Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 70 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Там у стола Асмунда знакомили с Хельги. Пестрянка вспомнила, что брата Асмунд никогда не видел и теперь, конечно, удивлен. Вот он повернулся и посмотрел на Мистину, будто просил подтвердить: это правда? Тот кивнул, сдержанно ухмыляясь.
– Что же ты мне не сказал? – промолвил потрясенный новостью Асмунд.
– Не до того было. Мы тебе еще много что могли бы рассказать! – многозначительно заметил Мистина.
– Вижу! – Асмунд округлил глаза при виде Уты.
До его отъезда в греки он не знал о ее беременности, но теперь та бросалась в глаза и без слов.
– Брат, ты лучше сюда погляди! – Хельги обернулся и показал Асмунду в сторону лавки. – Посмотри-ка, кто там сидит! Фастрид, что ты в угол забилась, иди встречай своего мужа!
Повинуясь привычному голосу, Пестрянка встала и шагнула вперед. Асмунд взглянул на нее с любопытством: он услышал северное имя и подумал, что сейчас ему покажут жену самого Хельги. И он уже готов был поклониться молодой женщине в варяжском платье с отделкой на свейский обычай, как в лице его что-то изменилось. Любопытство уступило место изумлению. Лицо этой женщины было ему знакомо – только он знал ее под другим именем.
Но Пестрянка приметила эту заминку. Пол под ногами будто растворился, и она зависла на воздухе: муж ее не узнал!
А Хельги взял ее за руку и подвел к столу, где было светлее. Она повиновалась, едва переставляя ноги.
Она и сама узнавала мужа с трудом. За эти три года Асмунд сильно возмужал: прибавил в росте, раздался в плечах, лицо его сильно загорело под греческим солнцем и обветрилось, юношеский румянец щек скрылся под золотистой бородкой. И выражение стало другим: теперь это был не отрок, а зрелый муж, привыкший думать за себя и других. Это был человек, которого Пестрянка едва знала. Настолько не тот, что все ее лелеемые воспоминания трехлетней давности вдруг показались сном. И потому она не удивлялась, ясно видя вопрос в его чертах: кто ты? Неужели та самая… Здесь, в Киеве? Три года спустя? Зачем?
– Тебе что – не сказали? – спросил у брата Хельги и посмотрел на Мистину.
О Пестрянке Асмунду никто на княжьем дворе ничего не сказал. Даже Эльга, захваченная новостями из заморья, не вспомнила о ждущей его плесковской жене, а в мыслях Ингвара, Мистины и прочих мужчин та занимала места не больше, чем дворовая кошка.
И вот теперь он просто онемел. Куда прочнее, чем на царском обеде. На ум приходил один вздор, хотелось спросить: «Откуда ты взялась?», «Зачем ты здесь?» – но Асмунду хватило ума не говорить этого вслух.
– Это Пестрянка, Чернобудова внучка, жена твоя, – с мягкой усмешкой напомнил Хельги. – Язык проглотил от радости?
– Да уж… не ожидал… – наконец Асмунд обрел голос. – Давно ты здесь?
– Недели три уже, с конца жатвы, – вместо Пестрянки ответил Торлейв. – Это мы ее привезли. Думали тебя порадовать, а ты в Греческом царстве оказался.
– У вас и сынку уже два лета, – добавила Ута, надеясь, что теперь-то бестолковый брат оживет и обрадуется. – Только его спать уложили. Хочешь посмотреть?
– Что посмотреть?
– Сына твоего посмотреть! Аська, очнись! Что ты словно корнями обведенный![134]134
Зачарованный.
[Закрыть]
– Будь жива! – Асмунд опомнился настолько, что догадался поздороваться с Пестрянкой, и даже подошел поближе. – Ну, как у вас дома дела? Вы чего приехали, – он оглянулся на отца, – случилось что?
Торлейв и Хельги стали рассказывать, как получили весть о вокняжении Ингвара и Эльги в Киеве, как решили ехать сюда, как пошли дела и чего они добились. Мужчины уселись к столу, позвали Свенельда, Ута велела подать пива, хотя Асмунд и Мистина хорошо угостились еще у князя. Пестрянка села на прежнее место. Сложив руки на коленях, она почти не двигалась и чувствовала себя как во сне. Асмунд сидел лицом к ней, и она хорошо его видела; время от времени он устремлял на нее взгляд, но скорее недоумевающий, чем радостный. Он понял, что случилось – к нему приехала та «купальская» жена из Варягина, – но никак не мог сообразить, как ему теперь быть. Чего ей дома не сиделось, коли там все хорошо?
А в Пестрянке вскипели все те чувства и мысли, от каких она не раз уже плакала. Вот ведь дура она была, что решилась на эту поездку! Муж не просто ей не рад – он вовсе не понимает, чего ей здесь нужно! Жила бы себе со своим дитем в Варягине – кормят же, не гонят, не обижают. Она, плесковская жена, осталась в его далекой прошлой жизни, откуда он давно уехал и не собирался возвращаться. Здесь, в Киеве, у него сложилась совсем иная жизнь. Особенно с минувшей весны. Здесь он – брат русской княгини, близкий и доверенный соратник князя, посол и воевода! Ему, конечно, полагается жена, иначе люди уважать не будут, но не такая! Воеводская дочь, знатного рода, с богатой и влиятельной родней! Как та черниговская девка, как ее там зовут… И она, Пестрянка, нужна Асмунду, как камень в каше. Проку никакого, только мешает и об ложку скребет! Хотелось встать, забрать свое сонное дитя вместе с одеялом и уйти – прямо так, пешком, в ночь. И идти, пока не придешь домой, в Варягино… или в Чернобудово, к своей родне. Зачем ей теперь в Варягино, где живет семья мужа, если он не желает ее знать?
Но чем она провинилась? Чем заслужила? От гнева и обиды на глазах вскипали горячие слезы, но Пестрянка с усилием принуждала себя погодить горевать. Может, он еще опомнится и все наладится?
Хельги сидел к ней спиной, но два или три раза оборачивался, улыбался, кажется, подмигивал ободряюще. Но она даже не пыталась улыбнуться в ответ. Будто в прорубь провалилась – впервые за восемнадцать лет жизни Пестрянка переживала такое полное крушение всех надежд и ожиданий. Казалось, дальше никакой жизни не будет.
* * *
В эту ночь Пестрянка спала, как и раньше, в девичьей с ребенком, а Асмунд ушел в дружинный дом, где обитал до отъезда за море. Несколько дней миновали без особых перемен. Асмунд и дома почти не бывал: утром они с Мистиной завтракали в гриднице и сразу уходили к Ингвару, а возвращались ночью, если возвращались вообще. С Пестрянкой Асмунд едва обменивался парой слов и явно не знал, о чем говорить. Даже ребенок не помог. Асмунд взял сына на руки, когда ему его дали, и спросил, как зовут.
– Никак! – Ута посмотрела на брата с выразительным упреком. Преданная своей семье, она сердилась на него за пренебрежение родной кровью. – Кто должен был ему имя-то дать? Отец, то есть ты! А ты его впервые видишь!
– Вот теперь и даст! – сказал Торлейв. – Поговорим вечером.
Но вечером Асмунд вернулся, когда и дети, и деды уже спали. В княжьей гриднице имелся более важный повод для разговоров.
До выступления в поход на хазарское царство оставалось около полугода, и это было очень мало. Особенно при том, что всю зиму князь с ближней дружиной и половиной большой проведет в полюдье. Свенельду с его людьми уже на днях предстояло отправляться в Деревлянь, и Ингвар спешил обсудить с ним, человеком умным и опытным именно в таких делах, все предстоящее. Нужно было определиться с потребностями, выбрать людей, кому можно поручить подготовку, распределить между ними дела.
Как обычно, грекам требовался вспомогательный отряд человек в шестьсот. Ранди Ворон и другие, бывавшие в Самкрае, соглашались, что этого вполне хватит – если тудунова войска не будет на месте и удастся войти в город внезапно. Но также было очевидно, что Ингвар не может послать на это дело свою большую дружину. Во всяком случае, всю. Об этом несколько дней шли в гриднице шумные споры. Поначалу ближняя дружина сочла, что князь должен сам вести ее в этот поход – а как же иначе? Это был именно тот случай, которым уже почти сто лет жила русь, ходившая на греков, славян, чудь и сарацин. Собрать войско как можно больше, ударить на выбранную цель, захватить добычу и пленных, продать, обогатиться и хвастать потом на пирах своей доблестью. Считая воеводских отроков, большая дружина и составляла около шести сотен, притом что снаряжение у нее почти все имелось и на греческое золото оставалось лишь оснастить лодьи и набрать съестные припасы. Все было ясно, и внуки Олеговых гридей очень удивились, обнаружив, что в глазах Ингвара все выглядит по-другому.
– Я не могу сейчас уйти из Киева и увести вас всех, – заявил он с Олегова престола. – Слишком много народу ждет со всех сторон, чтобы здесь освободилось место. Те, кто еще не знает, крепко ли я здесь сижу, и ждет случая проверить.
– Ты хотел стать князем, чтобы греть задницей эту троллеву доску? – возмущенно отвечал Асбьёрн, сын Карла и внук Фарлейва, второго по старшинству Олегова посла, показывая на сиденье престола. – Ты стал князем, чтобы водить нас в походы, и мы поддержали тебя именно ради этого!
Гридница отвечала согласным гулом. На почетных местах сидели воеводы, обладатели собственных дружин – Сигфасти, Тейт, Карл, Кари, Ульврик, Тормар, Трюгге и другие, чьи отцы прославились еще в походах Вещего. Это была та «килевая» русь, на которой стояла держава Вещего, – назвать ее коренной было бы неверно как раз из-за ее большей подвижности, чем укорененности. Кое у кого деды и прадеды знавали Аскольда и Дира, первых русинов на берегах среднего Днепра, хотя те дружины оставили на этой земле мало следов как раз потому, что и не пытались пускать в нее корни.
– Чтобы хорошо ходить в походы, надо иметь, куда возвращаться! – отвечал Ингвар. – Я не отказываюсь от похода на Самкрай, раз уж греки дали денег, а иначе стоило бы обождать еще год-другой и укрепиться. Что мы будем делать с той добычей, если останемся на лодьях, а на эту троллеву доску, как ты говоришь, вновь усядется Олег, пока меня не будет дома?
– Что? С добычей мы всегда найдем, что делать! Мир велик, и пока у нас есть корабли, мы найдем себе и землю!
– Мой дед на Гурганское море дважды ходил!
Молодые, а частью и старые дружным криком поддерживали эти слова. Многие еще умели смотреть только вперед, не оглядываясь на пройденный путь и легко забывая то, что осталось за спиной.
– Из Стейнварова похода на Гурган никто не вернулся! – напомнил Тормар. – А сохранив Киев, можно создать могучую державу, и она принесет нам в десять раз больше добычи и славы, чем если мы проживем жизнь на досках корабля!
– Так много нам не надо! – кричали молодые гриди, жалевшие, что не попали в те походы Олеговых соратников. – В Валгаллу надо прийти достойно, но там у Одина для нас все уже готово – еда и оружие для последней битвы!
– Когда попадешь в Валгаллу, Кари, там пусть Один с тобой разбирается! – отрезал Ингвар. – А пока твой конунг – я, дружина будет делать то, что я скажу! На Самкрай пойдет отдельная дружина, из наших там может быть сотни две, не больше. Прочие останутся в Киеве.
– И кому ты хочешь подарить добычу, которую могли бы взять мы? – С места встал Вышеславец, внук Хродлейва.
– До весны придется набрать сотен пять охотников – руси и славян. А нам вот-вот идти в полюдье. Из данников Олега еще не все и знают, что у них сменился князь!
– И многим это может не понравиться! – поддержал Мистина. – Вы все знаете, что сказали греки и хазары в ответ на наши новости – будто сговорились! Дескать, им не по душе, что новый князь отнял власть у прежнего силой. Думаешь, древляне, северяне, дреговичи и прочие не скажут того же самого?
– Если кто скажет, это будут его последние речи в жизни! – крикнул Вибьёрн, внук Кари Старого.
– Истину глаголешь! – Мистина с широким замахом ткнул пальцем в его сторону. – А это значит, что зимой нам придется воевать! Может быть, всю зиму! И после этого выхотите без передышки – отдохнув, только пока не сойдет лед, – воевать и все лето?
– Да мы… – нестройно заорала гридница.
Одни кричали «Хотим!», другие – «Такого нам не надо!».
– И даже если кто хочет, – голос Мистины почти перекрывал этот гул, – откуда вам знать, кто доживет до весны? И если нас к весне останется маловато, поход провалится! Поэтому мы должны набрать для хазар отдельную дружину! На двух ногах ходить сподручнее, чем на одной, да, Кари?
– Греки лукавы! – напомнил воевода Тьодгейр. – А что, если они затеяли это все, чтобы выманить нас из Киева? Что, если, как мы уйдем, они натравят на эту землю печенегов, ведь те – их союзники? И мы вернемся к остывшему пепелищу!
Все примолкли: речь воеводы показалась убедительной. На иных лицах читалось: ну и что? Но большинство нахмурились. За два-три поколения жизни на киевских горах русь привыкла к ним и обзавелась родством с полянами. У половины гридей матери, а то и бабки были славянками, дома говорили на славянском языке, многие имели два имени – тот же Асбьёрн для матери был Кудояр, а у Кари, Вибьёрна и Радорма, сыновей Трюгге, два младших брата звались Любомил и Мысливец. А главное, старые варяжские роды понимали правоту молодого князя: постоянное обладание Киевом могло дать от сбора дани и торговли не меньшие доходы, чем полное разграбление Царьграда – один раз.
– Видно, эта доска проклята! – крикнул Вибьёрн, не желая сдаваться. – Кто на нее садится, тот становится робким и осмотрительным. Сперва Олег, теперь ты…
– Что ты сказал? – С изменившимся лицом Ингвар соскочил с престола и рванулся к Вибьёрну. – Я стал робким? Да я тебе сейчас, рожа жеребячья…
– Та-абань! – с нажимом произнес знакомый голос у него за спиной, две руки легли на плечи и развернули. – Ты – князь! – почти ласково, но очень твердо сказал Мистина, сверху вниз глядя в лицо побратиму. – Тебе теперь нельзя всякую глупую морду своими руками бить. Не стоит она того. Так что обожди. – И, обойдя Ингвара, потянул с себя кафтан.
Гриди заорали, старики засмеялись. Как и сто лет назад, как при Олеге, Аскольде, Харальде Боезубе и Рагнаре Кожаные Штаны, при Хальвдане Старом и Скъельде сыне Одина, этот простой способ решить, кто прав, оставался самым действенным.
* * *
Вскоре Мистина ввалился в избу к Эльге, нагнувшись и зажимая нос ладонью, чтобы кровь не капала на сорочку. Братья Вибьёрна тем временем выпрашивали у Беляницы кусочек сырого мяса – приложить к разбитому глазу. Никто из двоих не собирался причинять сопернику настоящих повреждений, просто камень очага и ножка стола об этом не знали, а у Мистины после полученного в отрочестве перелома носа от любого удара по нему шла кровь.
Но зато никто в гриднице уже не сомневался: за Киев надо держаться крепче. Будет берег – скутары построим, а не будет берега – куда возвращаться зимовать? Князь лучше знает, ему с престола виднее. К тому же именно Ингвар вел свой род от Харальда Боезуба, а значит, Хальвдана Старого, Скъёльда и Одина. И уже поэтому в любом подобном споре он был наполовину прав изначально.
Прошли и для норманнов времена, когда они жили на лодье и обретали могилу в морских волнах…
– Снимай! – Эльга прижала платок к носу Мистины и дернула за рукав сорочки. – Еще чего не хватало – придешь домой весь в крови, Ута увидит, перепугается…
– И ребенок родится с пятном цвета крови на пол-лица… – прогундосил Мистина сквозь платок.
– Тьфу на тебя! От слова не сделается!
– Расстегни! – прижимая платок кносу, Мистина кивнул вниз, имея в виду свой пояс.
– Не на ту напал! – Эльга перехватила платок и освободила ему руки. – Сам справишься.
Если бы она расстегнула ему пояс, это выглядело бы как приглашение на блуд. Но Мистина видел, что Эльга им довольна, и мог позволить себе пошутить.
Стащив с него сорочку и усадив на лавку, Эльга послала Мерав на двор за холодной водой из бочки. Там толпились гриди – вышли подышать и остыть после спора и драки. Сквозь оконце долетел возмущенный девичий взвизг, крик «Качака таки!» – видимо, шлепнули пониже спины или опять предложили: «Пойдем со мной за поварню, чего покажу». Посягать на пленниц Эльга гридьбе запретила, но не запретишь ведь то, что называется: «Да я пошутил просто».
Мерав быстро вернулась, правда, принесла только полкувшина – остальное расплескалось по дороге. И не диво, что пристают: когда Эльга к ней пригляделась, то обнаружила, что дочь Гостяты Кавара и правда самая красивая из всех хазарских пленниц – рослая, стройная, с правильными чертами лица, которым горбинка на носу придавала особую прелесть. При виде ее возмущенно вытаращенных глаз Мистина ухмыльнулся, отчего кровь потекла сильнее. Эльга покосилась на него, вспомнив их стычку на Свенельдовом дворе. Разглядел ведь, даже пока хазарка была вся зареванная!
Вторая девушка, Рахаб, была невысока, с раскосыми черными глазами, хоть и не красавица, но бойка и улыбчива. Обеих Эльга держала поближе к себе, понимая, как важно вернуть их отцам в целости.
– Вы там решали, кто будет вождем похода? – спросила Эльга, когда Мистина зажал нос намоченным в холодной воде платком и наклонил голову.
– Нет, – в таком положении разговаривать было неудобно, и голос его звучал глухо. – Мы решали, пойдет ли туда ближняя и большая дружина.
– А кто будет вождем, если не Ингвар? – Эльга смочила в кувшине другой платок, слегка отжала, подошла и положила Мистине на шею; он вздрогнул и поежился. Мельком она отметила, как красиво выглядят его голые плечи, если смотреть на них сверху (ей это сейчас удалось в первый раз). – Ты?
– Может, отец. У нас с Аськой еще нет такого опыта…
– Отправьте Хельги. Это именно то, что ему нужно – показать себя и отличиться. Основать там свою державу едва ли выйдет – бороться за… – Эльга оглянулась на двух хазарок и кивнула на дверь, – ступайте! – … те края с греками и хазарами ему не по зубам. Но зато он отвлечется на целый год, возьмет добычу, завоюет уважение людей…
Мистина приподнял голову и бросил на нее взгляд исподлобья.
– Это… он тебя просил похлопотать? – «клюй пронырливый», мысленно добавил он.
– Нет, это я сейчас подумала, когда ты сказал про красное пятно на пол-лица. Он ведь хочет Деревлянь, а я была бы совсем дурой, если б поверила, что твой отец так уж прямо готов ему ее отдать. Пусть он Уляшке с Валяшкой рассказывает, что надумал ехать в Пересечен и не знает, на кого покинуть заботы о древлянах. Если бы он и уехал, то Деревлянь отдал бы тебе! Вы ведь надеетесь, что древляне загубят Хельги в первом же полюдье, да?
Эльга подошла к Мистине вплотную и положила руки ему на плечи. От острого ощущения их красоты у нее поджался живот, но она старалась дышать ровно и не думать об этом.
Мистина не смог удержаться и взглянул на нее, радуясь, что мокрый платок закрывает половину его лица и даже отчасти глаза. Это Хельги не знал их с отцом. Эльга – знала. Мистина не собирался признаваться, но от удивления не сумел сразу сказать «нет», и этой заминки было достаточно.
Эльга поднесла палец к его губам, призывая к молчанию: скажи он это «нет» сейчас, она все равно не поверит. И он закрыл глаза, боясь, что она увидит, о чем он сейчас подумал.
Мы не надеемся на древлян. Для важных дел у нас есть люди повернее…
– Пусть Хельги идет на Самкрай, – прошептала Эльга, наклонившись ниже к нему, хотя хазарские девушки уже вышли. Ноздрей ее касался запах его разгоряченного поединком тела, и хотелось вдыхать его как можно глубже, но она старалась гнать эту мысль. – Я скажу ему, что, когда он вернется с победой, тогда я посватаю за него Звездочаду. А пока он ничего не достиг, ему неприлично добиваться такой невесты. Он согласится. Все-таки он сын моего отца, и ему стыдно требовать почестей и отличий, каких не заслужил.
– Подожди, – выдохнул Мистина и сжал ее запястье, словно она собиралась бежать к Хельги прямо сейчас. – У меня голова гудит, а тут сперва подумать надо…
– О чем?
– Я же тебе говорил. Хельги опасен. – Мистина осторожно отнял платок от лица, легонько шмыгнул носом и убедился, что кровь унялась. – Если дать ему волю, он может всю нашу жизнь разрушить.
– Потому что он старший мужчина из наследников Вещего после Торлейва?
– Н… нет. – Мистина колебался. Он понимал, что бессмысленно пытаться ее обмануть, но не желал открывать правды. – Не только.
Эльга вспомнила их недавнюю ссору, странный запрет видеться с Хельги и даже с Утой…
– Вы что-то от меня скрываете? – Она прикоснулась к его подбородку, приглашая взглянуть ей в глаза.
– Да, – прямо ответил он, подняв на нее взгляд, в котором ничего нельзя было прочитать.
– Почему?
– Незачем тебе это знать.
– Но это дела моей родни!
– Почему ты решила…
– Иначе вы бы от меня не таились.
– Эльга! – Мистина отбросил платок и осторожно положил руки с ободранными костяшками ей на бедра, глядя на нее снизу вверх. – Не всякая правда приносит добро. Иная правда может разрушить все, что было улажено, и ничего не дать взамен. Такая правда не нужна никому, и лучше ее зарыть поглубже. Вместе с тем кто не дает ей спать спокойно, если потребуется.
– Правда ничего не разрушает. Разрушает та ложь, на которой все было построено.
– Нельзя вернуться назад и возвести этот дом заново. Мы в нем уже живем, и лучше оставить все как есть.
– И ты думаешь, меня это успокоит?
– Нет. Я думаю, ты будешь сверлить нас с Рыжим, пока не узнаешь все, как Один и великан сверлили гору, где хранился мед скальдов.
Эльга помолчала. Если Ингвар твердо решит ей не говорить, от него она ничего не добьется. И не стоит ссориться с мужем – вслепую, не зная, ради чего. Но вот оружие против Мистины у нее есть весьма действенное. Теперь она об этом знала.
Она подняла руку и кончиками пальцев легонько обвела вокруг его рта. Он задышал глубже, обнял ее за пояс и подтянул ближе.
– Тебя-то я просверлю, – шепнула она, стараясь не замечать дрожи, что пробрала ее саму. – Скажешь, нет?
– Я не поддамся, – он с усилием ухмыльнулся и сделал вид, будто хочет отодвинуть ее от себя, но та же дрожь сказывалась в его голосе и дыхании.
– Не справишься!
– Справлюсь, – вопреки этим словам, он не мог отвести глаз от ее груди, оказавшейся прямо перед его лицом. Глядя немного сбоку, он видел в разрезе сорочки один из белых круто вздымающихся холмиков на такую высоту, что его бросило в жар. – Я сильнее.
– Меня – да, – легко согласилась она, будто подманивая его своей слабостью.
Но было кое-что в нем самом, что могло оказаться сильнее его…
– Ты так любопытна, что готова… – он все не отводил глаз, – целоваться со мной ради этой стариковской тайны?
Эльга запнулась, не зная, что сказать. Оценила бы она эту тайну так высоко, владей ею кто-то другой?
– А она того стоит?
Мистина помедлил, потом выдохнул и отодвинулся от нее.
– Нет. Пусть я сам себе враг, – он усмехнулся и помотал головой, пытаясь выбросить прочь соблазнительные видения, – но она того не стоит. От этой тайны будет худо всем – Ингвару, мне, тебе. Не ищи беды на свою же голову. Забудь обо всем этом, – попросил Мистина с таким чувством, что Эльге захотелось его послушаться. – Та давняя правда давно уже засохла. С тех пор все изменилось. Исправить прошлое нельзя, но… Самая главная правда в том, что Ингвар тебя любит. И никакие тайны сокровенные, хоть возьми ты их прямо из источника Мимира, этой правды не отменят. Может быть, ее тебе хватит?
Сказав, что «худо будет и мне», он отчасти покривил душой. Да, беда побратима – его беда, ибо они связаны, как две руки и две ноги одного тела. Но, как ни старался, Мистина не мог совсем задавить в себе мысль, что разрыв Эльги с Ингваром ему-то мог бы принести кое-что хорошее… Однако помогать этому разрыву для него означало бы предать и побратима, и самого себя. Мистина знал за собой немало недостатков, но надеялся, что подтолкнуть его к предательству не сумеет ни одна женщина на свете. И сейчас еще Эльга в его глазах была собственностью Ингвара, и, разговаривая с ней и даже желая ее, мысленно он видел позади нее тень побратима.
Однако, йотуна мать, эта обладательница лебяжье-белых манящих округлостей показала себя проницательной и твердой… как клинок, входящий под ребра. Переводя дух, Мистина чуть не засмеялся над своим смятением. В первый раз для беседы с женщиной ему понадобилось напрягать весь свой ум, что особенно трудно, когда от вожделения сбивается дыхание и путаются мысли.
Когда он беседовал со Сванхейд, имея на кону судьбу Русской державы, он всего лишь старался, чтобы королева Хольмгарда захотела его. А это совсем иное дело.
Эльга отошла от него и отвернулась. Раз уж речь зашла о любви… Что это за намек – у Ингвара была другая женщина? Он хотел взять другую жену? У него есть побочные дети?
Ну а как же! Его побочный сын, причем старший, сейчас спит на лавке в хозяйской избе на Свенельдовом дворе. Неужели где-то есть еще? Уж кому знать такого рода тайну, как не побратиму…
– Эльга… – Мистина встал и подошел к ней сзади, мягко положил руки на плечи, отчаянным усилием стараясь сосредоточиться на мыслях о благополучии их семьи, связанной двумя перекрестными цепями. – Ингвар любит тебя. И я люблю тебя. Мы хотим, чтобы ты была счастлива и никогда не знала горя. Мы оба умрем за это, если понадобится. Ты веришь мне?
Она обернулась и посмотрела ему в глаза. Взгляд его был прям и открыт, а немного тревоги на дне говорили скорее об искренности, чем о лукавстве. Лгал он куда веселее и увереннее.
Эльга подумала немного. Прямо перед ее глазами оказался оберег, висящий на его груди на кожаном ремешке – медвежий клык, на котором был вырезан тонкий узор. Мистина носил его под одеждой, поэтому сейчас Эльга увидела его впервые.
– Что это?
– Это Ящер, – радуясь передышке, Мистина повернулся к свету, чтобы она могла рассмотреть.
С одной стороны клыка мастер вырезал морду ящера и через дырочку в пасти пропустил серебряное колечко для ремешка. На другом конце был хвост, а пространство между ними покрывали красиво вырезанные чешуйки.
– Откуда у тебя такое?
– У моего отца был брат, он хорошо резал по кости. Он это сделал, когда я родился, чтобы мне отдали вместе с мечом. А когда я получал меч, его уже не было в живых. Если у меня когда-нибудь будет сын, назову Велерадом в его честь.
– А почему ящер… и медведь? Это ведь облики Велеса?
– В тот самый день, когда я родился, тронулся лед на Волхове. Это означало, что Ящер проснулся. Королева Сванхейд сказала тогда, что Ящер и медведь будут моими покровителями.
– Поэтому сила в тебе не уступает твоей ловкости, – Эльга подняла глаза к его лицу.
– И упорству. Я клянусь, – Мистина накрыл ладонью костяного ящера, – что сказал тебе правду. Если уж тебе нужны клятвы…
– Нет, – Эльга прикоснулась к его руке, отдавая клятву назад. – Мне не нужны твои клятвы. Ты сказал… что вы любите меня и желаете мне счастья. Если это правда… тогда ты прав, ненужные тайны не стоит тянуть на свет. А если это не правда… – Он хотел что-то сказать, но смолчал. – То лучше я поверю тебе и дам себя обмануть, чем не поверю и обману себя сама.
Мистина не нашел, что добавить, и лишь глубоко вздохнул от облегчения. Он все-таки сумел направить ее подозрения в другую сторону – в ту, куда мысли женщины устремляются легче всего. Но не солгал в самом важном. И если не вывернулся из петли, которую краснорожий бес накинул ему и Ингвару на горло, то наполовину ослабил натяг.
Но это не значит, что Хельги может отныне жить спокойно. При всей своей беззастенчивости Мистина видел свою честь в преданности вождю – с кем познакомился, когда тот едва учился ходить. Новоявленный брат княгини вздумал угрожать Ингвару и тем приобрел врага, в ком соединились сила медведя, ловкость ящера и упорство текучей воды.
А то он не понимал, что делает, когда метнул сулицу в спину Князя-Медведя – воплощенного пращура северных кривичей! Отосланная в медвежье логово девушка была нужна Ингвару, и ради него Мистина охотно вышел бы на тот мост, где ждет поединщика трехголовый змей из славянских преданий.
Взяв сорочку Мистины, Эльга обернулась, хотела что-то сказать… Но увидела, каким жестким стало его лицо, как прищурились глаза и гневно дрогнули покрытые засохшей кровью ноздри – и поняла: это не все. За три года общей жизни она несколько раз видела у Мистины такое лицо, и всегда это означало готовность к немедленной драке. Не пользы дела для, как сегодня, а от рвущейся из сердца ярости. А еще у нее впервые мелькнуло ощущение, что сама она сделала тот выбор, который Мистина не так давно просил ее сделать. И стало страшно.
Род – это то, что всегда с тобой. А переходя на сторону тех, к кому влечет не общая кровь, а лишь чувство сердечного доверия, по большому счету остаешься с судьбой один на один.
* * *
Свой платок, закапанный кровью Мистины, Эльга спрятала, чтобы завтра сжечь. Подмывало оставить его себе – с человеком можно сделать что угодно, имея лишь каплю его крови, – но Эльга подавила соблазн. Мистина оставил ей этот платок, потому что доверяет. А доверяет – потому что он муж ее сестры и отец ее племянников. Только так она и должна на него смотреть.
Потом Эльга сходила проверить, как там Святка. Ребенок с самого их вокняжения жил с нянькой в другой избе, где раньше обитала Мальфрид и где Эльга в те три года провела столько дней и вечеров. К Ингвару в любое время могли ввалиться двое-трое воевод, чтобы обсудить кое-что, чего не стоит обсуждать в гриднице. И иногда эти разговоры бывали такими долгими и шумными, что Эльга подумывала сама перебраться в избу Мальфрид, построенную как раз из-за этих причин. Не ляжешь и за полночь, а ей до зари вставать смотреть за дойкой!
Но переезжать Эльга не спешила. Ей были любопытны эти разговоры Ингвара с ближайшими соратниками. Муж достаточно доверял ей, чтобы не гнать, а у нее хватало ума не вмешиваться, пока не спросили. И сегодня, когда Ингвар вернулся в избу, она не стала упоминать о замысле послать в Самкрай Хельги. Пусть Мистина скажет. Лишь подумала: вот что значит – ее муж стал князем. Теперь за его правоту кто-то другой обдирает кулаки. И пока цена его правоты – всего лишь разбитый нос побратима. А потом – мертвые тела по всему полю… Не раз, не два и не десять.
– А где твои хазарки? – Ингвар огляделся.
– Они в девичьей ночуют.
– Вечно они тут у тебя крутятся.
– Целее будут. Разве они тебе мешают?
– Да хрен с ними! – отмахнулся Ингвар. – Вот где этот йотунов Рахваил… или как его там, морду козлиную?
– Рахваил? Дядя Мирави? – Зная, что сегодня никто уже не придет, Эльга с облегчением сняла волосник и стала расплетать косы, чтобы расчесать и заплести на ночь. – А тебе какая в нем корысть? Сорок шелягов принесет? Так и те не наши – Свенельдовы!
– Он же рахдонит. У нашего Гостяты родня о-го-го…
– Что ж ему эта родня сорок шелягов подарить не может?
– Потому что эти морды за шеляг удавятся! – Ингвар сел на постель и напряженно уставился в пустоту. – Вертится мысль какая-то… Ведь нам брать этот троллев Самкрай, а Рахваил и прочая его братия туда вхожа, как к себе домой. И пока у нас в руках их бабы и девки… можно из этого кой-какую корысть выжать, да не соображу какую…
«Ингвар любит тебя…» – вспомнила Эльга, водя гребнем по волосам. Сейчас на его лице отражалось напряженное раздумье, и мысли его были далеки от любви.
