гони этих коз на скутар, а то уйдем без вас.
И войско Хельги Красного двинулось дальше на юг – в Пропонтиду. Позади остались уже остывшие развалины на северном берегу Кераса, разоренные и разграбленные предместья, а впереди еще ждали своей участи побережья фемы Оптиматов, богатый город Никомедия, селения на островах…
* * *
Русские дружины под началом Мистины Свенельдича, оставшиеся на южном берегу Греческого моря, столкнулись с греческими войсками дней через пять после ухода от Босфора.
– Вижу шатры! – закричал со своего места Эскиль, кормчий Хавстейна. – И лошадей!
Хавстейн обернулся, глянул, вскинул руку. Трубач схватил рог и подал знак «К бою!».
Впереди на пологом берегу реки виднелся с десяток лошадей и возле них люди. Выше, на вершине склона, белели грязноватые пологи шатров – десятки, будто грибы-поганки на поляне. С реки было даже не видно, где они кончаются. Длинная отмель была вся взрыта ногами и копытами – коней на водопой сюда водили постоянно.
Этого случая русы ждали не первый день. Двигаясь вдоль побережья на восток, поначалу войско от моря не отдалялось, лишь прочесывало побережье – села, монастыри, усадьбы, мелкие городки. «Вдуйте им по самые ядра!» – сказал русам на прощание Ингвар. Именно в этом заключался смысл подобной войны – нанести вражескому царству как можно больший урон. Чтобы все побережье дрожало от ужаса перед русами и еще долго потом уцелевшие греки бледнели при мысли о них.
Иные земледельческие селения находили почти пустыми: здесь, в теплых краях, уже шла жатва, и греки по большей части оказывались на полях. Добыча в селах пахарей, пастухов и рыбаков была бедна и однообразна: медная посуда, прошлогоднее вино, медные и бронзовые браслеты и серьги, кое-что из одежды.
Зато усадьбы знатных динатов или монастыри, стоявшие в окружении бедных селений, были так богаты, что поначалу русов оторопь брала. Везде кругом глинобитные хижины под соломенной крышей – а здесь беломраморные дворцы, галереи с колоннами на резных основаниях, куполы кровли, будто в церкви, внутри мраморные полы, медные и бронзовые светильники, золоченые лежанки, столы, отделанные белой резной костью, расписная и серебряная посуда! В больших погребах в нижнем отделении хранились амфоры с вином и маслом, в верхнем – печеный хлеб, сыры, копченые окорока, всякие овощи. Эта роскошь охранялась: богатые ромеи имели собственную дружину, настоящее небольшое войско, но против огромной русской рати эти отряды ничего поделать не могли. И к вечеру, выбросив трупы за разбитые ворота, русы уже смывали пот, пыль и кровь в отделанной мрамором бане, пировали в расписанном фресками триклинии, пожирая хозяйские запасы и растаскивая по углам служанок.
Через несколько дней впереди показалось устье большой реки. Русло оказалось довольно глубоко и позволяло судам пройти; решено было частью войска подняться по течению.
Здесь Мистина впервые разделил войско. Такому множеству воев было тесно на заселенной полосе между морем и горами, но раньше он не спешил распылять силы, еще не зная, есть ли вблизи Романовы войска, где они и сколько их. Однако за первые дни русам не встретилось никого способного к сопротивлению, кроме охраны усадеб. Селяне же, кого пришельцы заставали возле стад или на полях, бросали все и убегали.
– Тородд, ты возьмешь пять тысяч и пойдешь дальше на восток – остановишься там, где покажутся горы, – сказал Мистина, собрав воевод на совет возле устья реки. – Хавстейн, ты возьмешь тысячи три и пойдешь вверх по реке. Поднимешься на переход, там высадишь основную часть и двинешься по берегу обратно к морю. Тормар, тоже с тремя тысячами, через день двинется тебе навстречу. И вы захватите все, что только есть здесь на переход – добро, скот и людей. А я с остальными буду ждать вас здесь.
Два больших отряда – Тородда и Хавстейна – ушли каждый в свою сторону, Мистина с прочими остался ждать. Меняя гребцов, сотня Хавстейновых лодий на веслах продвигалась вперед весь день. И вот, незадолго до вечера, на пологом берегу наконец возникло нечто похожее на воинский стан.
Однако появление врага прямо здесь для греков оказалось неожиданностью. Увидев лодьи с вооруженными людьми, услышав звук рога, поившие коней тут же погнали их вверх по пологому склону, к шатрам.
– Высаживаемся! – кричал Хавстейн, пока его лодья стремительно неслась к отмели водопоя. – Все на берег! Стену щитов! Живее, йотун тебе в зад! Бегом!
Взмахом меча Хавстейн, под своим стягом и окруженный четырьмя телохранителями, указал вверх по склону.
Старшим в стане на реке Сангарий был турмарх Пимен. Ему предстояло собрать пять тысяч стратиотов, и приказ о сборе был разослан дней десять назад, но пока подошло лишь около тысячи человек. И то Пимен благодарил Бога: в пору жатвы, когда у земледельцев каждая пара рук нужна на полях, это уже много.
Три дня Пимен провел в учениях: его комиты учили стратиотов на скаку быстро выпускать одну стрелу за другой, вкладывать лук в колчан и браться за копье, что должно находиться за спиной, а потом снова менять копье на лук.
– Чем лучше воин вооружен, тем он проворнее и страшнее врагам! – внушал Пимен подчиненным.
И выслушивал унылые оправдания: стратиотские наделы мельчают, люди беднеют, и положенное им послабление в налогах мало помогает. Видно было: все мысли его воинства – дома, где женщины и домочадцы без хозяина жнут ячмень и пшеницу.
Теперь же верховые и пехотинцы, на ходу натягивая снаряжение, метались между шатрами. Они еще только отыскивали свой банд и своего комита, а скифы уже высадились, построились и быстрым шагом поднимались по каменистому откосу.
– Сбросим скифов в реку! – кричал друнгарий банда, Авенир, прямо на скаку, не имея возможности сказать речь как полагается. – Вперед, воины Христа! Христос поразит силу язычников!
Конный строй устремился к реке, но в криках «Господи, помилуй!» звучала скорее истинная мольба к Господу о помощи, чем воинственность.
Едва греческий строй показался над гребнем берега, ему навстречу рванулась туча стрел. Многие достигли цели, убитые и раненые лошади полетели кубарем, сбивая остальных. Строй смешался, но продолжал катиться вниз сплошной лавиной людских и конских тел.
И вот конный строй врезался в стену щитов. Длинные пики всадников, с огромной силой пробив выставленный щит, вонзались в тела русов и отбрасывали их назад. Но плотность глубокого строя не позволяла не только отступить – даже упасть. С дикими воплями русы давили, и мертвецы в первом ряду, залитые кровью из разинутых ртов, с острием пики в груди, что не давала им рухнуть, продолжали двигаться навстречу грекам. Всадники, не успевшие выпустить древко, сами оказывались вышиблены из седла этим мощным встречным ударом.
Первые ряды стратиотов сами напоролись на русские копья. Ржали и бились лошади, давя своих и чужих. Русы немедленно пустили в ход ростовые топоры, поражая греков через головы первого ряда. Продвигаясь вверх по пологому склону, вскоре они вышли на луг. Схватка переместилась в стан, закипела между шатрами: здесь комиты уже никак не могли выстроить конницу. На каждого всадника накидывалось сразу двое-трое пеших русов с копьями и ростовыми топорами. Били в грудь и по ногам лошадей, подрубали опоры и растяжки шатров, валили их наземь. Иные рухнули в костры, где греки готовили пищу, и вскоре на опустевшей луговине позади сражающихся уже поднималось пламя.
Не видно было ни одного значка друнгария; лишь значок турмарха краснел в отдалении, у оливковой рощи, среди личных телохранителей Пимена.
Сражение перешло в бойню. Греки бежали, и турмарх приказал играть отход. Остатки отошли за оливковые рощи. Не зная, что там дальше, Хавстейн не стал преследовать греков и тоже приказал трубить отход.
Близился вечер. В сумерках дымились шатры на лугу. Русы поспешно, пользуясь остатками дневного света, ловили носящихся без хозяев лошадей и подбирали оружие и снаряжение с трупов и раненых.
Ночь русы провели в греческом лагере, заняв уцелевшие шатры и выставив вокруг дозоры.
Утром оказалось, что греков нигде поблизости нет: турмарх Пимен, собрав остатки своих людей и оценив положение дел, прямо ночью увел их в ближайший укрепленный городок.
* * *
С места битвы русы уходили с хорошей добычей. В сражении они потеряли чуть больше ста человек – совсем не много для войска из трех с лишним тысяч. Зато им досталось около пятидесяти лошадей, десятки панцирей, шлемов, пик, мечей и щитов. Чтобы вести скутары вниз по реке, людей нужно меньше, и Хавстейн тут же создал конную дружину: отобрал тех, кто хорошо ездил верхом, и под началом черниговца Буеслава отправил на захваченных конях по берегу. Сражаться верхом – особое искусство, которым русы не владели, но всадники, рассыпавшись вдоль берега, в открытой местности среди оливковых рощ и плодовых садов легко находили села и усадьбы.
Теперь пришла пора прочесывать берега Сангария. Вчера русы лишь плыли мимо, и даже не все местные жители, кто не видел их своими глазами, а лишь слышал, поверили, что они вообще тут есть. Сегодня в этом убедились все на пеший дневной переход по обоим берегам реки.
Буеслав со своими конниками первым влетал в село или усадьбу. Если кто-то пытался встретить их с оружием, черниговцы спешивались и принимали бой; их было всего пять десятков, но в любом селе мужчин насчитывалось еще меньше. Сопротивление было слабым: жители понимали, что если скифы идут с севера, где турмарх Пимен собирает стратиотов, значит, его отряды уже разбиты. А тем временем от реки бежали новые толпы пеших скифов. Лошадей запрягали в захваченные повозки и грузили все, что находили в домах и погребах. Скот гнали к берегу, чтобы оттуда переправить к морю; на лугах близ одной усадьбы нашлось сразу несколько тысяч овец. Позади себя поджигали все – поля с созревшим хлебом, строения. Запылали рощи и сады.
После полудня стало видно, что со стороны моря тоже тянутся дымы – это шел навстречу Тормар со своей дружиной. Вскоре стали попадаться греки, бегущие от моря – повозки с домашним добром, бредущий скот. Как и предполагалось, тысячи людей из прибрежных селений оказались как в клещах между дружинами Хавстейна и Тормара.
Дымы тянулись и с юга, и с севера, будто горит уже все Греческое царство. Чем дальше, тем медленнее продвигалась дружина: невозможно идти быстро, ведя с собой тысячи коз и овец, десятки повозок с разным добром, пленниц. Словно обожравшийся змей, дружина медленно сползала по течению Сангария к морю, все тяжелея на ходу.
Назавтра наконец встретились с Тормаром. Но соединиться удалось не сразу: на целый «роздых» берег реки между двумя наступающими отрядами был заполнен людьми и скотом. Все это было насмерть перепугано и металось в поисках спасения. Селения, рощи, поля, сады – все уже было вытоптано ногами самих же греков и скота, разломано, снесено. До самого неба доставали крики, рев, блеяние. Христиане могли думать, что попали в ад: весь мир стал огнем и дымом, воплем и ужасом.
До конца дня продолжалась эта дикая круговерть. Но вот греки, к кому был милостив бог, разбежались, два отряда встретились среди разбросанных пожитков и блеющего скота. К тому времени русы сами едва держались на ногах. Силы свои на ходу подкрепляли захваченным вином, поэтому, едва поняв, что нападать больше не на кого, сотнями падали, где стояли, обессиленные опьянением и усталостью. Хавстейн и Тормар едва выбрали по сотне человек в охрану стана. Ставить шатры никто не заботился, резали первых попавшихся овец и коз, наскоро обжаривали мясо над кострами, жадно утоляли звериный голод и засыпали на грудах брошенного беженцами тряпья.
Лишь на следующий вечер Хавстейн и Тормар со своими людьми вернулись к морю. Даже Мистина, встречая их, вытаращил глаза. И с моря были видны густые дымы над небокраем, знаменуя успехи дружин, но теперь воевода увидел не то, что уничтожили, а то, что захватили. Шесть-семь десятков лошадей, верховых и упряжных, тысячи коз и овец – не считая съеденных, сотни повозок с разным добром – не считая того, что погрузили в лодьи. Сотня пленниц. Серебро и шелка из десятка церквей и пары усадеб. Победа над греческим войском и немало взятого снаряжения. И за все это – менее двух сотен потерь из шести тысяч участвовавших в набеге на долину Сангария.
– Перун и Один благосклонны к нам! – сказал Мистина, и сам несколько удивленный таким успехом. – Завтра отдыхаем, приносим жертвы, а потом идем дальше. Негоже тратить время, пока боги за нас.
Войско гудело всю ночь. Упоенные огромной добычей и победой над греками, русы и славяне чувствовали себя всемогущими.
Даже собственным телохранителям Мистина не сказал, до чего удивлен легкостью этой победы: от Романовых полководцев он ожидал большего.
* * *
Земли Греческого царства малая Ингварова дружина миновала благополучно: население, успевшее спастись от русов, пока те шли к Царьграду, сейчас разбегалось от одного вида первых лодий и не пыталось даже их считать. А на ранней заре русы уходили дальше. В городе Мидии собрали войско и посадили его на галеи, перекрыв вход в гавань. Но в гавань Ингвар не пошел, а выйти ему навстречу греки не решились. К счастью, они не знали, что это не передовой отряд всей огромной рати, а лишь отосланные домой раненые воины во главе с раненым князем.
Путь отступающих до Болгарского царства растянулся на пять дней. Можно было бы дойти и быстрее, но плыли не полный день: раненым требовался отдых, поэтому на ночлег всегда становились ранее обычного. Ингвара лихорадило, и Колояр требовал более длительной остановки.
– Ты, княже, что, помереть захотел? – возмущался Гримкель. – Как я в Киев к княгине приеду – мне Свенельдич тебя передал живого, а я ей что привезу? Ушли мы от греков, давай встанем, отдохнем. И тебе, и прочим на пользу пойдет.
Раненым и впрямь было тяжело проводить весь день на качающейся лодье, на ветру, в тесноте и неудобстве.
– Мы еще на Романовой земле, – говорил Ингвар. – Отсюда нужно уходить побыстрее.
– Мы не можем проделать так весь путь до Киева, – поддерживал Гримкеля Фасти. – До порогов вы все должны быть здоровы…
– Или мертвы, – закончил сам Ингвар.
– Как богам поглянется.
– Но здесь не наша земля. Доедем хоть до уличей. Там встанем.
– От Мидии туда грести дней десять не разгибаясь. И так уже от наших рук на веслах мозоли…
– Да больше – тут против течения, – поправил Асгрим, кормчий.
– Вот истинно! Половину не довезем.
– Ну, хоть до Дуная, до прежней нашей стоянки, – уступил Ингвар.
– На два дня ближе.
– Княже, обожди хоть три дня, пока лихорадка уймется! – умолял Держанович. – Не губи моей жизни молодой!
– А твоей-то что?
– Так Свенельдич с меня ж голову снимет, если мы тебя худо довезем! Вот так за уши возьмет – и скрутит к лешим!
Ингвар промолчал. Раз уж он не погиб в сражении, умирать на овчине было совсем ни к чему. Уж конечно, он не меньше других хотел вновь увидеть себя здоровым. Чем бы ни кончился поход Мистины с войском по восточным фемам, он, князь, рано или поздно должен будет вновь пойти на Греческое царство. Мистина еще мог спасти поход – но свою личную честь мог спасти только сам Ингвар.
Князь понимал, что нужен покой – и ему, и людям. Но, сознавая свое уязвимое положение, стремился уйти от греков подальше. Край близ устья Дуная казался местом обжитым и знакомым, почти своим.
– Это в прошлый раз болгары от нас подальше держались! – говорил ему Фасти. – Пока у нас была тысяча судов, все люди были здоровы и полны ратной доблести…
– Аж пыхтели! – добавлял Гримкель.
– А теперь, когда у нас четыре сотни здоровых и сотня раненых, Петр и осмелеть может.
– Так и я про что! – в досаде отвечал Ингвар. – Чем дальше от греков, тем болгары смирнее будут. Уходить надо, чем дальше, тем лучше.
Разговор этот происходил вечером, близ морского берега, где русы устроили стан – первую стоянку на земле Болгарского царства. Мысленно Ингвар благодарил прежних болгарских ханов и князей, перенесших на своих мечах границу так далеко на юг – в стародавние времена, говорят, греческие владения доходили до Днестра. Недаром же то старое святилище на Белом острове близ устья Дуная устроили греки. И проклинал нынешнего царя Петра: если бы не он, то Романовы земли остались бы позади на несколько дней раньше.
Раненые лежали на кошмах и овчинах, здоровые носили дрова, разжигали костры, собираясь варить кашу. Держанович с помощниками принялся за перевязки, Соломка разложил братовы мешки с сушеными зельями. На каждой стоянке вечером, пока не стемнело, или рано утром Держанович шустрил в лугах и рощах вокруг стана, выискивая свежие травы и коренья: говорил, сейчас, перед Купалием, они входят в самую силу и куда лучше сушеных. Иной раз одалживал у кого-то из старших – у Ингвара, Гримкеля, Фасти – серебряную цепь или гривну и уходил с ней в лес. Возвращаясь, приносил какую-нибудь особую травку; отданная владельцу гривна пахла землей и влажной зеленью. Отроки ухмылялись, переглядываясь, но в этих усмешках сквозило нешуточное уважение к познаниям юного зелейника. И мази его помогали: багровые, с засохшей кровью пятна ожогов, усеявшие руки, лица, плечи и спины, теперь уже подживали, бледнели, приобретали буровато-розовый цвет.
И тем не менее на каждой стоянке приходилось наскоро зарывать несколько трупов. Двое отроков от пережитого огненного ужаса повредились умом, хоть и не были ранены, и их держали связанными.
Всякий день Ингвар втайне радовался, что лето: как он вез бы столько раненых по холоду? Мертвецов на каждой стоянке было бы вдвое больше. Взятое у греков мясо уже кончилось, и теперь опять, как и по пути сюда, на ночь ставили в море сети, чтобы утром сварить рыбы. Кроме Держановича, Ингвар никому не разрешал отходить далеко от берега, даже ради охоты.
– Не забыли, как Эймунд на морского змея охотился, а селянскую корову загубил? А нам сейчас рать с болгарами не нужна. Не в тех мы силах…
Эймунд… Ингвар убеждал себя, что тот найдется вместе с другим братом княгини – Хельги Красным. Он ведь вполне мог, спасаясь от огнеметов, с частью своих людей уйти вперед. Мысль о гибели младшего брата Эльги легла бы еще одним тяжким камнем на его сердце, и без того полное тоски и тревоги.
– Да жив ли Хельги и все, кто с ним? – Фасти в этом сомневался. – Они ведь к Царьграду пошли, больше им деваться было некуда. Неужели и близ столицы у Романа совсем войска нет? Не порубили бы их там… Своих дворцовых хирдманов выпустит, как увидит, что мало наших… И кланяйся от нас Харальду Боезубу!
Ингвар не знал, что отвечать и даже на что надеяться. Как князю, ему было досадно думать, что еще одна часть его людей погибнет понапрасну, но… Если бы сам Хельги Красный не вернулся из похода, Ингвар не слишком огорчился бы. Особенно сейчас, когда его, Ингвара, провал будет только на руку бойкому племяннику Олега Вещего!
Наутро Ингвар проснулся от дуновения свежего ветра. Даже с закрытыми глазами ощутил, что вокруг уже светло. Прохладный дух утренней земли вливал в жилы бодрость; не открывая глаз, Ингвар вдохнул как мог глубже, ясно ощущая, что вдыхает саму силу земли, несущую ему крепость и исцеление. Вдруг вспомнил: а ведь на днях Купалие настанет. Вчера луна взошла уже почти полная: все эти ночи он наблюдал, как месяц мало-помалу нагуливает бока. А про Купалие что там бабы говорят? Всякая травка в наивысшую силу входит… Солнце в реку окунается и воде целебную силу придает…
– Держанович! – позвал Ингвар, одновременно открывая глаза и приподнимаясь на локоть со стороны здорового бока. – Ты должен знать…
И замолк. Вот отчего в шатер так свободно проходит утренний воздух и так светло! У поднятого полога, там, где обычно обретались готовые к услугам Колояр или Соломка (назначенный новым оруженосцем взамен сгинувшего под залпом стреломета Хьёрта, сидел совсем другой человек – вида непривычного, неожиданного, однако же знакомого. Выбритая в части висков голова, черная коса, падающая с затылка на плечо, смуглое лицо с большими дымчато-серыми глазами… Гость сидел на земле, подвернув под себя одну ногу, а вторую вытянув, и явно чувствовал себя очень удобно. А почему Ингвар не сразу его узнал – сегодня на Бояне был не тот черный кафтан простого сукна, что болгарский царевич носил в их первую встречу, а другой – из плотного беленого льна, богато отделанный зеленым узорным шелком с орлами. Узкий «хвостатый» пояс, усаженный серебряными бляшками, меч-парамирий[190]190
Парамирий – длинный однолезвийный меч (сабля), использовался в Византии и Болгарии.
[Закрыть] с позолоченной рукоятью, лежащий у бедра хозяина на кошме, любого сразу навели бы на мысль, что перед тобой человек из рода ханов, князей и царей. Сегодня Боян Симеонович выглядел весьма достойным потомком Аттилы.
– Будь здрав! – произнес Боян, видя, что Ингвар открыл глаза и смотрит на него. – А ведь я тебя предупреждал.
От неожиданности Ингвар рванулся было сесть, но охнул от боли в боку и бедре и снова прилег.
– Ты откуда взялся? Опять, как в тот раз, будто из мешка выскочил…
– В этот раз твои люди заприметили меня издалека и не хотели пускать, – усмехнулся Боян. – Пока я не поцеловал креста на том, что не желаю тебе зла, а, наоборот, желаю оказать всякую помощь моему… Ну… Не ведаю, готов ли ты назвать меня другом, но я… Я привез выкуп за меня. Человека с мешком сребра они пропустили.
– Какой, йотуна мать, выкуп? – скривился Ингвар.
Ему все казалось, что он спит. Нарядный, уверенный, красивый Боян совсем не походил на того беса в черной одежде и с черным лицом, каким младший сын Симеона ему запомнился. Он будто переродился. Ингвар узнавал его больше по голосу.
