Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 75 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– Думаешь, она сумеет? – с сомнением спросила Эльга, не сводя глаз с невестки.
– А мы у нее спросим, – предложил Мистина, но обратился к Хельги: – Я слышал, родич, что ты подумываешь взять свою жену в поход?
– Так и будет, если она не передумает, – подтвердил Хельги, по знаку Эльги подводя Пестрянку к скамье и усаживая. – Видишь ли, я еще там, в Варягино, однажды пообещал ей, что возьму ее с собой за теплые моря, если она пожелает. Эту достойную женщину в прошлом обманывали без всякой ее вины, и я постараюсь, чтобы больше этого не случилось. К тому же неизвестно, сколько продлится наш поход, а я не хочу, чтобы она хотя бы один день опасалась, будто ее покинули опять.
Асмунд отвел глаза. Все устроилось так, как ему и хотелось, никто не остался обижен. Даже Торлейв смирился, что в его семье происходит такое: невестка разводится с сыном и выходит за племянника. Зло смягчалось тем, что все случилось в кругу одной семьи и не выносилось на всеобщее обозрение, но тем не менее всем еще было неловко. Перед тем как, по обычаю, объявить о разводе «перед постелью», Пестрянке и Асмунду пришлось вдвоем присесть на скамью – в Киеве не было лежанки, которую они когда-либо делили. И при этом оба чувствовали себя куда глупее, чем в давнюю брачную ночь. Особенно потому, что обряд их разделения совершался на глазах у всей киевской родни, где кое-кто с трудом сдерживал ухмылку.
– Ты намерен взять ее с собой, со своей малой дружиной в Самкрай, когда поедешь туда с жидинами? – спросил теперь Мистина.
– Нет, это слишком опасно для женщины. Она останется с большим войском. Думаю, мой брат, – Хельги дружелюбно улыбнулся Асмунду, – позаботится, чтобы с ней ничего не случилось.
– Ты ведь, помнится, однажды сказал, что это смелая женщина?
– Еще бы нет! Не всякая решается поехать на другой край света.
– Поехать на другой край свет иной раз бывает мало, – заметила Эльга.
Все это время она пристально смотрела на Пестрянку, будто примеряя ей что-то в мыслях.
– Княгиня, что ты хочешь от меня? – Пестрянке надоел этот загадочный разговор, ведшийся так, будто ее здесь нет.
– Я хочу… Мы подумали… – Эльга оглянулась на Мистину в поисках поддержки, но подняла руку, призывая его помолчать. – Хельги, ты уже рассказал ей, как все пойдет?
– Я рассказал, что поеду с жидинами, как воевода охранной дружины при товаре. А Асмунд будет вести большую дружину и называться старшим воеводой всего похода… на Таврию. Ну а потом… – Хельги огляделся и убедился, что челядь и всех лишних выпроводили перед их приходом, – мы соединимся, и старшим над всем войском стану я. И она войдет ко мне в город вместе с Асмундом.
– Чтобы Асмунд сумел войти в город, сперва придется дать ему знак…
– Но мы же это обсуждали на днях. Стрела с синим оперением. Означает «следующей ночью в полночь у ворот».
– Стрела многого не расскажет, – возразил Мистина. – У каких ворот – их ведь в Самкрае двое. Численность войска внутри, где расположены, как вооружены, кто старший, насколько боевиты, чего ожидают, какой порядок дозоров…
– И вот мы подумали, – подхватила Эльга, – а что, если пустить другую стрелу… говорящую? Раз уж ты все равно хочешь взять с собой жену.
– Ты хочешь, чтобы я привел ее с собой в город?
– Это все вышло очень удачно! – поспешно добавил Мистина. – Если мы сейчас подпустим слух, будто вы с Асмундом в ссоре из-за того, что его жена развелась с ним и ушла к тебе…
– Главное, чтобы у нее смелости достало, – снова подхватила Эльга и с вызовом глянула на Пестрянку. – Сможешь ты стать не только женой Хельги, но и его бойцом?
– Раз уж так вышло… – начала Пестрянка, и все, умолкнув, посмотрели на нее, – что я дважды вошла в род Вещего… у меня достанет смелости на все, лишь бы доказать, что я сделала это не зря!
– Если муж позволит, – Мистина бросил насмешливый взгляд на Хельги.
Пестрянка было подумала, что ей придется обучаться владеть каким-нибудь оружием. Но дело состояло вовсе не в этом…
* * *
Трое мужчин еще долго спорили, обсуждая подробности, так что у Пестрянки загудела голова: она устала следить за их мыслью, хоть ее это напрямую касалось. Зато Эльга живо входила во все мелочи и сама даже раскраснелась, прикидывая на себя всю опасность и славу, что предстояло перенести и стяжать Пестрянке.
– Не много ли мы от нее хотим? – усомнился Асмунд, когда все уже прощались.
Не желая зла бывшей жене, он ради своей совести предпочел бы больше не подвергать ее никаким сложностям жизни, а тем более войны. У него до сих пор не укладывалось в голове само то, что она, Чернобудова внучка из кривского сельца, собралась на другой конец света белого – в Самкрай!
– Я хочу от нее не больше, чем сделала бы сама! – горячо ответила Эльга.
– Но ты останешься здесь, в безопасности, – улыбнулся Хельги, – а ей придется через это пройти!
Ему очень нравилась сестра-княгиня, но он считал, что ее решимость – это отвага ребенка, воображающего себя сыном бога и не знающего, чего стоят подвиги на самом деле.
– Настоящий вождь не пошлет людей туда, куда не решился бы пойти сам, – тут же ответил ему Мистина, с трудом отведя взгляд от Эльги. – А наша княгиня – настоящий вождь. Она способна идти навстречу страху.
Слыша по голосу, что это не шутка, Хельги повернулся к нему: он не понял, о чем речь.
– Я это видел своими глазами, – добавил Мистина, но при этом лицо его и голос ясно давали понять: подробностей не будет.
О походе Эльги в медвежью чащу и спасении оттуда знали всю правду только трое: Эльга, Ута и Мистина. Ну, еще четверо Мистининых отроков, но на этих можно было положиться.
Хельги лишь покачал головой – не все еще тайны киевских родичей он раскусил! – и повел жену наружу. За ними удалился Асмунд, и лишь потом Мистина подошел к Эльге проститься.
Все еще думая то о Самкрае, то о медвежьей чаще, она по обыкновению подняла к нему лицо, не ожидая ничего особенного – как вдруг ощутила, что он обнимает ее и крепко прижимает к себе всем телом, а его губы не просто касаются ее губ, но приникают к ним и размыкают. Вместо легкого дуновения родственного привета на нее обрушилась волна горячей, нетерпеливой страсти.
Сегодня они увиделись впервые с того вечера. Тогда Эльга, выгнав свояка ночевать в гридницу, все же убедила себя, что это были просто шутки. Те же, что водились меж ними почти все эти пять лет. Мистина шутит, потому что при виде красивой женщины его всегда одолевают блудливые мысли, она тоже шутит… просто потому что это весело. Хотя Эльга и сознавала в глубине души, что пытается сама себя обмануть, а эти шутки – те самые, которые бывают между деверями и невестками, между зятьями и свояченицами, что дошучиваются в конце концов до беды. Уж сколько такого случалось: каждую зиму на павечерницах про что-нибудь такое болтают. Можно бы, казалось, извлечь немного ума из чужой глупости…
Дав себе слово впредь быть благоразумнее, она почти успокоилась. А оказалось, что зря.
Уверенным, страстным поцелуем Мистина без слов сказал ей: я так хочу и так будет. В свояке, игриво-дерзком, но в целом покорном ее воле, проглянул совсем другой человек – тот решительный и даже безжалостный, какого она видела лишь издалека.
С усилием рванувшись на свободу, Эльга отпрянула и возмущенно взглянула на Мистину – и встретила требовательный взгляд, ужаснувший ее своей хищной целеустремленностью. Похоже, для него тот вечер все еще продолжался, и он успел пожалеть, что так легко отступил. Ута с дитем должна была лишь сегодня вечером вернуться домой из бани, и в эти долгие зимние ночи, пока он в одиночестве ворочался на лежанке, ему только и оставалось воображать, как оно все могло бы быть, если бы он тогда не ушел…
– Ты что? – с возмущением воскликнула Эльга. – Ты… правда готов… со мной…
– Потрогай, как я готов, – тихо сказал он, взял ее ладонь и потянул к своему паху.
Эльга отдернула руку, будто ее влекли в огонь; кровь бросилась в лицо. И за миг его объятий она успела почувствовать, что там за зверь пробудился. Тот самый, которого она уже столько времени дразнила.
Шутки кончились. Напрасно она себя баюкала, отмахиваясь от мыслей об опасности – больше нельзя было забавляться этим, как игрой, приятно будоражащей кровь. Оставалось или распахнуть дверь и шагнуть вперед, или захлопнуть и спрятаться.
– Не смей мне говорить об этом! – в негодовании выдохнула Эльга. – Ты… – на уме у нее был Ингвар, – вы же побратимы!
– У братьев с невестками везде такие дела водятся. Не слышала разве?
Задыхаясь от возмущения, Эльга не находила ответа; почему-то дела, казавшиеся вполне житейскими где-нибудь в лесном займище, между Ингваром и Мистиной, родовитыми людьми, к тому же побратимами, то есть избравшими друг друга по доброй воле, превращались в предательство. Глаза ее широко раскрылись и сияли, как два зеленовато-голубых самоцвета, лицо пылало, и она не понимала, что сам вид ее мешает Мистине вслушиваться в ее доводы.
– А если тебе этого мало… – Он снова придвинулся к ней, – то вспомни: Ингвар ведь спал с моей женой. И не раз! Мы можем сделать то же самое, и этим лишь получим долг.
Эльга не сразу поняла, о чем он. Даже хотела спросить: «А разве у тебя раньше была другая жена?» – ничего такого она не слышала. А потом сообразила: да ведь речь идет об Уте! И да, это правда…
– Но это совсем другое! – тем не менее возразила Эльга. – Она тогда не была твоей женой. А Ингвар не был моим мужем.
– Что это меняет сейчас? Я знаю, ему передо мной совестно.
И с каким-то злобно-веселым выражением двинул бровями: дескать, я знаю, как делу помочь!
– Не смей! – Эльга попятилась. – Ты что – отомстить ему хочешь?
– Вот еще. Я простил бы ему тот случай, будь его жена какой-то другой. Но тебя я добивался бы, чьей бы женой ты ни была. Ухитрись на тебе жениться кто-нибудь из бояр, до того как я тебя увидел… он мог бы и умереть из-за этого.
И это тоже не была шутка – уж настолько-то Эльга за три года научилась его понимать!
– Нет! – твердила она, сжимая кулаки перед грудью в знак своей решимости, но отчетливо понимая: вздумай он применить силу, она ему не соперник.
Мысли лихорадочно метались, Эльга не могла решить: кричать, звать на помощь отроков с крыльца – или молчать, не срамить на весь город себя, мужа, всю семью… и пусть Мистина берет на себя тайный позор предательства и бесчестья…
А решать надо сейчас – ему остался один шаг… Если он правда намерен не отступать, то стопчет ее сопротивление одним махом, как тур – цветок полевой. Вот к чему привели их шутки и забавы – разбудили зверя, который шутить не умел.
– Уходи, – выдохнула она, как последнее заклинание.
Мистина не двигался с места. На лице его застыло ожесточение, кулаки опущенных рук тоже были сжаты, но он будто сдерживал сам себя. Или того, кто жил в нем и еще не получил полной воли. Пристальным взглядом Мистина смотрел ей в лицо, оценивая, насколько тверда ее решимость. Потом он вдруг повернулся и без единого слова вышел, оставив Эльгу унимать колотящееся сердце.
И только глядя на затворенную дверь, среди тишины Эльга осознала, что мешало ей сосредоточиться. Горячее лихорадочное биение между ног. Вернулось ощущение, как его губы прильнули к ее губам, вспомнился вкус его рта и вновь, как в тот миг, ее пробила молния от затылка до низа живота. Она отчаянно пыталась избежать бесчестья для себя и для него – но как мужчину была готова принять его. И наверное, он чувствовал это, оттого и был так настойчив.
Это колдовство. Эльга села на скамью и еще раз пыталась вспомнить, не доедала ли она когда-нибудь за Мистиной хлеба или он за ней, но ничего такого на ум не приходило. Что такое с ней случилось за последний год? Его голос, его запах сводят ее с ума, один взгляд на его сломанный нос заставляет ее внутренне вздрогнуть от страстного восторга. Она не владеет собой, она больна!
«Он мог бы и умереть из-за этого…» Нет, ради желания владеть ею Мистина не поступит с Ингваром так, как мог бы поступить с кем-то другим… Нет, нет, это уж слишком!
О боги! Сжимая руки на коленях, будто пытаясь таким путем обрести власть над собой, Эльга дала себе слово: больше она никогда не позволит ему подойти настолько близко, чтобы вновь накинуть на нее эти чары.
* * *
С этого дня обращение Эльги со свояком решительно изменилось. Она перестала звать Мистину в жилую избу (разве только вместе с Утой), виделась с ним лишь в гриднице, здоровалась и прощалась издалека, а если он приходил без зова, то при ней всегда был кто-то из женской родни или челяди.
В первые дни и даже недели она тревожилась – второй человек после князя, к тому же такой настойчивый и изобретательный, отыскал бы способ добиться своего. И в то же время раздор с ним мучил ощущением большой, почти невосполнимой потери. И ни с кем она не могла поделиться. Не с Утой же!
Она лишилась человека, чьему уму полностью доверяла. Мистина, конечно, останется ей предан как княгине, но это желание быть нужным ей она сама в нем погасила. А как иначе? Оставь она все по-старому – и ее потерей стала бы честь.
Но Мистина предпочел отступить.
– Эльга, не бойся меня, – шепнул он ей однажды, почтительно помогая сойти с лошади на глазах у всего двора. – Ты же не думаешь, что я стану тебя принуждать. Я просто хотел, чтобы ты знала: я весь твой. А дальше как ты сама захочешь.
– Чтобы я знала… – Она задержалась возле него, и сама желая избавиться от этой тяжести, и мягко закончила: – Что у тебя совести нет?
– Совесть я еще мальцом где-то обронил. Но тебе я не враг.
Мистина поцеловал кончики пальцев и коснулся костяной рукояти скрама на боку. Улыбнулся. И хотя взгляд его оставался напряженным, этот привычный клятвенный знак успокоил Эльгу. Она улыбнулась в ответ. И даже сейчас при виде его лица ей приходилось давить в себе страстный восторг, одолевать шум в пылающей голове и навязчивую мысль: попытайся он в тот раз снова ее обнять… кричать она не стала бы.
– И еще я знаю, – прошептал он, отвернувшись от людей во дворе, чтобы никакой излишне проницательный взгляд не смог угадать его слова по движению губ, – меня отвергает то, что у тебя в голове… а не то, что между ног.
Одолевая мучительный стыд – хотя его проницательность для Эльги новостью не была, – она заставила себя поднять глаза и встретиться с ним взглядом. И увидела тоску и жажду – но не злобу, и у нее несколько отлегло от сердца.
– Никогда не говори мне об этом, – невольно подражая ему и едва шевеля губами, ответила она. – Я тебе запрещаю, слышишь? Раз и навсегда. Иначе мы поссоримся… и даже Ингвар в другой раз меня с тобой мириться не заставит.
Ничего не сказав, Мистина склонил голову, будто княгиня дала ему поручение, а он изъявил готовность служить. Что бы там ни было, ссориться с Эльгой он не хотел. А к тому же знал: то «никогда», что живет в голове, далеко не так неумолимо, как другое…
После этого гнетущее чувство ссоры и потери прошло, однако возвращаться к прежней короткости было бы неразумно. Вежливые поцелуи между ними с тех пор бывали только по торжественным случаям, при народе, когда никакой вольности Мистина себе не мог позволить, зато немилость княгини к свояку была бы замечена и вызвала бы пересуды. Ко времени возвращения Ингвара между ними опять все шло гладко, и даже князь, ежедневно видевший жену и побратима, не заметил никакой перемены.
Глава 12
Хазария, город Самкрай,
во дни царя Иосифа
Мытный двор располагался перед воротами Самкрая – города, что сам служил торговыми воротами каганата на Боспоре Киммерийском. Городской холм был самой природой хорошо защищен со всех сторон, и торговцы с грузами заходили со стороны ручья, через который имелся мост. Если ручей не пересыхал от жары, здесь они могли напоить животных и освежиться за время ожидания, пока их не допустят к Мытным воротам. Самкрай лежал на Хазарском Пути – здесь сходились дороги между Греческим царством, каганатом, Хорезмом и даже далекой страной Сина, откуда везли шелк с вытканными драконами. Летом, в пору путешествий, широченный пустырь, огражденный с одной стороны городской стеной из сырцовых кирпичей, а с других – такой же оградой в человеческий рост, был заполнен повозками, вьючными верблюдами, ослами и людьми. Хазары, греки, жидины стояли, сидели и лежали возле своих повозок и животных, спорили, бранились; хозяева товара расхаживали с важным видом, тощие загорелые до черноты возчики дремали в тени поклажи.
Три десятка русов в этой толпе не слишком выделялись – разве что красноватой кожей лиц и рук, обожженных солнцем еще при переходе через Греческое море. Почти у всех головы были покрыты хазарскими «ушастыми» шапками из льна, которые защищали от жгучих лучей заодно и шею.
У ворот стояла стража, подчиненная тудуну – в островерхих шлемах, в пластинчатых доспехах, с щитами и однолезвийными мечами на боку. Русы с любопытством разглядывали хазарский доспех: он прикрывал не только грудь, но и плечи, и бедра по бокам до колен. И тяжко же по такой жаре под железом и в шлеме с бармицей, закрывающей лицо до самых глаз!
– А щит-то слабоват у них, – Хавлиди наклонился к уху Хельги. – Вдаришь по нему раз – только доски полетят.
– Йо-отуна мать! – протянул рядом Скари, меряя взглядом высоту стены и башню над воротами. – Видал?
Хельги тоже осмотрел их и задумчиво присвистнул. Когда они вошли в гавань Самкрая, на взгляд с моря укрепления не казались такими уж грозными, но там и не было нужды: с той стороны город защищал неприступный обрывистый берег. Здесь же стена на каменном основании, из глиняных кирпичей, сероватых внизу и грязно-желтых – наверху, в пять-шесть раз превышала человеческий рост. Нижняя ее половина была укреплена каменной кладкой.
– Посмотрел бы я на тех орлов, которые стали бы это брать приступом! – К ним подошел Раннульв, рослый и плотный дан. В обрамлении островерхой хазарской шапки его круглое красное лицо выглядело забавно. – Это надо летать уметь.
– Тут и лестницы сделать не из чего, – добавил Бёрге, озираясь, будто надеялся все же увидеть хоть одно приличное дерево.
– И бревно для ворот пришлось бы с собой везти, – поддержал Ольвид.
Даны, уроженцы далекого Хейдабьюра, стояли возле возов, которые киевский купец Иегуда бар Ицхак нанял для переправки товара из гавани в город. Сам он вместе с Ханукой ушел к начальнику заставы, возле товара и охраны остался третий из киевских жидинов – Синай, самый молодой.
– Не знаешь ли ты, этот город был взят приступом? – обратился к нему Хельги по-славянски, ибо это был единственный язык, на котором киевские хазары и русы могли общаться между собой.
К этому времени Хельги Красный провел на Руси уже полтора года и мог изложить почти любую свою мысль. Особенно легко он запоминал слова, разговаривая с Пестрянкой.
– Нет, сколько мне ведомо, ни разу этот прекрасный город не подвергался разорению, – покачал головой Синай. – В нем живут люди разной веры, – сыны Израиля, люди Христа, идолопоклонники, – но Бог хранит от напастей их всех.
– И каждый думает, что это заслуга его собственного бога! – засмеялся Раннульв.
– Эй, отойди! – Мангуш схватил его за плечо.
К воротам мимо русов шествовала вереница верблюдов, но за общим шумом, разноголосым криком, ревом и блеянием они не расслышали их приближения. Многие, особенно даны, впервые видевшие этих животных, смотрели во все глаза.
– Лошадь – не лошадь, медведь – не медведь… – бормотал Ольвид. – А они не кусаются?
– Они плюются и лягаются, – просветил его Мангуш, не раз видевший верблюдов. – А когда у них гон – могут затоптать насмерть. И еще терпеть не могут лошадей. Их стараются не подпускать близко друг к другу, а то начнется драка, и плохо будет тому, кто под горячее копыто попадет!
Пестрянка сидела на возу, среди мешков со шкурками. За это время она набралась от Хельги достаточно слов северного языка, чтобы понимать разговоры хирдманов. Раньше, пока жила в Варягино и часто виделась с родней из Чернобудово, она говорила и думала, что русь – это «они», то есть Торлейв и прочие родичи со стороны мужа. Но теперь Пестрянка, когда никакой иной стороны у нее не осталось (дед Чернобуд, пожалуй, только плюнул бы в сторону внучки, которая сменила мужа на его же брата), а семьей стал «хирд», поневоле стала думать, что русь – это «вэр». То есть «мы».
От солнца и любопытных взглядов она почти целиком укуталась в греческий мафорий – большое покрывало из тонкой некрашеной шерсти, купленное в Таврии, но тем не менее все проходящие таращили на нее глаза. Видно было: эта женщина не из здешних, но и на пленницу, доставленную для продажи, она не походила. Как многие жены русов, Пестрянка теперь носила варяжское платье с наплечными застежками, в то время как здешние хазарки одевались в широкие льняные рубахи до колен. Конечно, Пестрянка не собиралась наряжаться в этакий мешок, но пряталась под мафорий, стараясь поменьше привлекать внимание.
Сама она тоже рассматривала городские стены сквозь щель между краями покрывала.
До чего же непохож этот край на ее родные места! После выхода из устья Днепра три недели они шли по морю, огибая Таврию. Волны – то голубые, то зеленоватые, – сверкали под жарким солнцем так, что было больно глазам. Днем ветры дули с моря на сушу, а ночью – наоборот; на удалении в пять поприщ от берега корабль мог идти под парусом хоть круглые сутки. Как обычно летом, погода стояла довольно ясная, бури не случилось ни разу, и весь путь занял меньше месяца. Но и эти недели для Пестрянки растянулись на годы – настолько жизнь на скутаре между морем и скалами отличалась от того, к чему она привыкла, и даже от перехода вниз по Днепру, где все же ночевали каждый раз в шатре на суше.
Слева тянулись желтые, черно-серые, бурые скалы, полого сбегавшие к воде, с мелкой зеленью на склонах. Росли там искривленные ветром, невысокие и тонкие сосны или дубки, но Пестрянке все хотелось спросить: а где же лес? Леса не было, зато было много камня. От непривычной свободы глазу захватывало дух. Скутары шли мимо гор, и в их каменных складках проглядывали лица спящих великанов. Различив такого, Пестрянка еще долго всматривалась, не в силах оторвать от него глаз, пока очередной великан не скрывался за кормой. Порой по вечерам, на стоянках, они поднимались на прибрежную гору, откуда открывался широкий вид на море и небо – и тогда ей казалось, что великаном стала она сама. Та Пестрянка, что жила когда-то в Варягине над бродом Великой, теперь казалась ей совсем другой женщиной: морской ветер вытеснил из ее крови дух леса и реки. И теперь она больше не удивлялась тому беспокойному влечению, что вечно тянет племя русов куда-то вдаль.
В нынешнем походе ей предстояло доказать на деле, что она – достойная жена этого племени, хоть и родилась в обычном кривском роду.
* * *
Лишь когда Рафаил бен Авшалом уже уехал, обитателям киевского урочища Козаре стало ясно, что за «охрана» будет сопровождать княжеский товар. Разговоры о военном походе на греческие владения Таврии оказались чистой правдой. Княжьи люди скупали железо, смолу, уголь, различные съестные припасы. Кузницы дымили и стучали почти непрерывно: задолго до рассвета Киев просыпался от перезвона молотков. Вскоре после Коляды начали подходить дружины «охотников», набираемых для похода: сначала из ближних мест, потом из более отдаленных от Киева. Началась новая забота для оставшихся в городе воевод и оружников: обучать бою и строю, отбирать пригодных быть старшинами и обучать уже их водить свои малые дружины. Задымили печи в Олеговых домах для ополчения – сперва в одной, потом в двух, потом в трех…
Из полюдья Ингвар привез дань и закупленные на греческое золото припасы. С ним пришли около двух сотен русов из смолянской земли, из Хольмгарда и его окрестностей. В это время «охотники» из славян под руководством Свенельда, Асмунда, Мистины, Хельги уже выучились довольно ровно ходить, держа «стену щитов», попадать сулицей в цель и действовать топором на длинной боевой рукояти против человека, а не дерева. Киевляне толпами собирались посмотреть, как эти воинства выходят на поле друг против друга и молотят по щитам дубовыми палками, заменяющими топоры, как тычут во «вражий строй» древками копий без наконечников под окрики воеводы:
– Голову не отклоняй назад – в бороду получишь! Копейщики, не бежать! Из-под щита работаем! Уколол – убрал! Не тянись, без пальцев останешься! Выпад – отход, выпад – отход!
Одним войском руководил Хельги, другим – Асмунд. То, что истинным и главным вождем всего похода избран Хельги, не знал никто, кроме ближайшего окружения князя. Замысел требовал хранить это в тайне, и старшим воеводой считался Асмунд.
Весной, когда сошел лед, по Днепру и Десне сплавили полсотни лодий. Поставили у Любеча и стали снаряжать. В этот раз они были сделаны куда лучше обычного: лодьи для перевозки товара в Царьград строились из расчета на путь в один конец, назад возвращались не более половины, но в этот раз каждая лодья была предназначена для нескольких переходов и выстроена тщательно.
Но вот выросла трава на склонах киевских гор, зазеленели листья, и настал обычный срок отправления в заморские походы. Князь и воеводы принесли коня в жертву Перуну на Святой горе, утопили черного барана в омуте – для Велеса, чтобы хранил людей и добро в долгом водном пути.
В день отплытия дружины из Киева Хельги явился на причал, где стояли скутары с княжеским товаром, вместе с женой и ее служанкой. Трое купцов – Иегуда, Ханука и Синай – ничуть не удивились. Навещая своих дочерей, живущих среди княгининой челяди, они не раз уже слышали рассказы об этой женщине.
– У брата княгини, Асмунда, который женился на сестре Грозничара, была до того другая жена, – рассказывали родичам Мерав, Шуламит и Емима. – Но она развелась с ним и вышла за его брата – Хельги, того, который недавно приехал. Княгиня и ее сестра часто говорят об этом и очень сокрушаются, что их два брата поссорились из-за жены.
– Нехорошо такому высокородному человеку жениться на разведенной, – качали головой отцы.
– Вот и княгиня говорит: нехорошо! Она же хотела, чтобы Хельги женился на черниговской невесте, а он вместо этого отнял жену у брата. Вся семья на него за это разгневалась. Князь сначала хотел поставить Хельги главным военачальником над войском в Таврию, а из-за этого передумал и отдал должность Асмунду – чтобы его утешить. А Хельги будет всего лишь старшим над теми людьми, кого князь пошлет охранять товар по пути в Самкрай. И, говорят, он возьмет свою новую жену с собой, потому что боится оставлять ее дома одну.
– Много греха в браке с разведенной! – приговаривал Иегуда. – А за грех Бог воздает человеку мерой за меру!
Это был старший из троих жидинов, отправлявшихся в поход: рослый худощавый старик, с продолговатым худым лицом и острым носом, зато борода у него была густая и пышная, почти седая, лишь по сторонам сохранилось несколько черных прядок.
– Опасно нам ехать с таким человеком, – добавлял осторожный Ханука. – Ведь горе злодею – горе и соседу его.
Этому было лет тридцать, но выглядел он старше: густая борода осеняла смугло-бледное лицо с длинным носом; слабые узкие глаза все время щурились, их густо-серый цвет казался мутным, пыльным.
Самым молодым из троих был Синай бар Шмуэль, младший брат когена Манара. Он немного горбился, что скрадывало его средний рост до небольшого, в чертах лица явно сказывалась степняцкая кровь; хоть и некрасивое, оно имело живое выражение, и в повадке Синая природная бойкость сдерживалась воспитанной привычкой уступать всякому, кто старше годами либо выше родом. Скромный, он тем не менее не был робким и сам вызвался участвовать в этой поездке вместо своего дяди Манара. Рахаб, дочь Манара, осталась в заложницах у княгини, но возраст и здоровье не позволяли ему пускаться в путешествия. Когда-то Синай уже ездил в Таврию и немного знал те края; судя по бодрости, с какой он оглядывал лодьи и отроков Хельги, он сам был из тех, кто не прочь постранствовать.
– Весы и чаши правдивые у Господа, как говорил царь Шломо! – утешал собратьев Гостята Кавар. – И великое, и малое взвешивает Господь и судит каждого справедливо.
– Но если два сухих полена горят, загорится и третье с ними, пусть бы даже оно было сырым! Как бы и нам не загореться заодно с этими людьми, раз уж Господь поместил нас в одну печь, то есть лодью!
– Помните, как говорил Бог Моше: «Ты делай свое дело, а Я буду делать свое».
Укоряя себя за излишнее любопытство, купцы по пути тайком приглядывались к Пестрянке: чего такого в этой женщине, если из-за нее поссорились два брата столь знатного рода? Почему старший уступил большую честь и славу младшему, лишь бы владеть ею? Спору нет, она хороша собой – молода, свежа и миловидна. Но не так уж, чтобы от красоты ее слепли глаза и мутился разум.
Впрочем, много думать о чужих женах почтенным киевским купцам было и не к лицу, и недосуг. Дабы вернуть в семьи своих дочерей, им предстояло совершить нелегкое дело: выгодно продать товар русского князя и привезти ему деньги, в то время как война охватит пламенем море и берег между Самкраем и Киевом.
Войско тронулось вниз по Днепру. Миновали пороги, жерло Днепра, вышли к берегам Таврии. Здесь дружина Асмунда разбила стан и встала на отдых, а Иегуда со своими товарищами и поклажей продолжил путь. Ингвар еще в Киеве пообещал пропустить его вперед и дать время если не добраться до Самкрая, то хотя бы одолеть полпути, прежде чем в Таврии вспыхнет война, грозящая купцам всевозможными опасностями. Иегуда торопился, позволяя своей дружине отдыхать лишь самое необходимое время. Им предстояло обогнуть три четверти побережья Таврии и пересечь Боспор Киммерийский, не давая огненной стене себя догнать, и вовремя укрыться под защитой неприступных стен Самкрая и войск ребе Хашмоная.
В устье Днепра жили греки – рыболовы и солевары, подданные Царьграда, и скрыть выход из русских пределов целого войска было невозможно. Иегуда и прочие жидины разъяснили своей челяди, как важно сохранять в тайне имя истинного хозяина везомого товара: ведь если их настигнет весть о набеге, греки захватят Ингварово имущество. И даже при самом благоприятном раскладе, как вздыхали между собой жидины, возможно, лишь на будущий год, когда все так или иначе закончится, они сумеют пересечь море в обратном направлении.
Русы охранной дружины, уж конечно, сами будут помалкивать. Но в остальном их присутствие купцам ничем не грозило. Таких людей нанимали самые разные купцы, и у самих греческих василевсов состояли на службе многосотенные отряды таких же точно русов, как те, что намеревались этим летом напасть на их владения. В каких-то случаях – даже их кровные родичи.
