Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 40 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– Не надо нам твоего шеляга. А надо нам головы молодецкой!
Испустив дикий вопль, русалки всей гурьбой кинулись на парней.
К тому времени пришельцы уже допятились до Великой: кинувшись назад, они вскоре оказались на кромке воды.
Тут их и настигли.
На каждого из троих набросилось по пять-шесть русалок: вопя и визжа, они повисли на плечах, стали щекотать сразу десятком рук, дергать, теребить, щипать!
Мистина на тот миг стоял с мечом в руке, но две одичавшие красотки кинулись ему в ноги, обхватили, повалили, несколько рук вцепились в запястье, кто-то даже укусил, и он выпустил рукоять.
Его поволокли к воде. Мистина орал и отбивался, но его держали за одежду, за длинные волосы.
Один из его парней вырвался и помчался со всех ног к своим, зовя на помощь; оттуда, увидя неладное, уже бежали люди.
Мистина ощутил под собой мокрый жесткий камень, услышал плеск волн. Он забился, будто огромная рыба: сейчас его утопят в жертву духам брода или еще каким троллям!
И тут его положили на камень и выпустили.
Он живо вскочил и принял стойку, собираясь обороняться, уже не шутя.
Оказалось, что спас его парень лет четырнадцати, стоящий в воде посреди брода.
– Элька! – закричал он.
Главная русалка дала знак всем своим уняться и слушала его, стоя по колено в воде.
– Иди домой! Прямо сейчас иди, тебя мать зовет. Она тебе сказать хочет важное… Что-то там с воеводой… вести пришли…
Прежде чем идти к матери, Эльга зашла в баню, где, собираясь в рощу, оставила одежду. Там она умылась, расчесала и заплела волосы, переоделась.
После возни у воды ее пробирала дрожь, и она надела «варяжское платье» из некрашеной серой шерсти: отец не любил видеть ее в поневе.
Когда она вошла, Домолюба сидела у стола, опустив руки на колени, а лицо у нее было странным – пустым, будто с него стерли все краски и чувства.
У двери стоял человек, при виде которого Эльга вздрогнула: это был ее двоюродный брат Асмунд. Вспыхнула радость, но тут же погасла: уж очень мрачен он был и даже не улыбнулся при виде сестры.
Почему он приехал один? Где все?
Заслышав шаги, Домолюба подняла глаза.
– Отец погиб, – тихо сказала она. – Вот… – Домолюба слегка кивнула на Асмунда. – Привезли. В Плескове он… и дружина. Поедем… сейчас.
У Эльги подкосились ноги, она присела на ближайшую лавку.
В ушах еще звучали слова, которые разделили всю жизнь на то, что было, и то, что стало.
А стало совсем, совсем не так, как было, и поправить уже ничего нельзя…
Это было первое, что она сумела осознать. Остальное тоже крутилось где-то рядом, но она чувствовала, что нельзя допускать его в сознание.
А не то ее раздавит…
– Поедем, – так же тихо и невыразительно сказала Домолюба и встала. – Стрый Толе… ждет…
Вслед за ней Эльга пошла во двор, потом за ворота.
У конца брода стояла лодка, на которой Аська и еще трое приплыли из Плескова. В ней сидел Торлейв, а рядом на берегу стояла его дочь Ута – тоже одетая и причесанная, с влажными рыжеватыми волосами и выпученными от ужаса глазами на бледном личике с россыпью первых золотистых веснушек. На Эльгу она взглянула со страхом, понимая, что та сейчас должна переживать, но не нашла слов.
Торлейв положил ладонь на голову дочери и легонько оттолкнул: дескать, ступай пока. А сам помог Домолюбе и Эльге перебраться в лодку, отпихнул ее от берега и запрыгнул сам.
По дороге все молчали.
Будто пытались дожить последние мгновения, пока все еще по-старому, по-прежнему…
Домолюба остановившимися глазами смотрела на воду и изредка судорожно сглатывала. Эльга сидела бледная, крепко сжав руки на коленях. Она уже забыла утренние песни и игры, венки и русалочью резвость – все, что было важно вот только что, вдруг разом отодвинулось далеко-далеко и рассеялось, будто пыль под широким взмахом метлы.
И держали эту метлу костлявые руки Марены…
Еще гребок, блеск мокрой лопасти весла в руках стрыя Толе – все ближе, ближе к неотвратимому.
Эльга глубоко втягивала в себя воздух, каждый раз – будто в последний…
На плесковской пристани виднелась толпа, здесь же стоял князь Воислав с женой и старейшинами. Все сгрудились возле лодок, в которых Эльга увидела знакомые лица хирдманов отцовской дружины. Многие были ранены – с повязками, и все очень хмуры. От Эльги с матерью люди отводили глаза, будто стыдились.
Их подвели к лодке, где на дне лежало что-то длинное, покрытое плащом. Из-под плаща торчали ноги в знакомых башмаках и вязаных серых чулках; на башмаках засохла тина и грязь.
А когда хирдман откинул другой край плаща, в глаза бросилась знакомая светлая борода с двумя длинными тонкими косичками.
Среди всеобщей тишины Домолюба глубоко вдохнула, закрыла глаза и вдруг завопила изо всех сил, выпуская это давящее напряжение:
Ох ты ж, мой кормилец, ладо милое!
Тебя ждали мы, победные головушки,
Мы тебя домой по-старому, по-прежнему,
Уж мы день ждали по красному солнышку,
Уж мы ночь ждали по светлому по месяцу,
Вечеру по зари ждали по вечерней…
В конце этого долгого дня все уже были дома, в Варягино.
Тело воеводы привезли, обмыли и положили в бане; вернувшиеся хирдманы разошлись по своим местам, и стало видно, как много осталось свободных. Дружина потеряла погибшими почти треть, из уцелевших многие были ранены, и еще пятеро едва ли смогут выжить.
Домолюба продолжала причитать как положено, а Эльга занялась пострадавшими – не зря же ее столько лет обучали искусству врачевания. Она хваталась за всякое дело, потому что только когда руки и мысли были заняты, ей удавалось дышать.
Смерть отца лежала на груди тяжеленным камнем – больше того, на который они носили венки сегодня утром… сто лет назад.
Иногда она заходила в баню, где мать и стрыиня Кресава голосили над покойным, и тоже подхватывала:
Случились злые недобрые людушки,
Погубили твою младую головушку,
И осталися теперь мы бедные,
Бесприютные несчастные сиротушки…
И слова причитания так глубоко проникали в сердце, что Эльга не могла продолжать от слез и снова убегала.
Ута носилась за ней, как нитка за иголкой, и непрерывно ревела вполголоса: ей было жаль дядю, тревожно без вождя, который столько лет возглавлял усадьбу и дружину. Она жалела осиротевшую Эльгу и смутно догадывалась, что эта смерть внесет в их жизнь перемен больше обычного.
Когда умирает кто-то из близких, жалеешь не только его: жалеешь весь прежний свой мир, который без этого человека меняется очень сильно. Мертвый уходит на тот свет, но и живые оказываются в новом мире, где его больше нет, и тоже должны учиться жить по-другому.
Следом за Утой неотступно бродили остальные дети семьи: Володея и Беряша, которым было уже двенадцать и тринадцать, Эймунд, Оддульв и Кетиль – еще на несколько лет младше. Этой осенью Эймунду, старшему сыну Вальгарда, предстояло получать меч, но воевода до этого знаменательного события не дожил…
Девчонки ревели, мальчишки уже знали, что мужчины не плачут, и просто угрюмо молчали.
Никто из них даже не заметил, что в усадьбе появились гости – те самые люди, на которых русалки утром напали при броде.
Мистина сын Свенгельда был для своих лет человеком бывалым, но здесь и сейчас даже он с трудом мог собраться с мыслями.
Началось все с того, что красивые девушки пытались его утопить. Потом оказалось, что самая красивая и самая свирепая из них – та, что хотела делать чашу из его головы, – и есть Эльга дочь Вальгарда, ради которой он сюда приехал.
Выяснив это, он даже оторопел, и тут же задача показалась еще более важной и неотложной, чем он думал раньше.
Пожалуй, в Киеве или Волховце он не оценил это дело по достоинству!
Но одновременно с этим Мистина узнал, что предсказания Ульва конунга сбылись, да так, что полнее невозможно: Вальгард погиб от рук тех викингов, появление которых в устье Наровы владыка Волховца так точно предрек. Мистине хватило ума связать два конца, и он, несмотря на свою дерзость, почувствовал себя неуютно в этом доме, где во всех углах звенели отчаянные вопли осиротевших женщин.
Но его растерянный вид ничьего внимания не привлек, и он уже справился с собой к тому времени, когда Торлейв вспомнил о приезжих.
– Что вам нужно? – устало спросил тот, остановившись посреди двора. – Вы хотите идти через брод? Пошлите человека в Люботину, это напротив. Там помогут. Кет вас проводит к старейшине.
– Нет, мне не нужно через брод. Я приехал сюда с намерением повидать Вальгарда ярла, но… вижу, что опоздал.
Думал же Мистина при этом совсем другое: он подоспел как нельзя вовремя!
– В Валгалле повидаешься. Какое у тебя было дело к моему брату?
– Не такое, о каком можно говорить во дворе. – Мистина огляделся. – Пока ты занят, я могу подождать. Если не возражаешь, мы поставим стан на берегу и не обременим вас в эти печальные дни.
– Пойдем. – Торлейв кивнул в сторону своего дома.
Он надеялся поскорее уладить дело и избавиться от гостей – не позднее поминального пира.
В избе было пусто: Ута и Кресава ушли, но тесто для поминальных пирогов уже было поставлено, а «печальные» рушники вынуты из ларя и лежали высокой стопой на крышке, ожидая, пока их развесят по стенам. Торлейв сел у пустого стола и кивком предложил Мистине место напротив. Он видел, что гость его человек богатый – один только настоящий рейнский меч с тонкими узорами из медной проволоки в рукояти чего стоит! – и, видимо, высокого рода. Но не торговец. Так что ж его сюда принесло, да еще так не вовремя?
– Кто ты такой?
– Едва ли ты слышал обо мне, но о моем отце слышать мог. Его зовут Свенгельд, он – человек Ульва конунга и воспитатель его сына Ингвара. Мы выросли с Ингваром вместе. Мое имя – Мистина.
– А! – только и сказал Торлейв, пытаясь сообразить, чего от них нужно этим людям в такое неудачное время.
– И я приехал сюда по поручению твоего родича – киевского князя Олега Моровлянина.
– Вот как? – Торлейв поднял брови и на миг стал похож на Вальгарда.
– У меня есть доказательство того, чьи речи я тебе привез.
Мистина сунул руку за пазуху, извлек холщовый мешочек неприметного вида, развязал тесемки и выложил на стол некую цепь.
Торлейв опустил взгляд: на выскобленных досках стола блестели жемчужины, золотые застежки, похожие на узорные монетки, голубовато-зеленые полупрозрачные камни…
Насколько ему было известно, эта вещь сейчас должна была находиться в Волховце у Ульва.
– Киевский князь Олег, ваш родич, весьма сожалеет о том недоразумении, которое случилось несколько лет назад и из-за которого было разорвано обручение брата его жены, Ингвара сына Ульва, и дочери твоего брата Вальгарда, – продолжал Мистина. – По причине этого разрыва сам он, князь Олег, не смог выполнить свое обещание и оказался вынужден нарушить уговор, который был заключен между его дедом Оддом Хельги и Ульвом конунгом. И вот уже восемь лет уговор остается нарушенным, что не служит к чести Олега конунга, вашего родича.
– При чем здесь я? – Торлейв устало посмотрел на гостя, с трудом припоминая все эти тонкости в чужих отношениях. – Пусть наш родич Олег не перекладывает с больной головы на здоровую, как кривичи говорят. Когда он восемь лет назад уезжал из Волховца, его жена уже была беременна. И он об этом знал. Нам рассказал об этом князь зоричей Дивислав: Олег с женой и дружиной останавливались у него по пути в Киев. У Олега не было никакой нужды обещать Ульву мою племянницу, когда он мог пообещать своего сына. Как и было задумано. Ведь у Одда и Ульва был когда-то уговор об обмене наследниками, а не невестами. Олег уже семь лет как может сам выполнить условия договора, и нет оснований перекладывать эту обязанность на нас с братом.
– Ты прав! – Мистина склонил голову. – Но Олег, и особенно его жена Мальфрид, очень просят вас! – он голосом подчеркнул эти слова. – Их единственный сын слаб здоровьем. Княгиня уверена, что, если его перевезут на Волхов, он недолго сумеет там прожить и умрет. Но твоя племянница одарена отменным здоровьем, – Он мельком вспомнил стройную, румяную и полную сил русалку у реки, – и всю жизнь прожила здесь, на севере. Переезд в Волховец ей ничем дурным не грозит. А поскольку Ульв конунг уже стар и силы его тают, можно думать, что в скором времени она станет королевой. Возможно, ты не знаешь, что Ингвар конунг три года пробыл в походе, подчинил себе земли уличей и тиверцев и вернулся с огромной добычей и славой. Я охотно расскажу тебе об этом деле подробно, ведь я был при нем все время. Сейчас же скажу одно: к твоей племяннице сватается уже не мальчик, а зрелый, удачливый, прославленный и богатый мужчина королевского рода.
– Это очень приятно, – невозмутимо и даже рассеянно ответил Торлейв.
И в эти мгновения на него накатил первый осознанный и мучительный по силе приступ тоски по брату.
Именно сейчас он осознал, что Вальгард мертв – и это навсегда.
Именно к Вальгарду приехал этот самоуверенный молодой верзила с учтивой речью и наглыми глазами, именно Вальгард должен был его слушать и рассуждать о том, что касается судьбы его родной дочери!
Но Вальгарда больше нет, и нельзя с ним посоветоваться. Ждать бесполезно, он не вернется, и решать придется без него, как это ни дико…
Где-то во дворе открылась дверь, на миг стал слышен женский голос, горестно выводящий: «Уж кто теперь нас будет доращивать? Уж кто теперь нас будет устраивать?»
– Но моя племянница давно обручена с другим. – Торлейв потряс головой, пытаясь сосредоточиться. Дверь закрыли, причитающий голос и детский плач умолкли. – И ее свадьба назначена на эту осень.
– На ее обручение с другим… – Мистина бросил на него выразительный взгляд исподлобья, будто предлагая некий выход, – давал согласие ее отец…
– А теперь у нее нет отца, – Торлейв вздохнул, – и ее судьбу будут решать родичи более близкие, чем я: ее мать и дядя по матери, князь Воислав. И что-то не думается мне, что они пожелают разорвать ее обручение с Дивиславом, чтобы отдать прежнему жениху.
– Но будет очень и очень уместно выдать девушку за того, кто отомстит за ее отца. Как ты думаешь, сделает это Дивислав?
Мистина вдруг повернул голову.
У двери, прижавшись к косяку, стояла Эльга и внимательно слушала. Вся одежда на ней была вывернута наизнанку в знак скорби, и эти швы наружу придавали ей диковатый вид: будто и она тоже вырвана из повседневности Яви и идет меж живых какой-то своей особой тропой. Нос ее покраснел, веки распухли. Но даже сейчас красота ее поразила Мистину, как вспышка света во тьме.
Торлейв тоже обернулся.
– А кто сможет отомстить за моего отца? – спросила Эльга, глядя на Мистину. – Кто ты такой?
Гость вскочил.
– Я – близкий человек Ингвара сына Ульва. И могу пообещать, что он возьмет на себя месть за Вальгарда, если вы согласитесь возобновить обручение с ним.
Эльга сделала шаг в глубину избы и заметила ожерелье на столе.
– Вот. – Мистина торопливо взял его и протянул ей на ладонях. – Он прислал тебе это. Оно снова будет твоим.
Эльга смотрела на ожерелье, не прикасаясь к нему.
А Мистина наконец смог ее разглядеть.
Несомненно, эта девушка уже созрела для брака: ей было лет пятнадцать, а может, и все шестнадцать. Выше среднего женского роста, стройная, легкая, но крепкая, с толстой русой косой ниже пояса. Черты лица у нее были немного островаты, а веки покраснели от слез, но все в ней дышало жизнью.
Он еще помнил это лицо у реки – полное задора и лукавства.
Белыми зубами она слегка прикусила пухлые губы цвета спелой малины, и Мистина поспешно отвел глаза, стараясь, чтобы лицо его не отразило пришедших мыслей. Такая девушка – сама по себе драгоценность, сияющая в этой полутемной избе, как греческое самоцветное ожерелье среди глиняных горшков и мисок!
И тут Мистина вдруг понял, почему при виде ее лица его поначалу взяла оторопь.
– Послушай, – обратился он к Торлейву, не в силах отвести от нее глаз, – ведь эта девушка похожа…
– Она похожа на своего отца. Но ты ведь его не знал?
Мистина лишь покачал головой.
Вальгарда он не знал.
Зато он знал когда-то другого человека из этой же семьи, и при взгляде на девушку тот, давно умерший, вдруг так и встал перед глазами, будто выглянул из страны мертвых. Много ли сходства можно было отыскать между юной невестой и седым стариком? Мистина не сумел бы даже сказать, в чем это сходство выражалось.
Может быть, в глазах.
Глаза у Одда Хельги были того же цвета, но и в выражении их, когда Эльга заговорила о мести, обозначилось нечто общее.
– Но как Ингвар собирается отомстить? – спросил Торлейв.
– Ульв конунг в родстве с Хаконом ярлом из Ладоги. А у того есть дружина и морские корабли. Ингвар возьмет корабли и еще людей, выйдет в море и накроет этих викингов в устье Наровы, загонит в реку, чтобы они не смогли уйти. Ты или твои люди будут ждать их там, чтобы не пустить дальше. И мы раздавим их, как мошку между ладонями. Сомневаюсь, что Дивислав сумеет предложить что-то подобное.
– Но… – Эльга подняла на него глаза.
Необходимость мести была ей совершенно ясна.
Это была, пожалуй, самая четкая мысль из тех, что сейчас находили дорогу в ее голову.
Но за этот день на нее обрушилось столько, что она едва ощущала почву под ногами. Даже смерть отца кое-как дошла лишь до сознания – но не до сердца. В нем все еще тлело ощущение, что он вернется, как возвращался всегда – несмотря на то что его безжизненное, обмытое и убранное к погребению тело лежало в бане.
Она пыталась вспомнить, по какой причине обручение с Ингваром было расторгнуто, но на ум приходили только какие-то дурацкие разговоры про собачьи кости.
Боги, какое ей дело до старых собачьих костей!
– И поверь мне: месть и это украшение – лишь малая часть того, что Ингвар конунг сможет тебе предложить, – пылко заверил гость. – Он унаследует Волховец, но это – безделица по сравнению с тем, что он уже добыл сам: земли, серебро, челядь, ткани, коней! Он уже сейчас будет жить не хуже любого князя, а видела бы ты, как уважают его в Киеве после похода на уличей! Вся его дружина привезла добычу, которая сделала нас богатыми, и еще вдесятеро больше людей теперь хочет быть с Ингваром и ходить с ним в новые походы. Даже эта драгоценность – мелочь, лишь знак того, что все эти годы Ингвар конунг не думал ни о какой другой невесте и верил, что когда-нибудь все же получит тебя в жены.
– Если все это так… – Эльга посмотрела на Торлейва, потом снова на Мистину. – Я выйду за того, кто отомстит за моего отца. Когда мы заключали обручение, он был жив. Теперь… это мое условие.
– Ты права, пожалуй, – вновь вздохнул Торлейв. – Я готов поддержать тебя. Все, что говорит наш гость, звучит разумно. Но видишь ли, я ведь тебе не отец. Теперь твой ближайший родич – князь Воислав, как брат твоей матери. И если ты, Мистина, сумеешь уговорить его, то сам красноречивый Браги тебе в подметки не годится.
В дни жертвоприношений загорались костры на дне рва вокруг плесковского святилища. В середине площадки там стоял большой каменный Перун, а по сторонам – четыре бога поменьше ростом: Дажьбог, Сварог, Лада и Макошь. Святилище называлось княжеским, и сам князь приносил в нем жертвы от имени всего племени плесковских кривичей – на Коляду, на Ладин день, на Купалу, на Зажинки и Дожинки. Его знали все, и на велик-дни сюда сходилось все население округи – от старого до малого.
На празднествах княгиня надевала на капы нарядные «божьи сорочки», в теплое время – цветочные венки, а князь Воислав трижды поднимал к лику Перуна чашу с зерном или медом, как до него это делал князь Судогость, а до Судогостя – деды и прадеды во многих поколениях, до самого Судислава, старейшины рода, который первым обосновался на мысу у слияния Плескавы и Великой.
Но этим ранним утром князь Воислав в одиночестве пробирался через лес – в простой серой свите, в надвинутой на лоб валяной шапке, ничем не отличимый от любого мужика. Он шел тайной тропой, которую, кроме него, мало кто знал. По этой тропе в поминальные дни приходили предки, воплощенные в князе мертвых.
И именно ради встречи с Навью князь живых сегодня покинул свой двор.
Идти пришлось через болото, находя путь по тайным приметам.
Князь хорошо знал их, однако ж намочил ноги почти до колен. Но вот наконец земля вновь стала сухой и твердой. Облепленный паутиной и усыпанный мелким лесным сором, Воислав перебрел ручей и очутился в сумрачном ельнике.
Здесь земля была ровная, усыпанная сухой рыжей хвоей; идти было легко, но он стал ступать медленней и осторожней.
Он впервые попал сюда семилетним мальчиком, и до сих пор в душе каждый раз просыпался пережитый тогда страх – жуткое чувство близости к Нави.
Однако без опыта этого чувства он не смог бы быть истинным князем, не умел бы говорить с богами и предками.
И вот впереди показались бревна тына.
Воислав остановился, собираясь с духом.
На каждом бревне висел коровий или лошадиный череп – останки прежних жертв, они обозначали границу между Явью и Навью.
Старики говорят, что в прежние времена рубеж этот сторожили человечьи головы, но этого даже дед Воислава своими глазами не видел.
Но кое-что от тех дремучих времен осталось: под воротами лежала старая, выбеленная временем бедренная кость.
Воислав взял ее и постучал ею в створку. Иным образом ему прикасаться к воротам было нельзя.
За тыном скрипнула дверь, и Воислава пробрала дрожь. Казалось, это вскрикнул от радости в предвкушении добычи какой-то голодный навь.
– Кто там такой? – раздался изнутри недовольный глухой голос.
– Избушка, повернись к Нави задом, ко мне передом! – попросил Воислав.
Створка ворот в частоколе открылась – правая.
Через эту створку заходили внутрь, а наружу выходили через другую.
В воротах стояла Бура-баба: старуха в изорванной одежде, в кожухе из медвежьей шкуры шерстью наружу. Лицо ее закрывала берестяная личина с прорезями для глаз, а вокруг них были нарисованы углем огромные круглые глазищи, будто у исполинской птицы. Вместо носа к берестине был приделан длинный клюв. В руках старуха держала горшочек с овсяным киселем и грубо сделанную ложку.
– Уж сколько я человеческого духа не чуяла, а ныне сам пришел! – проскрипела старуха-птица. – Заходи, коли смел…
И протянула ему киселя на ложке.
Воислав съел, не прикасаясь руками.
Каждый раз он думал при этом, что, должно быть, эта ложка тоже вырезана из человечьей кости, но за многие годы так и не решился спросить – правда ли?
Точно такой же Бура-баба была, когда он пришел сюда семилетним.
Лет так уж тридцать назад.
Она уже тогда была старой – Бура-баба не из тех, кому дарована вечная молодость. Как всякий смертный, она с каждым годом становится старше. Но смертные умирают, а она продолжает свою бессрочную жизнь – все дальше и дальше. И с каждым поколением, сменявшимся у нее на глазах, все увеличивался разрыв между нею – праматерью, и ими – пращеруками.
И чем больше их выходило из тьмы у нее на глазах, а потом уходило назад во тьму, тем крепче и сильнее она становилась.
Бура-баба посторонилась и пропустила гостя внутрь.
За тыном находилась избушка с конской головой на коньке крыши.
Каждый шаг Воислав делал с осторожностью: здесь была та же хвоя, что и снаружи, немного мелкой травы, и все же это была совсем другая земля – пограничье между Явью и Навью, белым светом и Закрадьем. Ступать по ней было страшно: казалось, в любой миг нога может уйти вниз, как в болоте.
Провалишься и очутишься… где-то, под незнакомым серым небом…
Старуха первой вошла в избушку.
Воислав полез за ней, согнувшись почти вдвое.
Низкий вход здесь был еще ниже, поскольку изба заметно вросла в землю.
Бура-баба села у стола, ему кивнула на лавку возле двери. Сбросив принесенный мешок с разными припасами, князь тоже сел. Он старался не глядеть по сторонам и все же невольно озирался искоса. Сам не знал, чего ожидает здесь увидеть, но понимал, что живым лучше не любопытствовать.
– Чего пришел? – спросила Бура-баба.
– За советом пришел… матушка.
– Какого же совета тебе надобно?
Воислав глянул на берестяную клювастую личину. Он гнал от себя мысль, что это существо – не то живое, не то мертвец, не то женщина, не то птица – уже несколько лет обитает в теле, которое когда-то принадлежало его родной матери.
Старая княгиня Годонега ушла из мира живых и сделалась стражем Нави.
Теперь она – не мать ему и прежнего имени больше не носит.
Теперь она – праматерь всех плесковских кривичей.
И дрожь пробирала от ощущения, что напротив него сидит та, что в свое время дала жизнь всем кривичам, сколько их есть, за все века, что известно имя племени.
Войдя сюда, он нырнул под складку бытия – туда, где исток жизни рода и племени существует вне времени.
– Беда у нас приключилась, – начал Воислав. – С прошлой зимы лиходеи на Нарове торговых гостей грабили, и пошел воевода мой Велегор дорогу расчистить. Да голову там и сложил, привезли его зарубленного. Остались у него дочери-девки да сынки-отроки. А старшую дочь еще при нем сговорили за Дивислава, князя зоричей. Теперь опять приехал человек от прежнего ее жениха, варяжского сына из Волховца. Сызнова присватывается да обещает за воеводу отомстить, коли отдадут ему невесту. Снизку привез греческих измарагдов да жемчужного зерна. Сулит лиходеев тех избыть. Посоветуй, что делать мне? Кому невесту отдавать? За воеводу мстить надо, ведь за ним сестра моя была, он нам не чужой. Дети его осиротевшие – мои сестричи. И дорогу от лиходеев чистить надо, но и Дивислава обижать не хочется. Слово ему дали…
Бура-баба слушала, помешивая ложкой в горшочке с киселем. Куда она смотрела, под личиной было не разглядеть.
Потом заговорила:
– Девки судьбу узнаю, когда ее увижу. Что ей там на роду напрядено – нить Макошина покажет. А тебе одно скажу: с варягами водиться – добра не добиться. Не отдавай внучку корня Судиславова в чужие люди, отдавай за нашего жениха, кривичского. Так оно вернее будет.
– Стало быть, варягам не отдадим, – почти с облегчением сказал Воислав, получив решение, которого не мог принять сам. – Девку-то что… прислать к тебе? Глянь ее судьбу. Что ей там… напрядено.
– Гляну. – Бура-баба кивнула. – Напряла ей Доля на веретенце непрямое, много напутала, да надо же и распутать когда-нибудь…
И вот уже мы справляли поминальный пир по стрыю Вальгарду – как несколько лет назад по князю Судогостю, а еще раньше – по стрыю Одду Хельги. Но в этот раз пироги и пиво подавали не в гриде, а на жальнике, где среди старых могил был устроен посмертный дом для нашего родича. Вырыли просторную яму, выложили пол толстыми досками, а стены – горбылем, посередине положили тело, одетое в лучшие цветные наряды, справа от него – меч и топор, слева – щит, в ногах поставили кувшины с медом и пивом, ведро с головой и ногами жертвенного барана. Остальную часть барана сварили в котле без соли и приправ, каждому гостю дали по ложке отвара и по кусочку мяса. Ели и пили, сидя на земле вокруг могилы, чтобы покойный напоследок разделил еду и питье с живыми; родичи рассказывали о его жизни, хирдманы стучали мечами о щиты в поединках и схватывались в рукопашную – вождь их вот-вот примет участие в этих же игрищах в Валгалле, перед лицом Отца Побед.
На погребение заявилась вся плесковская родня, старшие родичи моей матери из Люботино, Сигбьерн ярл с женой. Среди гостей сидел и тот парень из Киева – Мистина сын Свенгельда. Вел он себя тихо, учтиво, подавал голос, только если к нему обращались, и вообще имел такой вид, будто попал сюда случайно и сам этим удивлен.
Мой отец не хотел до завершения всех поминальных обрядов – «пока пироги не съели» – говорить о чем-то другом, но уже все мы знали, что «варяжский парень» приехал с предложением возобновить обручение Эльги с Ингваром сыном Ульва.
Поскольку стрый Вальгард был убит, а убийство требовало мести, это предложение было не так уж нелепо, как могло показаться.
Через пару дней после пира отец уехал в Плесков – говорить с князем. Вернувшись, он сказал только, что Воислав ответа пока не дал. Прошло еще дня три или четыре, и вот однажды князь удивил нас, снова заявившись в гости.
– Вот что, девки! – сказал он нам, когда мы домыли всю посуду после обеда и развесили горшки сушиться на кольях тына. – Пора вам в лес идти, судьбу свою пытать.
Мы сидели перед ним: Домаша, моя мать, мы с Эльгой и сестрами, все одетые в «горевые сряды» из выбеленного льна, с тонкой строчкой «дедов», вышитых на сорочке черной нитью и вытканной на пояске.
Эльге и ее матери предстояло ходить в «горевом» целый год.
Все мы столько причитали в эти дни, что лишились голоса. На душе было пусто: горе выплеснулось, и оставалось только ждать, пока будущее придет на освобожденное место. Как вода в досуха вычерпанном колодце: сначала одна муть, а потом глядишь, и опять блестит что-то светлое, живое…
– Куда? – прохрипела стрыиня Домаша, подняв глаза на брата. – К…
– Туда, где ведают! – многозначительно ответил Воислав. – Да ты не бойся, я сам их провожу.
Домаша взглянула на деверя.
Мой отец остался старшим в Варягине и единственным взрослым мужчиной в семье. Чтобы утешиться, мать и Домаша уже прикидывали шепотом, не женить ли Аську, но пока было не время.
К тому времени мы все уже знали, с чем приехал Мистина сын Свенгельда.
Но мысли о возобновлении прежнего обручения Домаша воспротивилась.
– Да что же вы такое придумали? – шепотом воскликнула она и всплеснула руками. – С князем Дивиславом все условлено! Чару выпили, по рукам ударили! Сколько лет прошло, весь свет белый знает!
– С ним пил Вальгард. Если бы он просто умер, мы не имели бы права нарушать его волю. Но он убит. И это все меняет. Теперь я просто не имею права выдавать девушку, которая принесет мужу в приданое долг мести. Мы должны избавиться от этого долга, а потом уж думать о свадьбах. И только тот, кто поможет восстановить честь нашего рода и вернуть удачу, сможет получить девушку и не опозорить при этом себя самого.
– Все приданое приготовлено! – Домаша была так потрясена, что едва слушала его. – На рушниках свадебных на жениховой стороне Дивиславово дерево вышито! Я уж думаю, хоть мне теперь, вдове горькой, одно будет утешение: что вторая дочка у меня за князем, живет в чести да в радости. Она внучка князя и женой князя будет – и ей, и роду нашему чести прибавится. А вы опять вон что придумали!
Она покосилась на Мистину, которого мой отец тоже позвал. Тот скромно сидел у дверей и молчал, но по его веселым глазам было видно, что сказать он мог бы очень многое.
– Но ты ведь хочешь, чтобы твой муж был отомщен? – спросил Домашу мой отец. – Мне вот некуда деваться, он ведь был моим родным старшим братом. Я не могу быть спокоен, пока это не произойдет, иначе мои собственные сыновья будут вправе плюнуть мне в глаза. Мне придется, хочу я того или нет, собрать дружину и снова пойти на Нарову, как только князь меня отпустит. Может быть, я не вернусь, но лучше умереть, чем жить обесчещенным…
