Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Известна эта церковь из летописных статей, посвященных уже знакомому нам Игореву договору с греками 944 года. Там упоминается церковь святого Ильи, якобы существовавшая в Киеве. Отмечали ее наличие все наши знаменитые историки:
Карамзин: «Христине Варяжские присягали в Соборной церкви Св. Илии, может быть, древнейшей в Киеве». (Вероятно, это же он имел в виду, когда хвалили Игоря за разрешение христианам торжественно восхвалять бога.)
Соловьев: «В Киеве видим соборную церковь св. Илии».
Татищев тоже отмечал ее наличие. Историков не упрекнешь: они опирались на ту информацию, которую прочитали в летописи, а там ясным древнерусским языком написано: была церковь, даже местоположение указано. Ну а что написано у титанов, то становится непреложным фактом. К тому же она еще и «соборная», из чего делается уже прямой вывод, что во времена Игоря церквей в Киеве было много! (В романе А.Антонова «Княгиня Ольга» в Киеве появляется целый христианскй квартал, а в соборной церкви служит протоиерей Михаил.)
Что же написано в летописи?
Смотрим текст договора Игоря с греками.
«Прислали Роман, и Константин, и Стефан послов к Игорю восстановить прежний мир. Игорь же говорил с ними о мире. И послал Игорь мужей своих к Роману. Роман же созвал бояр и сановников. И привели русских послов и велели им говорить и записывать речи тех и других на хартию».
Итак, с самом начале указано, что каждая из правящих сторон – цесари греков и князь Игорь, – уполномочили своих приближенных, и были записаны речи тех и других. Договор действительно составлен в форме диалога двух сторон. Начинается текст с речи русских послов. Знаменитое «Мы – от рода русского послы и купцы», потом «Великий князь наш Игорь и бояре его, и люди все русские послали нас к Роману и Стефану, и Константину, к великим цесарям греческим…» Здесь упоминается «Кто от страны Русской замыслит разрушить эту любовь, то пусть те из них, которые приняли крещение…»
Далее идут речи греков: «Ныне же стал князь ваш посылать грамоту в царство наше; «ваши русские» противопоставляются «людям нашим царским», «христианам нашим подданным», «нашим царским поданным» и так далее.
«Мы же договор этот написали на двух хартиях, и одна хартия хранится у нас, цесарей, – на ней есть крест и имена наши написаны, а на другой – имена послов и купцов ваших. А когда послы наши царские выедут, – пусть проводят их к великому князю русскому Игорю и к его людям; и те, приняв хартию, поклянутся истинно соблюдать то, о чем мы договорились и о чем написали на хартии этой, на которой написаны имена наши.
Мы же, те из нас, кто крещен, в соборной церкви клялись церковью святого Ильи, и предлежащим честным крестом, и хартией этой, соблюдать все, что в ней написано, и не нарушать из нее ничего; а если нарушит это кто-либо из нашей страны – князь ли, или иной кто, крещеный или некрещеный, да не получит он помощи от Бога, да будет он рабом и в этой жизни и в загробной и да будет заклан собственным оружием.
А некрещеные русские кладут свои щиты и обнаженные мечи, обручи и иное оружие, чтобы поклясться, что все, написанное на хартии этой, будет соблюдаться Игорем и всеми боярами, и всеми людьми и Русской страной во все будущие годы и всегда».
По тексту договора отчетливо видно, что в этой части он писан с греческой стороны: «мы, цесари, наши послы» противопоставлены «вашим русским», в церкви Ильи клянутся именно «мы, те, кто крещен», «из нашей страны» – то есть греческой. А русские – некрещеные, клянутся оружием. Где именно происходит эта двойная клятва, в договоре не сказано, но по контексту получатся, что в месте пребывания «нас, цесарей», то есть в Константинополе.
Как показывают исследования[87]87
Я. Малингуди Русско-византийские связи в Х веке с точки зрения дипломатики // Византийский временник. М., 1995. Т. 56 (81); Она же. Русско-византийские договоры в Х в. в свете дипломатики // Визан тийский временник. М., 1997. Т. 57 (82).
[Закрыть], в основу текста ПВЛ, посвященного договору Игоря с греками, положена копия так называемой посреднической грамоты. Она была составлена в Константинополе и содержала подтверждение полномочий посредников (то есть послов от Игоря), содержание самого договора, но послы-посредники клялись только в том, что данное содержание будет утверждено пославшим их господином (то есть Игорем). Копии с этих грамот вносились в копийные книги, которые хранились в императорской канцелярии, и копии с этих копий в XII веке попали в руки нашего летописца. Благодаря этому он смог внести в свой труд текст договора, которого не было в Начальном своде конца XI века, и сам составил «обрамление» к тексту, описав процедуру утверждения договора.
Как эта процедура выглядела? Первый этап утверждения договора проходил в Константинополе[88]88
По статье Васильева М.В. «Константинопольский храм Богоматери Фаросской в дипломатических акциях Руси и Византии первой половины Х века».
[Закрыть]. Из главного тронного зала (Золотой палаты), где принимались посольства, русов проводили в соединенный со «Священным дворцом» храм Богоматери Фаросской – домашний храм «василевсов ромеев» и одновременно – храм-реликварий, полный величайшими святынями тогдашнего христианского мира. В храме хранились святыни Страстей Господних: терновый венец, гвоздь распятия, ошейник Христа, гробные пелены, лентион – полотенце, которым Христос вытер ноги апостолам, копие, багряница, посох (трость), сандалии Господни, камень от гроба. Два важнейших нерукотворных образа Христа: на плате (Мандилионе) и на черепице (Керамионе), сосуд с кровью Христовой, части мафория (покрывала), пояса, обуви Богоматери и многое иное. Среди многочисленных мощей святых выделялся комплекс реликвий Иоанна Крестителя – его глава, правая рука (десница; помещена в храм в 956 г.), которую использовали в обряде поставления императоров на царство, а также волосы, части одежды и обуви, железный посох с крестом.
А из храма Богоматери Фаросской посетители попадали в ее придел Святого Ильи, пристроенный к ней и не имевший своего отдельного входа. Церковь во имя Ильи-пророка построил Василий I (867–886) с северо-восточной стороны императорского дворца. То есть сначала нужно было войти в церковь Богоматери Фаросской, чтобы затем, свернув направо, попасть в церковь (или придел) пророка Ильи, чем и объясняется двукратное упоминание в вышеприведенной формуле (в церкви пророка Ильи – в соборной церкви). Наличие придела Святого Ильи фактически превращало храм Богоматери Фаросской в «соборную церковь», в собор. Точно как в летописной статье о договоре – только относится это указание к храму в Константинополе. Там русские послы-христиане, наряду с греками, приносили клятвы в том, что Игорь, пославший их господин, утвердит положения выработанного обеими сторонами договора.
Далее греческие послы приходят в Киев к Игорю и говорят ему:
«Твои послы приводили к присяге наших цесарей, а нас послали привести к присяге тебя и твоих мужей». Обещал Игорь сделать так. На следующий день призвал Игорь послов и пришел на холм, где стоял Перун; и сложили оружие свое, и щиты, и золото и присягали Игорь и мужи его – сколько было язычников между русскими. А христиан русских водили в церковь святого Ильи, что стоит над Ручьем в конце Пасынчей беседы, и хазар, – это была соборная церковь, так как много было христиан среди варягов».
Этот фрагмент в текст посреднической грамоты (договора) не входит, его составил летописец XII века. При этом, описывая процедуру языческой клятвы Игоря, он использовал знания из летописи же, описания Владимирова святилища Перуна, и перенес их на времена Владимирова деда. Летописцу уже была известна легенда о первых русских мучениках – варягах Федоре и Иоанне, пострадавших при Владимире, – что могло навести его на мысль «много было христиан среди варягов». Способствовало, наверное, и общее убеждение, что первыми христианами на Руси были варяги – вполне, кстати, справедливое. В руках варягов-руси на протяжении почти всего IX и Х века находились международные связи с христианским державами – Византией, Моравией, Болгарией, Франкией, Германией, и вполне естественно, что христианами в первую очередь становились они.
Что же касается киевской церкви Ильи, то М. В. Васильев пишет так:
«Возвращаясь к теме Ильинского храма в Киеве, считаем возможным полагать следующее. Летописец начала XII в., выстраивая «рассказ-конструкцию» о ратификации договора 944 г. в Киеве из имевшихся у него «под рукой» информационных «кирпичиков», по аналогии с текстом рассматриваемого договорного акта и применительно к Киеву симметрично «направил» Игоревых христиан середины Х в. приносить присягу в здешнюю церковь св. пророка Ильи, отождествив ее с актуальным для его времени, начала века XII, Ильинским храмом. А также, по-своему осмыслив процитированный отрывок договора (можно думать, ему не вполне понятный, как, впрочем, и ученым столетия спустя), симметрично же сделал этот храм для времени князя Игоря «сборным», то есть соборным.
Открытым, однако, остается вопрос: существовал ли киевский храм Ильи-пророка при Игоре вообще? Ответы возможны как положительный, так и отрицательный. Причем в силу состояния источников оба они равно неверифицируемы.
Потому, на наш взгляд, никак нельзя исключать (высокой) вероятности того, что «сборная» Ильинская церковь в Киеве для середины Х в. попросту могла быть «реконструктивно измыслена» автором ПВЛ – для создания все той же «фактографичной» симметрии с текстом договорного документа. Во всяком случае, весомым аргументом в пользу того, что перед нами не реалия, относящаяся к середине Х в., служит то обстоятельство, что творец «рассказа-конструкции», летописец начала XII в., очевидным образом имел в виду современную ему («яже есть») киевскую Ильинскую церковь, с точной топологической привязкой»[89]89
Васильев МВ. «Константинопольский храм Богоматери Фаросской в дипломатических акциях Руси и Византии первой половины Х века». А также «Степень достоверности известия «Повести Временных Лет» о процедуре ратификации русско-византийского договора 944 г. в Киеве».
[Закрыть].
Таким образом, получается следующее. В ходе сложной процедуры утверждения договора крещеными участниками процесса клятва в Константинополе приносилась в церкви (приделе) Святого Ильи, входившей в комплекс «соборной церкви» Богоматери Фаросской, домашней церкви императоров в составе Большого Дворца. В «киевскую» часть утверждения договора «церковь Ильи» поместил летописец XII века, сделав ее отражением Константинопольской церкви и опираясь на тот факт, что в его время в Киеве уже была своя церковь Ильи. Точно зная, где она находится, летописец «отправил» в нее крещеных русов приносить клятву – чтобы было все в точности так, как там, по ту сторону Греческого моря.
То есть летописная «церковь святого Ильи, что стоит над Ручьем в конце Пасынчей беседы» родилась из упоминаний константинопольской церкви Ильи X века и киевской церкви Ильи XII века. Остается некая теоретическая возможность того, что в X веке в Киеве тоже была церковь Ильи, но ее существования никаких доказательств нет – ни археологических, ни, как выясняется, письменных.
В договоре есть упоминание «тех из страны Русской, кто приняли крещение». Но полностью исключить возможность, что на Руси были крещеные, мы и не предлагаем, это противоречило бы и археологическим данным. Вспомним хотя бы мужчину с крестом из псковского камерного могильника – типичный «варяг-христианин». Он, кстати, по положению своему вполне мог входить в тот круг людей, кто давал клятвы соблюдения международного договора наряду с князем. Видимо, «мужи его», Игоревы – это те самые люди, кто посылал своих послов. Иначе их присяга выглядит юридически излишней. Никто, как мы знаем из этого же договора, не мог поехать по делу в Византию без разрешения и грамоты Игоря, а значит, князь и выступал «гарантом» хорошего поведения всех путешественников, кому такую грамоту давал. Приносить отдельные клятвы могли «великие бояре» от имени своих «субъектов федерации».
Также крещеными могли быть «гости», регулярно бывающие в Константинополе, крестившиеся там, дабы внушать больше доверия «царевым мужам», и там же посещающие церковь. Это соображение подтверждается составом посмертного имущества того мужчины, у которого «в карманах» завалялись мелкие византийские монеты.
Археология пока ничего, похожего на церковь IX–X века (до Десятинной) в Киеве не нашла, но это, строго говоря, не доказательство: церковь не обязана быть каменным зданием определенного плана и с куполами. Церковью может служить любая изба, если в ней должным порядком сооружен святой престол, и в этом случае археологически она будет не определима.
Общий вывод будет такой. Большой миф находит в Киеве времен Ольги целую череду храмов: Ильинский, Никольский, Софийский. За реально существующий мы можем признать Софийский, в котором службы начались в 952 или в 960 году, благодаря донесенной месяцесловами дате его освящения: точная, включая число, она должна быть получена из современных Ольге разрозненных записей первых киевских христиан. Возникнуть она могла незадолго до крещения Ольги, но может быть и ей обязана своим существованием. Вот эту-то «маленькую Софию», деревянную и простую, иконописная Ольга и держит на руках… Улов наш оказался куда меньше, чем обещал Миф, но лучше, чем ничего.
«Я не звала вас…»Вернувшись домой из Царьграда, Ольга оказалась в непростом положении. Даже если в Киеве не доходило до открытых конфликтов, она все же противопоставила себя и дружинному большинству, и тем более народным массам. Она сдала полномочия верховной жрицы и стала, по части веры, чужой собственному народу и большей части знати. Разные авторы любят писать о «христианской партии» в Киеве этого периода, которая якобы боролась с «языческой партией Святослава». Но увы – об этой «христианской партии» у нас нет никаких данных, кроме уже приведенных упоминаний о русских «кто крещен». Сколько было этих людей, какое положение они занимали, насколько были влиятельны?
Мириться с этим положением Ольга не могла: став христианкой, она взяла на себя долг способствовать распространению Христовой веры. Но Византия не поддержала ее в должной мере: с одним крестом и одним пресвитером далеко не уедешь. Этого могло худо-бедно хватить для ее личных духовных нужд. Чтобы построить хотя бы две-три церкви, уже нужно было договориться с патриархом в Константинополе, выписать оттуда пресвитеров с антиминсами (и желательно – опытных архитекторов), а уж потом выбрать подходящие холмы. Или с епископом в Херсоненсе. Или в Болгарии, где еще с 919 года имелся аж собственный патриарх, или у немцев… Словом, где-то за границей. Но договариваться о духовных одолжениях и присылке священных реликвий с иностранной церковью – это всегда вопросы большой международной политики. И даже если такие договоренности были, то едва ли ей все это слали в большом количестве. Для настоящего церковного строительства епархия, то есть церковная организация, нужна своя, независимая. И раз уж греки способствовать ее возникновению отказались, Ольга очень быстро нашла другой выход.
По существу дела эта новая история начинается в той же точке, где закончилась старая: с приездом в Киев ответного греческого посольства, встретившего у Ольги не очень теплый прием. Вероятно, она надеялась, что за два года после их встречи Константин одумался и согласится дать ей то, чего она хотела – епископа со всем причтом и утварью, как это ярко описано в «Псковском Кронике». Но увы: греки ничего ей не привезли, кроме просьб поскорее выслать обещанные меха, мед, воск, челядь и воев.
Ольге не оставалось другого выхода, кроме как поискать нужное в другом месте. И вот здесь мы приступам к той области, где Большой Миф отверг реальные факты, хотя раньше, наоборот, занимался «прибавлениями» к жизнеописанию Ольги.
Немецкие анналы гласят:
960 г. К королю Оттону пришли послы от русского народа и умоляли его отправить к ним кого-нибудь из его епископов, который открыл бы им путь истины; они заявили, что хотят отойти от языческих обрядов и принять христианскую религию. Тот согласился с их просьбой и отправил к ним благоверного епископа Адальберта. Но они солгали во всем, как доказал впоследствии исход дела, ибо названный епископ едва избежал смертельной опасности от их коварства[90]90
Альтайхские анналы, перевод И. В. Дьяконова, в книге «Немецкие анналы и хроники Х-XI столетий», Москва, 2012.
[Закрыть].
Вот так выглядит краткий рассказ об этом событии, за которым стоят весьма драматичные происшествия. Но к ним мы перейдем позже, а сначала расскажем, как упорно Миф пытается эту информацию отвергнуть.
В древнерусских источниках нет упоминаний об этом посольстве – ни в летописях, ни в Житии. Миф о равноапостольной русской святой решительно отвергал саму возможность того, что она пыталась «получить христианство» не в Византии, Втором Риме, на духовном наследстве которой построена наша православная культура, а, о ужас, на растленном Западе (причем именно в этот период папский престол был растленным в самом прямом смысле, погрязая в откровенном разврате). До официального разделения церквей на восточную православную и западную католическую оставалось еще почти сто лет, но ко времени Ольги уже не менее ста лет накапливались противоречия между ними: имелись принципиальные расхождения по богословской части, обвинения в ереси, взаимные анафемы и так далее. Новообращенной христианке было трудно разобраться в корнях этого расхождения, но уж наверное, за время пребывания в Царьграде патриарх Полиевкт ей объяснил, что только у нас – мужи священные и богоносные, а у них там – мужи нечестивые и мерзкие, из мрака вынырнувшие, ибо они – порождение края западного[91]91
Выражения патриарха Фотия в его «Окружном послании».
[Закрыть].
В наши задачи не входит разбор этих предметов, но очевидно, что в глазах Мифа обращение за духовной помощью к католикам для равноапостольной Ольги было бы куда худшим грехом, чем сожжение живых людей в бане или закапывание их в землю. Оберегая ее священный образ от позора и поношения, Миф в его древнем изводе этот факт просто извергнул. Он всплывает, только если от популярных жизнеописаний, основанных на летописи, перейти к научным данным о древнерусской дипломатии.
Впрочем, современный вариант жития это грехом не считает и уверяет, что для Ольги разница в тонкостях восточной и западной церкви значения не имела.
Отрицать реальность того, что к королю Оттону в 959 году прибыло посольство с Руси, попросило епископа и пару лет спустя получило его, нет смысла: об этом пишет три варианта немецких анналов, еще несколько источников и хроника «Продолжатель Регинона» (о ней мы поговорим подробно). Факт этот признан и наукой, и даже художественной литературой. Но всемогущий Миф и не подумал сдаться: не отрицая самого посольства, он либо отрицает причастность к нему Ольги, либо придает ему вид откровенного фарса.
Возьмем повесть Веры Пановой «Сказание об Ольге».
«– А что чести нам маловато, – сказал Асмуд, – может, и наши люди в том не без вины. Вот, сказывали мне, посылал к нам тот же Оттон монаха Адальберта из города Трира. С проповедниками, с дарами. Ну, у нас им известно что сделали: дары отняли, проповедников перебили. Сам Адальберт еле ноги унес, сказавши: «Время спасения еще не наступило для сего народа». А что человек не малый, видать из того, что после этого посольства назначил его Оттон архиепископом Магдебургским.
– Зря дали уйти Адальберту, – сказал Свенельд. – Можно было выкуп взять у Оттона».
По-своему отличный отрывок. В нем, правда, сильно искажены хронология и даже взаимосвязь событий. В повести этот разговор происходит еще перед поездкой Ольги в Царьград (в 957 году), в ходе обсуждения, где искать невесту для подрастающего Святослава: дескать, внука Рюрикова достойна только Константинова дочь, рожденная в багрянице. В то время как на самом деле Адальберт – рукоположенный епископ, а не простой монах, – прибыл на Русь в 961 году – не только после Ольгиной поездки, но и вследствие ее. Но Вера Панова полностью исключает это событие из политики Ольги: Оттон посылал «монаха» как бы сам, без просьб от русских князей, ввиду чего Адальберт оказался совершенно беззащитен. И с ним на Руси поступили, как с неосторожным прохожим, зашедшим ночью в криминальный район: избили, ограбили и только потому в заложники не взяли, что не догадались вовремя. И упоминается назначение его архиепископом Магдебургским, которое на самом деле состоялось только в 968 году. А новость-то незначительная: так, к слову пришлось…
В романе Владислава Бахревского «Ярополк» [92]92
Я не сумела найти дату написания этого романа, но в любом случае это между 1970-ми 1997 годом, когда роман был издан «Армадой», кажется, впервые.
[Закрыть] история Адальбертовой миссии изложена еще веселее. Прошу прощения за длинные цитаты, но оно стоит подробного изложения.
Итак, Ольге шестьдесят, а Святославу вот-вот исполнится двадцать один год и он станет совершеннолетним, после чего престол официально перейдет к нему. Ольга – очень богомольная «старица», которую автор постоянно называет «вещей»; она настойчиво учит внуков молиться, но при этом способна на откровенные подлости (мы уже рассказывали, как она заключила тайный договор с хазарами, позволив им совершить набег на русские земли и увести в полон тысячу синеоких дев). Перед ней предстают «великие послы императора Священной Римской империи Оттона» (анахронизм, император он только с 962 года, его коронация состоялась после миссии Адальберта). Епископ произносит речь, где упоминает, что «По желанию вашего величества для обращения Руси к Христу император Оттон прислал меня, епископа, а со мною пресвитеров и монахов для крещения народа, для научения службам и молениям». Далее:
«А княгиня не знала, что и делать! Послов императору Оттону она отправляла! Крестить Русь, когда остались считанные дни до совершеннолетия князя Святослава, для которого бог – меч, предприятие смертельно опасное».
И вещая старица находит остроумный выход.
«– Господи! Такая духота! Слуги, отворите окна! Ваше преосвященство, запамятовала, совсем запамятовала, кто посольство справлял у брата моего, у государя преславного Оттона?
Епископ смешался, оглянулся на своих. Ему подсказали, он повторил:
– Досточтимые витязи Простен, Шихберн, Шибрид…
– Простен! – воскликнула великая княгиня, будто вспомнила. – Шихберн… Варяги.
Варяги взяли моду ради даров являться к государям, исповедующим Христа, с просьбами окрестить. Иные крещены уже по многу раз… Теперь вот что удумали. В послы себя произвели. Всё Шихберн, его затея! Морда-то ведь лисья. Оттон ревностный раб Божий. Крестить варваров почитает за призвание, данное ему свыше… Немалые дары, должно быть, выманили. Шибрида Ольга не помнила. А Шихберн и Простен ходили еще с Игорем на греков. У Простена лицо из гранита тесано. Величавый муж. Шихберн – великан с глазами младенца… Таким верят.
Молчание затягивалось…»
Далее следует небольшой богословский спор, и потом звучит определенное:
«– Великая княгиня! Ты звала нас, мы пришли.
– Я не звала вас… Простен, Шихберн… запамятовала, как звали третьего, самозванно явились к брату моему, к императору Оттону. Видно, мечи у них, у бездельников, заржавели: обманом добывают свой хлеб. Ложью. Мне ведомо: Шихберн крестился раз семь или восемь ради того, чтобы получить щедрые дары от простодушных государей.
– Я сам крестил витязей! – воскликнул епископ Адальберт.
– Выходит, это девятое для Шихберна принятие таинства…
– Кощунство! Кощунство! – вскричал епископ Адальберт.
– Это варяги.
– Но что же делать нам?
– Молиться, – сказала княгиня…»
Ситуация уже в авторском изложении неоднозначна. Из мыслей княгиня Ольги мы видим, что «посольство она отправляла». Вслух она почти признается в этом, не как-то неувернно: «Запамятовала… кто посольство справлял у государя Оттона?». Посольство было, но она не помнит имен послов (старая, чего взять). Или не помнит, а было ли посольство, но не отрицает этой возможности сразу? (Мол, каждый день посольства в Европу шлем, разве все упомнишь?) Однако через несколько минут она отрекается, берет назад почти сделанное признание: «Я не звала вас». И валит всю вину в недоразумении на варягов: это, дескать, Простен с Шихберном ходят по квартирам, выдают себя за послов, вымогают дары… Вот ведь жулье! Мошенники на доверии! Кстати, эти два персонажа автором взяты из подлинного списка русских послов в греки 943–944 года. Так что они были самыми настоящими послами, правда, пятнадцать лет назад.
Далее княгиня уходит от разговора, ссылаясь на приезд Святослава, и обещает вернуться к обсуждению позже.
Потом происходит поразительная сцена: Ольга и Святослав заходят в гости на двор Свенельда, туда же слуги приносят на скрещенных руках дряхлого старца Асмуда и заодно некий стул, который оказывается походным троном князя Игоря. И Ольга предлагает сыну немедленно на него сесть.
«Святослав дико озирался.
– Это не затея змеинохитрой Ольги, сын мой. Это решение христианки Елены. Ты жаждешь. Утоли свою жажду…»
«Змеинохитрой!» Так Ольга сама себя определяет как княгиню, и совершенно справедливо. Но передает престол сыну, чтобы самой отдохнуть от мирской суеты. Святослав садится, а Ольга обещает обойти веси, ловли и погосты, которые она поставила, чтобы лично оповестить о его восшествии. На меня эта сцена с восшествием Святослава на походный трон с «выездной сессией» на чужом дворе, в присутствии матери и двух воевод, произвела глубочайшее впечатление.
Дальше немного пропустим, но вот наступает Купала. Глава так и называется – «Крест над Купалой». Описываются игрища, а далее, гуляючи у Днепра, Святослав видит, как два всадника хватают идущего через поле крестьянина и плетьми гонят к странному шествию.
«Чтобы лучше видеть, князь забрался на дерево. Сотни две христиан, сотня варягов. Кресты, деревянная, раскрашенная статуя Богородицы, повозка с Распятием. В повозке – епископ Адальберт! К нему-то и притащили крестьянина. Суд епископа был коротким: бедного язычника подняли на помост, устроенный на другой повозке, привязали к столбу. Стегали розгами.
«Вон как они к Христу приучают!» Святослав быстро спустился на землю.
…До княжеского двора – далеко. Постоял, подумал и пошел, обходя христианских ревнителей, к Днепру.
Появлению Адальберта на поле не удивился. Епископ родом чех, чешское имя его Войтех, знает обычаи…»
Далее опять немного описания этих обычаев, и потом:
«Дурак! – подумал Святослав о епископе Адальберте. – Гнать его надо, пока люди не обиделись».
«Вдруг послышалось глухое, как из-под земли, пение. Пришел Адальберт со своими немецкими священниками и монахами, с варягами-христианами.
– Именем Господа Иисуса Христа заклинаю вас! – раздался властный голос епископа. Славянской речью говорил: – Вы тешите игрищами сатану! Вы – одно с мерзкими силами зла и тьмы. Образумьтесь! Поклонитесь, примите душой Единого Бога Творца, примите свет, и сами станете светом.
Парни и девки не понимали, чего от них хотят. Стояли, загородясь от епископа и его людей костром.
– Ступайте в воду! – епископ поднял крест. – Ступайте все в воду! Я крещу вас.
– Мы и без тебя в воду пойдем, без твоего креста! – откликнулись смелые и, сбрасывая одежды, стали плясать и петь купальские игривые песни.
– Бесовство! – закричал епископ. – Славянское бесовство!
Монахи, вооружась граблями, подступили к костру, принялись разбрасывать головни, топтать и гасить огонь. На людей епископ напустил варягов, вооруженных плетьми. Все кинулись в воду и, омывшись, поплыли по течению, чтоб скрыться от крестов и плетей.
Святослав плыл вместе со всеми…
…Созывать бояр, думать, как быть с послом императора Оттона, не пришлось. Киевляне, возмущенные ночным походом епископа, ворвались в палаты, где он стоял, измолотили колами да цепами монахов, разбросали рясы, скарб, а вот кресты, хоругви, статую Богородицы, распятье – не тронули.
Адальберт спрятался в погребе, в пустой бочке, его не нашли, но убить пообещали.
Епископ не дрогнул. В рогатой шапке, в мантии, явился к Святославу на княжеский двор, потребовал защиты от варваров.
– Я сам – варвар, – сказал Адальберту князь. – Ты напал на людей во время их праздника. Ты вразумлял не крестом, но кнутом. Если я возьмусь защищать тебя, народ и мне задаст на орехи, прогонит из Киева как миленького.
Ночью двор Адальберта загорелся. Пожар погасили быстро, но весь день летели через ограду камни, а то и стрелы.
…Адальберт бежал, оставив во дворе два креста над могилами убитых киевлянами монахов».
Далее автор кратко пересказывает жизнь Адальберта Пражского («чеха по имени Войтех»). Здесь автор смешивает двух разных людей – Адальберта Магдебургского и Адальберта Пражского. Они, конечно, тезки и в одинаковом звании, но нужный нам Адальберт – родом из Лотарингии, подданный Оттона, и жил на несколько десятилетий раньше другого: он умер в 981 году, а деятельность Адальберта Пражского приходится на 980-990е годы. Причина путаницы в том, что Адальберт Магдебургский был духовным наставником чеха Войтеха из знатного рода Славниковичей и дал ему при миропомазании имя своего небесного покровителя. Поэтому они стали тезками, и тем не менее простая справочная информация не позволила бы их спутать. Никаких связей с Русью Адальберт-Войтех не имел.
Не знаю, действительно ли В. Бахревский спутал двух Адальбертов по невнимательности или сделал это нарочно, чтобы иметь возможность упомянуть о том, что незадачливый миссионер был убит в ходе такой же миссии прусскими язычниками. Насчет Адальберта-Войтеха это правда. А если бы его героем был Адальберт Магдебургский, то пришлось бы сказать, что двадцать лет спустя тот умер спокойно, на высшей должности, имея репутацию мужа великой святости, что произвело бы в романе совершенно не тот художественный эффект. Но тогда почему этот герой объявлен посланцем Оттона – ведь Адальберт-Войтех жил в Чехии, а не в Восточно-франкском королевстве, и был (с середины жизни) подданным Болеслава Второго из рода Пржемысловичей. Общался с Оттоном III, а не его дедом – Оттоном I, пославшим эту миссию на Русь и умершем в 973 году… Создается впечатление, что автор просто слепил своего непримиримого епископа из двух разных людей, взял у каждого подходящие черты и создал персонаж, нужный для решения его художественных задач. И в этом смысле персонаж удачный: наглый самозваный «просветитель», грубо нарушающий законы и обычаи страны, куда явился, как выяснилось, без приглашения. И германец Оттон как его покровитель подходит на эту роль куда лучше чеха Болеслава – тот славянин все-таки, не предок будущих «псов-рыцарей».
Удивляет пассивная роль Святослава – уже восшедшего на трон и обладающего всей полнотой власти, тем более что вещей старицы в Киеве сейчас нет. Сначала он, сидя на дереве, просто наблюдает, как иностранцы-иноверцы творят насилия над его подданными, подвергают телесным наказаниям свободных людей, которые находятся в своей стране и не нарушили никаких ее законов. Потом князь так же молча смотрит, как чужаки оскорбляют славянских богов вмешательством в обряды, потом сам спасается в реке от плетей! Но молчит, целиком предоставляя инициативу простым людям. И простые люди решают проблему путем того же насилия: погром, избиение, поджог, убийства. А ведь Святослав мог бы это все предотвратить – и оскорбление праздника, и вызванные этим беспорядки с убийствами. Более того – обязан был, раз уже князь теперь он.
