Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 38 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Поскольку прежнего жениха она никогда не видела, то и потери не ощущала.
Жаль ей было расставаться лишь с подарком – драгоценным ожерельем. Но это было необходимо.
Князь Воислав ударил по рукам с Дивиславом, а Вальгард передал Гостомыслу упрятанное в льняной мешочек ожерелье и напутствовал так:
– Передай это Ульву и скажи: я не могу держать у себя то, что он купил столь дорогой ценой. Он все поймет.
Глава 3
Киев, восьмой год после смерти Олега Вещего
Глядя на Ингвара, сына Ульва – Ингоря Улебовича, как его здесь называли, – никто не подумал бы, что когда-то он прибыл в Киев в качестве заложника.
Его привезли робким, щуплым рыженьким мальчиком, оторванным от родных и всего знакомого. Забросили в далекие страны, к чужим людям в сопровождении воспитателя, отцовского хирдмана по имени Свенгельд.
Двенадцать лет спустя это был уверенный в себе мужчина и воин, имеющий на счету два удачных похода – на деревлян и на уличей. В первом из них истинное руководство, конечно, брал на себя Свенгельд. Но успех обеспечивает удача вождя – и этой удачи у четырнадцатилетнего тогда Ингвара, потомка легендарного Харальда Боезуба, оказалось в достатке.
Он только что вернулся из похода в низовья Днепра на тиверцев и уличей, который продолжался почти три года.
Несмотря на то что Пересечен, где сидел старший уличский князь Драгобой, пришлось осаждать целых три года, Ингвар мог гордиться успехом похода. Еще сам Олег Вещий пытался покорить эти земли, но был вынужден отступить под натиском угров. Докончив то, что намеревался совершить Вещий, Ингвар из мальчика превратился в мужчину – в глазах дружины, киевских нарочитых мужей и всего полянского племени.
И в своих собственных.
Теперь его называли уже «князь Ингорь», хотя пока он не владел ничем, кроме своей дружины. Собственные кмети из варягов, смеясь, называли его «морским конунгом на суше».
Подчинение земель уличей и тиверцев, что лежали вдоль Буга, Днестра и Прута, обеспечивало киевским князьям прямой выход к Греческому морю: вдоль этого участка морского побережья пролегал путь в Царьград. Если бы Олег Вещий мог встать из кургана и посмотреть, как разрастается, будто тесто, Русская земля – те владения, которые он когда-то принял жалкими данниками хазар, – он был бы доволен своими преемниками.
У Ингвара захватывало дух при мысли, как широко раскинулись по миру владения союзных и близких ему родов: от Хакона ярла, родича отца, что сидел в Ладоге близ Варяжского моря, до Киева и побережья Греческого моря.
Вот только между этими концами великого торгового пути еще засело разное мелкое княжье, завидующее чужим успехам…
Но сейчас Ингвару не хотелось об этом думать.
Стояла осень; Свенгельд пока еще оставался с частью дружины в Пересечене, а Ингвар вернулся домой, в Киев, собирать урожай дедней и новой славы.
Даже за эти три года Киев изменился.
– Посмотри! – Мистина придержал коня и показал плетью. – Помнишь, мы на этом пустыре в «русь и хазар» играли, а теперь тут кто-то, вон какой двор выстроил!
– Да я уж наигрался, – буркнул Ингвар. – Три года без передыху…
– Хоромы знатные! – добавил Мистина с оттенком небрежной зависти. – Изба, и хлев, и клеть, и погреба – небось торговый гость какой поставился.
Они выехали вдвоем прокатиться и посмотреть, что изменилось за время их отсутствия. Казалось бы, три года – небольшой срок для поселения, которое стоит здесь уже веков пять и помнит битвы Сварога со Змеем Горынычем. Однако в прежнее время была заселена лишь вершина Киевой горы и кое-какие урочища внизу. Зато при жизни последних двух поколений Киев рос поистине как на дрожжах: при Олеге Вещем поселение на днепровских кручах избавилось от власти хазар, более того, сюда стала поступать дань из соседних земель.
– Теперь не то еще будет! – Мистина хмыкнул и шутливо толкнул Ингвара в плечо. – Да ты и сам можешь уже себе двор взгородить – посильнее этого! Не думал, а? Хозяйку приведешь… Теперь все девки твои!
– Да ну! – Ингвар поморщился и отмахнулся. – Себе хозяек ищи…
– А что, я дело говорю! – не отставал оживившийся Мистина. – Не будешь же и дальше в отроках у Олега сидеть! Ты теперь – не репа с ушами, ты – воевода, победитель, князь! Верно говорю! Хочешь, сегодня же с Олегом разговор заведем? И пусть невесту тебе ищет, где знает сам, хоть Солнцеву деву! Раз уж его родичи тебя так с прежней подвели…
– Да пусть ее леший берет! – выругался Ингвар. – И тебя вместе с нею!
Хлестнув коня, он помчался вдоль ряда дворов, спускаясь к Подолу.
Совсем недавно, казалось, он был почти пуст, а теперь на верхних уступах склона – нижний каждую весну заливался Днепром – теснились соломенные крыши. Внизу толпились у причалов всевозможные лодьи, от крупных торговых, вмещавших по два-три десятка человек, до простых рыбацких долбленок.
Мистина, ничуть не обиженный, со смехом поскакал за ним. Его вообще сложно было обидеть. «Я не обижаюсь, я сразу убиваю», – говорил он.
Мистина приходился родным сыном воеводе Свенгельду. Он был на пару лет старше Ингвара, они выросли вместе. Однако трудно было найти в дружине других двух столь же непохожих людей. И если из встречных один знал этих парней, а другой нет, то когда первый толкал другого локтем и говорил: «Смотри, княжич Ингорь едет!» – то другой, кланяясь, непременно смотрел на Мистину, едва замечая его спутника.
Мистина был на голову выше Ингоря (он вообще был самым высоким парнем в дружине), широк в плечах, с длинными руками и ногами. Длинные густые светло-русые волосы он расчесывал нечасто, а просто убирал назад и связывал в неровный хвост. Продолговатое лицо с довольно правильными грубоватыми чертами выдавало в нем уроженца Северных стран; дерзкие серые глаза придавали ему опасный вид. На людей он смотрел снисходительно-насмешливо, и хотя держался, как правило, дружелюбно и мог быть очень учтив, чувствовалось, что стать ему другом нелегко. Едва ли он хоть кого-нибудь на самом деле пускал в свое сердце; будучи всегда окружен людьми, он, казалось, вполне довольствуется дружбой с самим собой.
Умный, деловитый, толковый, распорядительный, притягательный и уверенный, он, несомненно, должен был далеко пойти.
Ингвар же рядом с ним почти терялся. Ниже ростом, хотя довольно коренастый и крепкий, с рыжеватыми волосами и неровно лежащей клочковатой юной бородкой, с грубоватым обыкновенным лицом, он по части вежества и красноречия сильно уступал сыну своего воспитателя. Хорошо он себя чувствовал только в походе или в гриде среди дружины. И впрямь казалось, что судьба совершила ошибку, именно ему позволив родиться в семье конунга. Не лишенный способностей, он почти не умел себя показать нигде, кроме как в схватке. Вот робким его никто бы не назвал: он был отважен, решителен, самолюбив, с детства привык к мысли, что должен защищать свои права и достоинство во враждебном окружении, и всегда готов был ринуться в драку.
Ничто не давалось ему легко, но зато он научился самому главному – упорству.
Мистина вскоре догнал его, они неспешно поехали рядом – мимо Подола, вдоль ручья.
Вдоль тропы теснились избушки и дворики за плетнями; собаки лаяли на двух всадников, припустил во все копытца поросенок, мальчишки бежали за конями, встречные кланялись. Двое отроков в замаранных серых рубашках тащили волокушу с глиной – накопали в овраге, где все жители брали глину для лепки посуды. За двориками вздымался поросший кустами крутой берег горы; построек на вершине отсюда не было видно.
А впереди расстилался Днепр, на котором даже крупные лодьи казались соринками. Он был одного цвета с небом и почти такой же ширины; взгляд невольно убегал вниз по течению, туда, где река и небеса сливались воедино.
Волхов, на котором Ингвар родился и провел раннее детство, тоже был священной рекой – он утекал на тот свет, и в тех краях это ощущалось очень ясно. У Волхова было свое небо, откуда он брал исток – серая, хмурая гладь озера Ильмень. На Волхове тоже случались ясные дни, когда вода его делалась насыщенно-синей, но и тогда не закрывал очей грозный бог Ящер, не смолкал едва слышный суровый шепот…
А Днепр тек в ярко-голубую вышину, обиталище солнечных богов. И ниоткуда, кроме как с киевских гор, это не было так хорошо видно!
Ингвар был уверен, что именно поэтому Олег Вещий выбрал сей городок, который в то время мало чем иным мог похвалиться. А вовсе не из-за греческих паволок, чудских куниц, баварской соли и угорских жеребцов.
– Я бы на твоем месте только об этом и думал, – добавил Мистина некоторое время спустя, будто их беседа и не прерывалась. – Все это, – он обвел плетью и причалы, и лодьи, и избушки среди зелени, – ну, пусть не все, но заметная доля, существует сейчас благодаря тебе, твоей отваге и удаче. И Олегу пришла пора с тобой поделиться.
– Я буду получать половину дани с уличей, – напомнил Ингвар.
– И половину отдавать нам с отцом! – оживленно подхватил Мистина. – А все почему? Потому что здесь князь – Олег, а ты… брат его жены. А был бы ты князь – и получал бы не половину дани, а всю.
– И твоя доля была бы вдвое больше.
– Это тоже важно! Но я забочусь о твоей чести.
– О своей позаботься. Как я буду править на Волхове и на нижнем Днепре одновременно? Портки треснут – туда-сюда шагать! Сколько мне крови попортит все это княжье по дороге, а то и сам Олег!
– А ты – ему! Если ты сядешь в уличах, им всем придется ходить в Миклагард мимо твоих земель. И кому они будут кланяться?
– Если я сяду там, отец решит, что я его предал. Что мне плевать на моих предков и их владения. А они за них столько раз кровь проливали.
– Тебе не плевать. Ты сделаешь свои владения такими огромными, что старый хрен Харальд Боезуб сам себя за задницу укусит от зависти!
– Кончай болтать! – с досадой одернул его Ингвар и снова послал коня вперед.
Если Ингвар был честолюбив лишь в глубине души, то у Мистины этого добра хватало на двоих.
Как и прежде, после возвращения из похода они жили в гриде на княжьем дворе, но столовались у Олега, на чем особенно настаивала Мальфрид. Олег Моровлянин занимал прежнее жилье Олега Вещего – не на Киевой горе (она же просто Гора), где ранее обитали князья Киевичи и теперь еще сидела исконная поляская знать, а на вершине правобережья Лыбеди, на круче, которая раньше звалась Лысой горой, а теперь – Олеговой.
Мальфрид встретила обоих парней приветливо, но во взглядах, которые она бросала на Ингвара, и сейчас еще читалось изумление.
За последние три года, что она его не видела, он из отрока стал мужчиной. Годы походов оставили на нем заметный след: на переносице появился шрам «галочкой», не посередине, а ближе к правой брови, концом рассекающий ее. Двух зубов спереди не хватало – сверху и снизу.
Казалось, Мальфрид всякий раз при взгляде на него спрашивает себя: неужели этот коренастый рыжеватый хирдман, просто одетый и молчаливый, и есть ее младший брат?
В далеком детстве она носила его на руках, но он покинул Волховец шестилетним мальчиком. Когда она сама приехала в Киев вместе с мужем, ему было одиннадцать, но тогда он еще не сильно переменился, лишь подрос чуть-чуть. В вышину он тянулся медленно, как это часто бывает с мальчиками, которых обгоняют порой даже младшие сестры. Но теперь он был одного роста с Мальфрид – высокой для женщины – и гораздо шире в плечах. Стройная, белокожая и светлобровая Мальфрид была истинная «лебединая дева», а коренастый Ингвар с его обветренным загорелым лицом казался рядом с ней каким-то двергом. Двое родичей среди чужого племени, они были очень привязаны друг к другу, хотя выражать эту привязанность Ингвар не умел, а Мальфрид не решалась.
Олег тоже был рад гостям.
В Ингваре он давно уже видел не заложника, а брата жены, естественного своего союзника. Недаром именно ему он доверил возглавлять два последних похода.
За столом находился и мальчик – первый и пока единственный сын Олега. Кроме него, за эти годы у княжеской четы родилась лишь одна девочка, Предслава, она была на год моложе брата.
Когда после Свенгельдова похода с Деревлянью заключали новый мирный договор, в него вошел и будущий обмен невестами: Предслава была обещана в жены деревлянскому княжичу Володиславу, а сестра Володислава – сыну Олега. Но Олегова дочь жила дома, а маленькую деревлянскую княжну тогда же и перевезли в Киев: теперь обе девочки, шести и четырех лет, росли под присмотром Мальфрид, будто сестры.
Сыну и наследнику Олега дали сразу два имени: Одд – в честь прадеда, и Святожит – в честь прабабки, моравской княгини Святожизны.
Рослый, как оба родителя, светловолосый мальчик однако не отличался крепким здоровьем: голова его казалась слишком большой, и он был бледен даже теплым летом. Каждую осень и весну он неизменно кашлял и мучился лихорадкой, Мальфрид без конца поила его разными травами и изводилась от беспокойства. По виду неглупый, Оди почти все время молчал.
Именно о нем и зашла речь, когда после еды челядь убрала блюда и миски. Мужчинам налили пива в греческие кубки, а мальчика Мальфрид вручила нянькам, велев отвести его прогуляться. Его уже пора было передавать на воспитание кормильцу и переселять в дружинный дом, но Мальфрид все откладывала этот день, боялась отпустить ребенка от себя, надеясь, что здоровье мальчика окрепнет и он станет более пригоден для обучения всем мужским наукам.
– Ну что ты… присмотрелся? – неуверенно начала Мальфрид, обращаясь к брату.
– К чему? – Он бросил на нее взгляд исподлобья.
– К жизни! – весело пояснил Олег. – Как тут люди живут.
– Не видал я, что ли?
– А ты не думал, чтобы тебе… – продолжала Мальфрид, – чтобы… своим домом зажить? Ты ведь уже не отрок…
– Вот, княгиня-матушка! – радостно подхватил Мистина. – Именно это и я ему говорил совсем недавно, и теми же словами! Пора князюшке своим домом зажить!
Здесь все знали северный язык, но из-за Ингвара говорили по-словенски: именно он, будучи отвезен к словенам еще мальчиком, больше привык к этому языку и предпочитал его даже в дружине, где северные варяги, свеи и урманы составляли большинство.
Ингвар дернул плечом: дескать, не знаю я, мне и так неплохо…
Живя в дружине, он следил только за тем, чтобы его люди не были обижены при дележе средств, полученных из княжьей дани. А как хозяину собственного двора, ему пришлось бы вникать во множество дел, к которым он не имел ни малейшей охоты.
– И жениться бы тебе, а? – Мальфрид подперла подбородок ладонью. – Ты уже в зрелых годах… Как смотришь?
– Надо, надо ему жениться! – снова поддержал Мистина.
– А вы уж и придумали, кого сватать? – Ингвар пристально глянул на Олега, подозревая, что его браком сестра и зять хотят обеспечить какие-то свои выгоды. – Если на хазарке или угрянке какой, то пусть ее леший берет, а не я!
Насчет возможности брака с какой-нибудь ляшской или чешской княжной он промолчал.
Ингвар и его сестра Мальфрид попали в полянскую землю благодаря союзу между владыками южного и северного конца пути из Варяжского моря в Греческое. Однако скоро Ингвар начал понимать, что связями между Волховом и Днепром потребности киевского князя далеко не исчерпываются. Киев поистине был перекрестком миров: путь с севера на юг пересекался здесь с куда более древней дорогой с запада на восток. Через обширные владения Хазарского каганата его купцы имели связи даже с далекой страной Сина, откуда уже лет двести хазарские купцы возили удивительной работы шелк с вытканными драконами. Из Хазарии торговые пути, пролегая через земли угров, русов, уличей, бужан, лендзян, вислян и морован, приводили к Дунаю, где купцы-русы были известны как торговцы воском, рабами, лошадьми. По Дунаю можно было попасть дальше на запад, в Баварию, где обменивали меха – этот столь желанный там товар даже не облагался пошлинами – на соль.
С тех пор как вторжение угров сделало неудобным путь через моравские владения, в земле чехов разросся город Прага; в нем делали «платы» – куски тонкого льняного полотна определенного размера, служившие средством обмена товаров. Даже сам обмен «платов» на какой-то товар уже стали называть словом «платить».
Существовало несколько ответвлений этого пути, а из Германии через Альпы и Венецию товары, в основном – рабов, морем доставляли в сам Кордовский халифат. Уже не первый век хазарские и русские купцы увозили с востока на запад невольников, меха, воск, а обратно везли баварскую соль, угорских и чешских коней, рейнские мечи, дорогие ткани, разные драгоценные изделия.
Чем большая часть этих путей находилась в руках того или иного правителя, тем больше выгод мог он получить от головокружительных связей, начинающихся в Китае и кончающихся в Кордовском халифате.
Это прекрасно понимал и Олег Вещий: заняв киевский «перекресток», он пытался продвинуться и на запад – как можно дальше. В какой-то мере и поэтому, надеясь расширить свое влияние на этих путях, Олег Вещий дал приют изгнанникам – последним моравским Моймировичам, – и даже принял их в семью.
Не все замыслы Вещий сумел осуществить при жизни – он и без того сделал так много, сколько по плечу разве что полубогу. Но теперь Олег-младший, объединяя наследственные права своих моравских и киевских предков, нередко думал о том, какие богатые возможности для него это открывает. Особенно если заручиться поддержкой кого-то из сильных владык – греческих, германских…
Следующий шаг на этом пути сделал Ингвар – и тем оказал своему родичу Олегу Моровлянину очень большую услугу. Выгода от нее намного превышала прямые выгоды от дани с покоренных племен. Не желая говорить об этом даже с ближайшим другом Мистиной, Ингвар и сам порой подумывал: как бы обзавестись связями, которые позволят ему удержать занятые земли без опоры на одного Олега киевского…
Предки Ингвара многого достигли на берегах Волхова, но он был не из тех, кто счастлив плодами чужого труда. Для него честь быть потомком своих предков означала обязанность повторять их подвиги и, в свою очередь, оставить внукам больше, чем получил от дедов. Доказать, что источник славы не иссяк, ибо она берет начало в самой его крови – крови Харальда Боезуба, потомка Одина и соперника богов, владевшего половиной мира.
– Послушай! – Мальфрид, набравшись духу, прикоснулась к широкой загорелой кисти Ингвара, лежащей на столе. – Погоди, сейчас все расскажу. Вот посмотри.
Она встала, подошла к ларю, отперла его – он закрывался на настоящий железный замок, в который надо было вставлять хитро выкованную палочку ключа – и вынула льняной мешочек. Принесла его, развязала и выложила на стол женское украшение – ожерелье из полупрозрачных зелено-голубых камней и круглых белых жемчужин, с двумя бляшками-монетками возле застежки.
– Ого! – Ингвар мигом оценил стоимость вещи и тонкую работу. – Это греки делали, не иначе!
Даже Мистина присвистнул.
– Ты знаешь, что это такое? – спросила у брата Мальфрид.
– Впервые вижу. Преподнес кто?
– Это был подарок, который наш отец послал твоей невесте, дочери Вальгарда из Плескова. А потом… Вальгард прислал его назад и сказал, он не может хранить у себя то, что было куплено слишком дорогой ценой. Намекал, что наш отец продал свою честь за это ожерелье и теперь ему следует держать его при себе – больше ведь ничего не осталось.
– Уж я бы этому Вальгарду… – гневно начал Ингвар.
Четыре года назад до него доходили слухи о некрасивой истории, после которой его обручение было расторгнуто, но он не слишком огорчился. Он в глаза не видел невесты и не мог о ней сожалеть, да и вообще – в четырнадцать лет женитьба занимала в его мыслях очень мало места.
Сага о съеденной собаке казалась ему нелепой и не стоящей обглоданных костей. Ингвар недоумевал, как у отца хватило ума в нее ввязаться. Даже ожерелье не выглядело для него убедительным доводом. Разных сокровищ он уже повидал довольно, но привык не принимать богатство близко к сердцу – ведь жизнь коротка и может кончиться внезапно.
Но так вышло, что это ожерелье стало ценой даже не жалкой жизни того бродяги – как там было его троллево имя? – а ценой слова самого Ульва конунга.
– Тише, не надо! – Мальфрид прикоснулась к его плечу. – Мне эту вещь привез зимой Ранди Ворон, может, ты его помнишь. И сказал вот что: наш Оди уже отрок, и пришла пора исполнить уговор. Зная, что он слабого здоровья, раньше отец не требовал его к себе, давал ему время окрепнуть – ведь это его родной внук. Но больше ждать нельзя. В Киеве есть заложник от нашей семьи – это ты, и даже два заложника, если считать меня. А от рода Олега нам не дали никого. Поэтому в Волховец нужно послать Оди. Или…
– Инги, пойми! – Мальфрид назвала брата тем именем, которым его звали в раннем детстве, и у него сжалось сердце. – Мой мальчик – он так часто хворает! Да, в Волховце его дед, и бабка, и прочая близкая родня, и нечего бояться, что о нем будут плохо заботиться. Но там так сыро и мрачно, так уныло и холодно даже летом, так мало солнца и так много дождей! Мой сын умрет там… – ее голос задрожал. – А он у меня один! Я не знаю, смогу ли родить еще одного…
Она взяла себя в руки и продолжила:
– Но отец передал, что не станет требовать к себе Оди, если… если ты возьмешь в жены ту девушку из Плескова.
– Этого будет достаточно, – добавил Олег. – Незачем отрывать маленьких детей от дома, – ты лучше других знаешь, до чего это неприятно, – если можно обменяться невестами, как это принято у знатных родов. Ваш род дал мне Мальфрид, за что я вам буду благодарен всю жизнь, а мой род даст вам дочь Вальгарда. Теперь-то вы оба, ты и девушка, уже совсем взрослые! У нас будет равный союз, обеспеченный так, что никто нас не сможет упрекнуть.
Он не стал упоминать о еще одном намеке, который ему сделал Ранди Ворон, доверенный человек тестя. «Ульв конунг ждет заложника уже восемь лет, – напомнил тот. – И сомневается, уж не хочешь ли ты отбросить договоренности, заключенные твоим знаменитым дедом? Тогда не удивляйся, если Ульв конунг тоже их отбросит».
– И мы должны сделать все возможное, чтобы восстановить честь отца, – передохнув, подхватила Мальфрид. – Она была задета тем глупым случаем… ну, после которого Вальгард разорвал обручение и вернул ожерелье. Если они все же возьмут его назад и отдадут нам невесту, это будет означать, что честь нашего рода восстановлена. Без этого ни в чем нам не будет удачи…
– Ну, уж это брехня! – сорвался Ингвар. – У меня есть моя собственная удача. И я это доказал!
– Это правда! – Мальфрид вцепилась в его руку. – Ты добился успеха и доказал, что у тебя есть удача. Но для чего она нужна, если не для того, чтобы восстановить честь рода? У тебя есть младшие братья. Не допусти, чтобы они росли опозоренными.
По мрачному лицу Ингвара было видно: он охотно предоставит младшим братьям самим заботиться о своей чести и удаче, как пришлось это делать ему начиная с шестилетнего возраста. И если отец сам наступил в дерьмо, почему бы ему самому не почистить свой башмак?
– Ведь ты займешь когда-нибудь место отца! – напомнила Мальфрид. – Тебе предстоит жить и править на Волхове, где все знают об этом деле, все видели войско Дивислава. В Словенске люди до сих пор передают слова, которые сказал Вальгард… Как ты будешь там жить?
– Да я убью всех в Словенске, и Вальгарда заодно! Когда их грязные рты будут забиты землей, им уже не удастся нас поносить!
– Ха! – воскликнул Мистина и в знак одобрения хлопнул себя по коленке.
– Все не так просто. – Олег покачал головой. – Война на Волхове нарушит торговый путь и лишит нас многих доходов. В первую голову тебя же самого. Прежде чем ты станешь князем, стоит запомнить: война – это самое последнее средство…
– Мои предки считали ее самым первым средством и добыли славу! – перебил его Ингвар. Его голубые глаза сверкнули. – Они завоевали полсвета и добыли столько золота, сколько вы тут и не видели никогда! И когда я стану князем, я сам буду знать, что мне делать!
– Ах, Инги! – Мальфрид всплеснула руками. – Да, ты взрослый мужчина и знаешь, как тебе жить. Никто уже не может отправить тебя, куда ему заблагорассудится, или обручить против твоего желания. Но отец просит тебя! Ты можешь выполнить его просьбу, пока он еще жив? Я уж молчу обо мне и моем ребенке!
Но нет, она не молчала – именно об этом кричали ее глаза и звенел голос, и к этому Ингвар не мог отнестись равнодушно. Сестра была единственной женщиной, чью любовь он знал, а сердце его не было столь каменным, как он хотел показать.
– Тебе надо всего лишь жениться на красивой знатной девушке с богатым приданым! – напомнил Олег. – И тем самым ты восстановишь честь рода, очень поможешь и себе, и нам. Отсюда в Варяжское море есть два пути, как ты знаешь: через Волхов и через Великую и Чудь-озеро. Эти два пути соперничают, что создает раздоры и вредит всем. Если же их хозяева будут в родственном союзе меж собой, мы сможем делить доходы по справедливости, и во всех наших землях будет мир. Поверь, на свете есть много чужих стран, в которых ты сможешь войной добыть славу и золото.
– Зачем мне для этого жениться? В Плескове и так сидит твоя родня!
– Братья моего деда не принадлежат к роду плесковских князей. А та девушка, дочь Вальгарда, принадлежит. И это, знаешь ли, многое меняет! При помощи этого брака кровным родством будут связаны князья не только Киева и Волховца, но и Плескова. Те двое перестанут соперничать между собой, а к нам сюда серебро потечет уже по двум рекам. И князья всех тех земель, что лежат между Киевом и Ладогой, будут вынуждены считаться с нами, потому что у них не будет выхода к морям помимо нас. Понимаешь? Даже Харальд Боезуб не захватил бы силой оружия столько земель, сколько окажется под нашим влиянием путем одной этой свадьбы!
Ингвар помолчал.
Мистина из почтительности тоже молчал, но тайком делал ему знаки: дескать, соглашайся!
– Вы так говорите… будто это я один должен захотеть, – буркнул Ингвар наконец. – Это же она не хочет! Это же Вальгард отказался. С чего бы ему теперь передумать?
– Они передумают, – заверила Мальфрид. – Ранди говорил… он не открыл мне всего, но дал понять, что теперь в Плескове поведут иные речи. Отец уверен, что скоро им понадобится помощь, которую сможем оказать только мы. И они будут рады, если ты снова посватаешься. Ранди сейчас здесь, ты можешь сам с ним повидаться.
– Я обещал посодействовать решению этого дела, – вставил Олег. – Я ведь их родич и единственный в роду князь.
Ингвар бросил на него взгляд, означавший: «ты уже раньше постарался…»
– Я не мог идти войной на собственных родичей, чтобы принудить их заключить союз, который им не нравится, – понял его Олег. – Но теперь… я не знаю, честно говоря, что у них случилось, но если они настроены помириться, я готов помогать всеми силами.
– Я туда не поеду.
– Я поеду! – живо откликнулся Мистина, уже давно ждавший случая вставить слово. – Меня пошлите. Упрямые девушки – это по мне! Я знаю, как с ними обращаться! Клянусь, очень скоро ты наденешь это ожерелье ей на шею, когда настанет пора вручать свадебные дары. Да я уверен: она сама во сне видит, как бы вернуть эти камешки, которые ей дали поносить и отняли! Надеюсь, она не глупа – ведь только глупая девушка станет отказываться от такого счастья: сиденье королевы в Волховце и такое сокровище в придачу! Я имел в виду, – он подмигнул Ингвару, – что сокровище – это ты, мой князь!
Прошло четыре года с тех пор, как Эльга стала невестой князя Дивислава.
За это время мы ни разу его не видели, но вспоминали часто. Эльга в общем-то уже тогда могла выйти замуж, ее свадьбу можно было справить через год-другой, но Дивислав, помня, что годится ей в отцы, согласился подождать, пока она по-настоящему вырастет.
К тому же ей требовалось время на обучение всему, что должна знать княгиня зоричей и старшая жрица целого племени.
Тут уж речь не о поясках и рушниках, хотя и этого понадобится много!
Княгиня Велемира стала пользоваться помощью Эльги во время принесения жертв, новогодних гаданий, разных заклинательных обрядов – все это Эльге нужно было узнать.
Мы учились шить «божьи сорочки», которые надевают на капы в посвященные им велик-дни, и водить священное коло – на каждый случай по-разному.
Ведь князь – хранитель не только духа предков, но и всей их мудрости, поэтому мы терпеливо постигали свойства различных трав и кореньев: одни можно есть в голодные годы, если знать, как приготовить, другими красят пряжу, третьими лечат разные недуги, а четвертые служат для ворожбы и заклинания кудов. Всему этому учили в свое время и Вояну, которая, кстати сказать, за эти четыре года родила троих сыновей.
Нечего и поминать, что Эльга играючи постигала хитрые науки – ей все давалось легко. Но порой, если кто-то заводил разговор о ее будущем, она задумывалась, и на ее лице проступала тень недовольства.
Не думаю, чтобы ей не нравился жених. Даже если кто и намекал, что, дескать, не староват ли, она отвечала презрительным взглядом и говорила: «Да уж конечно, мне гораздо больше годится в мужья зрелый мужчина и князь, чем какой-то мальчишка, которому еще невесть сколько дожидаться своего наследства!»
А к Ульву конунгу теперь никто не поедет на свадебный пир – как бы тоже не накормил собачьим мясом, раз такие у него друзья.
Она, во всяком случае, собак жарить не умеет и учиться не станет!
Надо полагать, сам Ульв конунг, ее несостоявшийся тесть, тоже понимал, что с удачей у него не густо. Ведь говорят: за бесчестьем и беда тут как тут. Именно поэтому, как считал мой отец, и не случилось войны, которой наши старшие тогда боялись. Дивислав удовольствовался тем, что перехватил у своего врага красивую и выгодную невесту, а Ульв, получив назад ожерелье, понял, что ему сейчас не стоит испытывать свою удачу.
В землях кривичей и словен водворилось немирье: еще не война, но и прежние договоры уже не считались действующими.
Но война пришла совсем с другой стороны.
Я уже говорила, что мы жили за полдня пути от Плескова, возле Люботиной веси. Здесь находится брод, через который можно подойти к Плескову с запада.
После той войны с чудью, когда овдовела Домаша, а князь Судогость выдал ее за Вальгарда и нанял обоих братьев на свою службу, они осели в этих местах, чтобы охранять подступ к стольному городу. Здесь и раньше было поселение на мысу между Великой и ручьем, а наши отцы поставили усадьбу неподалеку от него, на другом берегу реки, возле брода.
С раннего детства помню грохот и крики, когда через брод водили лодьи торговых людей: весной по высокой воде, в иное время – на катках по берегу. Старейшиной в Люботиной веси был мой дед по матери – мой отец женился на дочери местного хёвдинга – и население ее наполовину состояло из моей материнской родни. Но если я начну о ней рассказывать, то никогда не доберусь до главного, так что об этом как-нибудь в другой раз.
