Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]

Было совершенно немыслимо, чтобы Константин сам совершил то, за что осуждал тестя. К тому же брак Святослава с Зоей или Феодорой был бы многих отношениях намного более неподобающим, чем предыдущий: Петр все-таки был христианином и тоже носил звание василевса, а Мария-Ирина не родилась в Порфире.

Таким образом, фактически брак Святослава с царевной был невозможен. Но могла ли Ольга такой проект вынашивать? Основана ли легенда о сватовстве императора только на общих законах фольклора, или у нее могло быть реальное основание, пусть и не в том раскладе, который вошел в окончательную версию?

Нам неизвестно, в какой мере отношения Большого Дворца к этим вопросам знала и понимала Ольга. У В. Бахревского даже десятилетний Лют, сын Свенельда, сидя у себя на киевском дворе, бойко читает по-гречески «Об управлении империей», что твоего «Гарри Поттера» – за уши не оттащить. В действительности едва ли этот труд через несколько лет после своего создания мог числиться в международных бестселлерах и иметь широкую известность на Руси: он предназначался сугубо для внутрисемейного употребления. С одной стороны, едва ли Ольга могла сама не понимать расстояние между своим сыном, языческим «архонтом», и багрянородной царевной. А с другой, брак Петра и Марии Христофоровны все же мог служить соблазнительным прецедентом. В воодушевлении после своего крещения, польщенная оказанной честью, могла ли Ольга рискнуть и завести такой разговор – а вдруг получится? Спрос не грех…

Допустим, когда Ольгу провели в китон императрицы, чтобы она поговорила обо всем, о чем желала, состоялся бы такой разговор.

Ольга:

– Вот, я крестилась, теперь мы не хуже вас, так может, сговоримся – у вас товар, у нас купец…

Константин (переглянувшись с женой и разводя руками):

– Желали бы мы иметь с вами совершенную любовь, но, видишь ли, дорогая дщерь, согласно уложениям отца моего, Льва Мудрого, и деда, Василия Македонянина, между лицами, состоящими в духовном родстве, запрещены браки до третьей степени включительно. А значит, раз уж ныне я твой духовный отец, то твой сын и мои дочери так же не могут вступать в брак между собой, как и состоящие в кровном родстве…

Ольга (в сторону):

– А раньше не могли сказать? Провели меня хитрые греки…

В данном случае Константин сослался бы на сборник законов («василикий») как церковных, так и светских, в 60-ти книгах оформленный во время правления его отца и деда. Он действительно воспрещал вступление в брак лицам, состоящим в духовном родстве до третьей степени: крестный отец не может жениться на крестнице, ни на ее матери, ни на ее дочери, и сын его тоже не может вступать в брак с этими лицами. Сто лет спустя определение Константинопольского Синода распространило запрет браков между лицами, состоящими в духовном родстве, до седьмой степени, полностью приравняв в этом смысле духовное родство к кровному. До того, со времен Юстиниана, запрещался брак только непосредственно между крестным и крестницей (как Константин и Ольга); позже, в конце VII века, запрет был распространен на крестного и родителей крестника (случай Никифора Фоки и Феофано). Но ко временам Ольги правила ужесточились еще, и теперь ее сын считался «духовным братом» дочерей Константина. И то, что он оставался некрещеным, никак не помогало делу…

Таким образом, наша лакуна заполняется. Предположим, что правы все ученые, считавшие, что Ольга имела намерение высватать для сына Константинову дочь. В таком случае становится совершенно очевидно происхождение нашей легенды «переклюкала меня еси» – она отражает ситуацию почти буквально, лишь с одним расхождением. После крещения, думая, что оно делает обе семьи равными, Ольга сделала брачное предложение насчет царевен, но ей объяснили, что именно вследствие ее крещения такой брак стал невозможен. Он в любом случае был бы невозможен, даже окажись ее крестным кто-то другой, но ссылка на церковный запрет сделала бы отказ гораздо мягче, чем если бы Константин стал надменно цедить «твой сын – язычник» или даже ссылаться на запрет святого Константина на браки с «неверными северными народами». Едва ли Константин Багрянородный стремился открыто оскорбить и унизить собственную крестницу, к тому же – важного внешнеполитического партнера. Ссылка на духовное родство помогла бы ему тактично выйти из сложного положения, и притом он ничуть не покривил бы душой. То, что в сватовстве было отказано (если оно вообще имело место) – это факт, но пресловутая надменность императора (что тоже, кстати, факт) – не главная причина отказа. А главная – новоиспеченное духовное родство между двумя семьями. Точно как в летописной легенде…

Зато для Ольги это, конечно, было неприятным поворотом: открыв одни пути, крещение закрыло перед ней другие. Если она действительно ехала в Царьград, имея две цели: креститься самой и сосватать царевну за сына, – то после достижения первой цели оказалось, что именно это исключает достижение второй. И вот этого, по моим наблюдениям, не учитывали прежние исследователи темы: став «дщерью» Константина в церковном смысле, Ольга исключила возможность для своего сына стать его зятем. И Константину не нужно было выдвигать, как сказано у Литаврина, при крещении Ольги требование крестить Святослава: от его сватовства Константин был спасен самим фактом крещения Ольги. После этого крещения Святослав уже не мог считаться «возможным женихом дочери императора», и сам-то Константин, уж наверное, это знал заранее.

Но Ольге тоже надо было как-то выйти из положения, сохранить лицо: уж конечно, в Киеве о ее намерении знали, династический брак – это большая политика. И где-то в ее ближнем окружении эту историю вывернули наизнанку, сделав мудрой ее, а незадачливым сватом – императора. Легенда, конечно, годилась только для «внутреннего употребления», для Руси, где сведущих в византийском церковном праве было мало. И именно поэтому яркий сюжетный поворот «отказ от нежеланного брака под предлогом вновь возникшего духовного родства» кто-то должен был нашей легенде подсказать со стороны. «Проглотив» неудачу Ольги, Миф ее переработал и выдал уже в приемлемом виде, заставив служить ее прославлению.

Так что старая идея о сватовстве за царевну получает вполне убедительное подтверждение из того же самого источника, из которого родилась: о сватовстве царя и «хитрости» Ольги. Но на новом уровне: на самом деле хитрым-то оказался кое-кто другой… Легенда, которую я поначалу считала чистой выдумкой, может оказаться не просто следом имевшего место сватовства – о чем думали давно, – но почти протокольной записью разговора, состоявшегося между Ольгой и Константином! Только реплики легенда поменяла местами… Во всяком случае, если бы Ольга завела разговор о сватовстве, то он прошел бы именно так.

Для принятия этой версии остается одна сложность. Даже чтобы сделать Константину такое предложение, Ольга должна была пообещать, что Святослав тоже примет крещение: сватать порфирогениту за язычника было бы все равно что за животное. А летописная легенда решительно отрицает саму возможность, чтобы Святослав последовал за матерью к купели. Может быть, в то время у нее еще оставались надежды его уговорить?

Аще ты тако же постоиши у мене в Почайне…

Возможно, Ольга пробыла в Царьграде гораздо дольше, чем кажется, а именно, почти год. Все лето она потратила на ожидание приема; вполне вероятно, что какие-то предварительные переговоры с царскими людьми она в это время вела. Прощальный прием состоялся 18 октября, но уехала ли она после этого домой? Сомнительно, и помешать ей могли уже не люди, а погода. В октябре и ноябре в Босфоре наблюдается наибольшее число туманов, закрывающих выход из пролива, ветер несет дождь, снег и град. По пути от Босфора к устью Днепра лодьям пришлось бы одолевать встречное течение, что затруднило бы их продвижение. И даже если бы зимние шторма их не сгубили, до Днепра они добрались бы, когда тот уже начал бы замерзать – а путь по реке от устья Днепра до Киева составляет 950 км. По тем временам никак не меньше месяца пути, в тяжелых условиях ближе к двум. Отплывать из Царьграда на Русь в конце октября было бы уже в прямом смысле опасно для жизни. Но даже решись Ольга оставить лодьи и купить лошадей для всей своей огромной дружины, сухопутный путь через Болгарию и приднепровские степи зимой ей тоже приятной поездки не сулил. Я не исключаю, что она осталась там зимовать и уехала только следующей весной, когда возобновилась навигация. Как пишет А. В. Назаренко[77]77
  Древняя Русь на международных путях, стр. 297


[Закрыть], «если верна интерпретация фресок лестничной башни киевского Софийского собора С. А. Высоцким, который связывает их сюжеты с пребыванием Ольги в византийской столице, то изображение на них новогодних празднеств «брумалий»… свидетельствовало бы в пользу предположения о зимовке княгини в Константинополе».

Поскольку в Киеве, вероятно, имелись не только вполне взрослый князь, но и княгиня, Ольга могла себе позволить длительную отлучку.

Летописная легенда выставляет крещение княгини главной и по сути единственной целью поездки. Иоанн Скилица подтверждает это: княгиня прибыла в Константинополь, крестилась, была почтена за свою преданность истинной вере и отбыла восвояси. Думаю, для средневекового человека это и впрямь была достаточно весомая причина, чтобы не искать других. Но все исследователи сходятся на том, что у поездки были и другие причины, что княгиня желала вести переговоры по каким-то вопросам политического, экономического и военного сотрудничества. Надо думать, без этого и правда не обошлось. Но круг этих вопросов определяется в самых общих чертах. Пишут, что Ольга была недовольна Игоревым договором и хотела его изменить (либо подтвердить). Это не кажется обоснованным: во-первых, Игорев договор был не так уж плох, во-вторых, еще не прошли даже те тридцать лет, пока продолжалось его «официальное» действие, да и какие у нее были основания для его пересмотра? Из подписавших его умерли Роман Старший и Игорь, но Константин, Ольга и Святослав были живы и договор сохранял законную силу.

Мне представляется, что главных направлений в переговорах было три. Первое упомянуто в том известии, что по возвращении домой Ольга принимала ответное посольство греков:

Присла к ней цесарь грѣцкый, глаголя, яко «Много дарихъ тя. Ты же глагола ми, яко «аще възвращюся в Русь, многы дары послю ти: челядь, и воскъ и скору, и воя многы в помощь».

Это ожидание «воя многы в помощь» может действительно указывать на предмет переговоров. Для Византии, постоянно и тяжело воюющей с арабами на суше и на море, Русь была не объектом посягательств, а источником возможной поддержки. Об этом немало говорилось в Игоревом договоре: он обязался, во-первых, защищать византийские владения в Крыму, а во-вторых, поставлять Византии военную помощь в нужном ей объеме. И действительно, во второй половине Х века есть свидетельства о том, что русские воины не раз принимали участие в борьбе с арабами. В частности, при отвоевании острова Крит, предпринятого в 961 году, в войске Никифора Фоки упоминаются «русские конники». Возможно, именно этого Константин и добивался от Ольги. Но чего добивалась от него она?

Второе возможное направление лежит в сфере будущих притязаний Святослава и его завоевательской политики. Такие предприятия, как его поход на Хазарский каганат (начатый с отъема хазарских данников-славян) не делаются наобум. Прежде чем посягать на величие одной сверхдержавы, нужно было уладить этот вопрос с другой сверхдержавой. А Византия, хоть и находилась с Хазарией в состоянии многолетнего соперничества (на тот момент у них были и территориальные претензии), все же не могла хотеть ее разгрома. Вся византийская внешняя политика веками была направлена не на уничтожение врага, на чье место придет другой, еще хуже, а на его сдерживание и при случае – использование в своих интересах. Полностью восстанавливать этот вопрос я не возьмусь, но вероятно, что завоевания Святослава 960-х годов подготавливались уже сейчас его матерью, дипломатическим путем. Проект брака, который мы уже рассмотрели, мог быть нужен именно ради этих намерений. Нельзя точно сказать, как шло обсуждение хазарского вопроса, но, скорее всего, пока не очень удачно.

И третий неизбежный предмет переговоров должен был касаться церковного строительства на Руси. Подразумевалось, что Ольга, крестившись сама, имеет намерение привести к Христовой вере и всю Русь, ее к этому побуждал даже новообретенный долг христианки. Если бы ее крещение было сугубо частным делом, то незачем было ради этого предпринимать эпохальное путешествие в Царьград и искать духовного родства с самим императором. Но она никак не могла продвигать христианство без активной помощи христианской державы, обладательницы автокефальной церкви. И вот, видимо, эту помощь она пыталась выторговать в обмен на своих «воев в помощь». Насколько у нее это получилось, ясно намекает та же летописная статья:

Отвѣщавши же, Олга рече къ послом: «Аще ты, рци, тако же постоиши у мене в Почайнѣ, якоже азъ в Суду, то тогда ти вдамъ». И отпусти слы, си рекши.

Это «если постоишь у меня в Почайне» породило множество толкований. Мы уже много раз показывали на примерах, как наивно было бы понимать летописные сказания в прямом смысле. И в этом случае нельзя делать вывод, что-де Ольга обиделась за то, что ее заставили долго ждать. Однако резкий ответ Ольги греческому посольству и впрямь выражает ее решительное недовольство сотрудничеством. А ведь он обращен не к кому-нибудь, а к ее крестному отцу, который для крестной дочери являлся земным Христом, и невежливое обращение с ним – практически святотатство. Также отмечают, что император нарек ее «дщерью» не только в церковном смысле, но и в политическом. Чтобы так ответить – отвергая и духовное, и политическое «отцовство» Константина, – нужно было иметь очень весомые причины для недовольства. «Вы не дали мне того, чего хотела я, и я не дам вам того, чего хотите вы», – надо думать, примерно такой смысл был в ее легендарном ответе. Сам Константин ни в какой Почайне постоять не мог: он вообще, кажется, ни разу в жизни не покидал пределов своей империи. Ольга, уже будучи с ним знакомой, едва ли ждала, что он для нее сделает исключение. Вероятно, заявление «как мы у вас, так и вы у нас, иначе никак» означало несколько другое – требование равенства, и протокольного, и политического. Того равенства, на которое Ольга, по ее мнению, могла претендовать, перейдя из «варваров» в христиане, которого Константин не готов был за нею признать. С его точки зрения, Византия возглавляет все христианские народы, а они должны исполнять ее волю – то есть признать зависимость своей политики. А на признание политической зависимости Русь, перед этим веками привыкавшая заключать договоренности по итогам военного похода, пойти не могла. Имея в виду те же планы насчет Хазарии, ей требовалась свобода действий. И вышло, что звание «дщери», которым надлежало гордиться, Ольга отвергла.

На золотом блюде с дорогими камнями…

Я вижу и еще одно доказательство того, что Ольга осталась недовольна итогами визита. Деталь, но довольно показательная. Это связано с пресловутым золотым блюдом – или двумя золотыми блюдами. В описании приема Ольги Константином указано: «дано было княгине на золотом блюде с дорогими камнями 500 милиарисиев». Новгородский архиепископ Антоний, в конце XII века совершивший паломничество в Царьград, перечисляет реликвии, виденные им в алтаре Святой Софии, и в том числе: «трапеза, на нейже Христос вечерял со ученики своими в великий четверток; и пелены Христовы, и дароносивые сосуты златы, иже принесоша Христу с дары волсви; и блюдо великое злато служебное Олги Руской, когда взяла дань, ходивши ко Царюграду. Во блюде же Ольжине камень драгий. На том же камне написан Христос… У того же блюда все по верхови жемчюгом учинено».

Итак, более двухсот лет спустя после поездки Ольги в Царьград в алтаре Великой Церкви хранилось подаренное ею блюдо, причем наряду с пеленами Христа и дарами ему волхвов!

О происхождении этого блюда у писателей были разные версии. А. Антонов в романе «Княгиня Ольга» пишет: «…Ольга же сумела привезти из Киева лишь большое золотое блюдо, отделанное диамантами, которое намеревалась пожертвовать в храм Святой Софии». То есть оно было привезено ею из Киева с заранее обдуманным намерением. Насчет «диамантов» писатель погорячился: алмазы в то время добывались только в Индии и не имели в Европе широкой известности. «Каменья драгие», которыми тогда украшали самые ценные ювелирные изделия, в том числе королевские короны, были в основном из того разряда, которые сейчас зовутся полудрагоценными: жемчуг, низкокачественные изумруды, кварц, гранат, сердолик, аметист, горный хрусталь. Иногда сапфир и рубин. Причем в одном изделии могли использоваться вставки как сапфира с аметистами, так и цветного стекла. Алмаза, кажется, ни в одном из сохранившихся изделий даже византийского производства нет.

У Семена Скляренко поднесенное Ольге золотое блюдо высокой оценки не получило:

«– Вот мне еще блюдо дали, – произнесла княгиня.

Воротислав подошел, взял блюдо, взвесил его на руке, попробовал на зуб.

– Что же, – сказал он, – наши киевские кузнецы не хуже сделают, а золото это нечистое, есть в нем медь, сиречь – ржа».

При том что во время приема в Магнавре поднесение русских даров описано так:

«А купцы уже принесли на вытянутых руках и положили перед самым престолом императора, неведомо когда успевшего опуститься на помост, окованные золотом, выложенные жемчугом, украшенные эмалью и самоцветами, излучавшими огни, меч, шлем, золотой щит – изделия золотых дел мастеров из Киева и Родни».

Описания эти лежат в русле авторской концепции взаимоотношений Руси и Византии: русские люди лучше греков, и все на Руси лучше, в том числе и ювелирное производство. Я полагаю, корень этого убеждения лежит в первую очередь в области идеологии, а уже потом – в плохом знании матчасти, но матчасть, увы, этого решительно не подтверждает. Древнерусское ювелирное дело достигло расцвета пару веков спустя, впитав ювелирные техники этой самой Византии. Во времена Ольги собственное ювелирное производство восточных славян находилось на откровенно низком уровне. Изделия его, свободные от иностранных влияний – самые примитивные перстни, браслеты, височные кольца из серебра, обычно низкопробного, меди или бронзы. Самый распространенный их тип – перстнеобразный – представляет собой всего лишь кусок проволоки, согнутой в кольцо. Вставок не делалось, украшались изделия простой чеканкой. Даже техника зерни, принесенная выходцами с Дуная (куда она попала из той же Византии) в языческие времена на Руси прижилась мало, а частично и деградировала: стали делать подражания зерненым украшениями, просто отливая так называемую «ложную зернь» по оттиску изделий с настоящей зернью. Я не думаю, что нам стоит сильно сокрушаться по этому поводу. Ни один народ не сошел с неба, владея всеми искусствами, все народы так или иначе учились друг у друга: римляне – у греков, греки – у египтян. Историческая заслуга Ольги не в том, что ее страна изначально якобы была лучше Византии, а в том, что она правильно определила державную политику: учиться, учиться и еще раз учиться… К тому же и собственных месторождений драгоценных металлов на Руси тогда не было, все ее серебро было арабским, получаемым в виде монет, золото тоже завозилось с Востока и из Византии, но уже в гораздо меньшем количестве. Вспомним псковские камерные погребения: там лежат очень богатые люди, представители самого высшего слоя общества, статуса, близкого (или даже равного) княжескому, но ритуальная посуда для пира, которую они взяли с собой на тот свет – деревянное блюдо, деревянное ведерко с железной оковкой, деревянные чаши с оковкой серебром по верхнему краю. Увы, пока не более того. Даже знаменитые турьи рога в узорной серебряной оковке были изготовлены, вероятно, позже визита Ольги в Царьград и по византийским образцам.

Итак, привезти в Царьград драгоценное блюдо, сделанное в Киеве, Ольга не могла: их там не делали. Она могла купить или заказать такое блюдо уже во время пребывания в Царьграде: время «походить по лавкам» у нее было. А могла и передать в Святую Софию то самое блюдо, которое получила от Константина. Краткие описания того и другого совпадают: «золотое блюдо с дорогими камнями» – в протоколе, и «блюдо великое злато… Во блюде же камень драгий» – у архиепископа Антония. Только у него указан жемчуг, украшавший, надо понимать, верхнюю кромку блюда, но Константин мог просто не посчитать нужным сделать такое детальное описание. А возможно, жемчуг был добавлен по приказу Ольги. Тогда жест получился бы еще красивее: подарить вещь более дорогую, чем была полученная. Очень в средневековом духе. Не исключал такой возможности и видный исследователь Ф. И. Успенский: «Княгиня Ольга получила в подарок… золотое блюдо, может быть, то самое, которое видел в храме св. Софии архиепископ Антоний», – пишет он в книге «История Византийской империи»[78]78
  Македонская династия, стр. 409, Москва, АСТ, Астрель, 2011.


[Закрыть]. Эту же точку зрения разделяет и А.Н. Сахаров: «Можно с известной долей вероятности предположить, что именно преподнесенное Ольге императором драгоценное блюдо она и подарила в ризницу храма св. Софии…»[79]79
  Сахаров АН. «Дипломатия Древней Руси», Москва, 2016, стр.315.


[Закрыть].

Во всяком случае, на Руси нет следов полученного от Константина блюда. В ранних житиях есть указание на то, что Ольга получила от патриарха крест, который «и доныне стоит в алтаре Святой Софии (Киевской – Е.Д.) на левой стороне». О блюде ничего нет, хотя такой дар, конечно, имело бы смысл поднести если не чужому, то своему храму. Правда, сделать это могли бы только ее потомки.

С формальной точки зрения Ольгу было бы не в чем упрекнуть: это жест благочестия. Но подтекст у него вызывающий: не надо нам ваших подачек. Крещение Ольги было палкой о двух концах: с одной стороны, оно ввело ее, и через нее отчасти Русь, в семью христианских народов, но с другой стороны, у этой семьи имелся глава, которого теперь приходилось слушаться. После крещения Ольги, которая, разумеется, имела в виду в будущем привести к новой вере и всю Русь, у Константина в руках оказалось мощное средство духовного воздействия – церковь. Но рассмотрение всего круга связанных с этим вопросом целесообразнее вынести в особый раздел. Там мы рассмотрим еще доказательство недовольства ее визитом в Царьград и те способы, каким она надумала поправить дело.