Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 129 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]
Эльга улыбнулась, и от этой улыбки, от вида полных блаженства глаз лежащей перед ним женщины в нем снова поднялось желание. Она не говорила этого, но он понял: за пять лет замужества она ни разу не переживала ничего подобного.
И в этот миг Мистина ощутил себя богом.
Он сделал гораздо больше того, на что рассчитывал, когда шел сюда. Не только получил назад оберег, хранящий его жизнь, но дал удаче Русской державы силу и желание жить дальше.
Часть третья
После долгих празднеств солоноворота княгиню киевскую ожидала радость: к ней в гости приехала из Чернигова ее родная сестра Володея. Они не виделись два года – с тех пор как Володею увезли к жениху, Грозничару, сына старого воеводы Чернигостя. Но и два года разлуки были небольшим сроком: с третьей своей сестрой, самой младшей, Бериславой, обе они расстались более пяти лет назад, и новой встречи ждать не приходилось. Та жила в Хольмгарде, на другом краю света белого, и ей Эльга смогла лишь передать поклоны и подарки через ее мужа, Тородда, что не так давно, в студен-месяц, по санному пути отправился домой, на север.
Эту зиму Эльга проводила в Киеве почти так же, как все прежние. Как и обычно, Ингвар с большой дружиной был в полюдье. И тем не менее изменилось очень многое. В эту зиму она не замещала мужа, как раньше, – она сменила его на княжьем столе. Эльга перебралась в Киев на следующий день после того, как Ингвар со своей новой женой отправился в полюдье и по дань, чтобы вернуться лишь к весне.
После возвращения Мистины из Греческого царства дела пошли на лад. Всего два дня он пробыл у разгневанной княгини в Вышгороде и за это время совершенно ее успокоил.
– Ингвар не должен был так поступать со мной! – возмущалась Эльга на другой день, когда достаточно собралась с мыслями, чтобы заговорить с Мистиной о делах.
– Не должен был, – примирительно соглашался он. – Будь я при этом, убедил бы отложить свадьбу до будущего года, чтобы сперва с тобой поговорить.
– И по-твоему, я согласилась бы подвинуться?
– Думаю, да.
– Это почему?
– А ты бы хотела, чтобы твой муж вернулся разбитый – с большими потерями и малой добычей? И ничем не мог прикрыть эти потери – хотя бы новым союзником? Как бы вы сейчас выглядели в глазах людей – русов, славян, да и всех прочих? Тех же хазар? Греков? Рыжего родная мать застыдила бы.
Почти то же ей говорил Ингвар, и тогда эти доводы ее не убеждали. В устах Мистины они звучали куда весомее.
– А теперь мы очень хорошо выглядим, – проворчала Эльга. – Особенно я!
– И чем плохо? У нас есть князь и княгиня-соправительница. У князя две жены…
– Одна!
– Воля твоя. У нас есть князь с одной женой и княгиня-соправительница…
– С сыном и наследником! – Эльга вздернула подбородок.
– Истинно. Права на Олегово наследие по-прежнему за тобой и Святкой. Я своими руками сверну шею любому, кто в этом усомнится! – весело пообещал Мистина.
Вынул из ножен свой скрамасакс с белой костяной рукоятью, прижал ко лбу, а потом поцеловал основание клинка. При этом он смотрел на Эльгу таким же веселым и уверенным взглядом, хотя речь шла о борьбе со смертельным исходом. И Эльга хорошо понимала, что эта клятва – не шутка. Не у такого человека.
– Чего ты хочешь? – Мистина встал на колени перед сидящей Эльгой и взял ее руки в свои. – Скажи мне. Я все сделаю.
У нее перехватило дух. Как зачарованная, она смотрела ему в глаза с чувством, будто вопрос «чего же ты хочешь?» ей задает кто-то из богов. Кто-то из тех, кто и впрямь может исполнить любое желание, как бы трудно оно ни было. Да и почему нет? Эти серые, как сталь, счастливые и безжалостные глаза обещали ей всемогущество. Это он одолел волхва плесковских лесов и с тем переломил всю судьбу Эльги. Он сделал ее и Ингвара владыками Киева и Руси. Он согнул в дугу Греческое царство и привел домой десять тысяч человек, кого родичи мало что не похоронили мысленно.
Но она не находила ответа. Брак Ингвара с Огняной-Марией необходим для благополучия Русской земли – хотя бы сейчас, пока дела не наладились. Скрепя сердце она согласилась это признать. Подчинилась необходимости. А что нужно Русской земле, то нужно и ей, Эльге.
– А ты как мыслишь? – спросила она: сомнения мешали ей взять такое решение на себя. – Как нам быть?
Мистина подавил усмешку. Именно такой вопрос ему задал и Ингвар в первый вечер по приезде. И он тогда подумал: при таких делах было бы лучше всего, если бы прежняя княгиня… умерла. Права Ингвара на киевский стол подкрепил бы ее сын Святослав – соправитель отца и наследник матери. Благодаря ему Олегов род оставался бы на киевском столе, у соперников не было бы законных оснований возмущаться. А новой княгиней стала бы родственница болгарского царя, принеся русскому князю уважение среди других правителей.
Вот что он сказал бы князю, если бы речь шла о какой-то другой женщине. Не об Эльге. Но в те мгновения, пока Ингвар ждал его ответа, Мистина ясно осознал: у него есть кое-что дороже, чем даже побратим.
– Ты хочешь избавиться от кареглазой? – выразительно спросил он у Эльги сейчас.
И за этими словами ясно угадывалось продолжение: «Если да, я это устрою».
Эльга помедлила. Да, она хотела, чтобы Огняна-Мария исчезла и все стало как раньше. Но как же греки? Русь не на шутку рассорилась с Греческим царством, а без царя Петра и его брата Бояна кто же поможет договориться с Романом?
Ожидая ответа, Мистина чуть сильнее сжал ее бедра. Он видел на шаг дальше и понимал: не дай Ингвар повода, Эльга и дальше хранила бы свою честь жены, как бы сильно ей ни хотелось иного. Но если она пожелает, чтобы болгарыня исчезла, он устроит это. Пусть даже сам вновь окажется лишним.
Ради Эльги он сейчас готов был сломать кого угодно. Даже себя.
И ведь речь шла не только о семье.
– Н-нет… – неуверенно ответила Эльга, будто сама с тревогой ожидала собственного решения. – Нам… русам… нужны болгары… Мы не можем… удалить ее и поссориться с Петром… Не сейчас. Пусть она… остается. Пока мы… не уладим все с Романом.
– А потом? – Мистина придвинулся еще ближе и обнял ее за пояс.
– Потом я еще не знаю… – прошептала Эльга, глядя ему в глаза и опуская ладони ему на плечи.
Она осознавала, что сейчас Мистина – мощное оружие в ее руке. Меч, сокрушивший четверть Греческого царства, мог то же самое сделать и здесь. Но именно сила этого оружия заставила ее крепко подумать, прежде чем пустить его в ход. С ним она из просто женщины стала могучей властительницей. И это многое изменило.
– Если только… – чуть слышно шепнула она, склонившись к его лицу, – ты не предашь меня…
Даже сейчас, когда от запаха его волос, от звука его низковатого голоса у нее сладко сводило живот и сбивалось дыхание, она помнила краем сознания: об этот меч легко пораниться. Он слишком тяжел для ее рук. Сейчас сама она находилась во власти Мистины так полно, как никогда ранее. Даже в те дни по пути от реки Великой до Киева, когда она пробиралась по лесным рекам совсем одна с ним и его оружниками, честь ее не была до такой степени в его руках, как сейчас, когда она по доброй воле пустила его в свою постель. Конечно, и сам Мистина этим провинился перед князем и побратимом, но Эльге думалось, что побратима Ингвар простил бы охотнее, чем ее. Как знать – не увидел бы он в этом повод изгнать жену, оставив себе сына и его наследственные права? Против неверной жены вече его поддержало бы. Эльга могла бы погибнуть, лишиться всяких надежд на благополучие в будущем. Ради собственной чести Олегов род еще раз отрекся бы от нее. И приют себе она нашла бы разве что в избушке вроде той, в какую пришла однажды, почти шесть лет назад, узнать свою судьбу…
А Святослав? Рожденный стать русским князем, им он и должен умереть.
– Не предавай меня, слышишь! – прошептала Эльга, чувствуя, как запах его тела наполняет сладким теплом ее всю, оживляя даже самые мелкие жилочки. – Ведь ты оторвал меня от моего рода, от живых и умерших. Мой сын, сестра, ты – все, что у меня есть на этом свете и на том.
Она могла бы еще сказать, что он единственный человек, чьему уму она полностью доверяет, но понимала, что сама сейчас вовсе не в совете с собственным умом.
– Я скорее умру, чем предам тебя. Потому что… – Мистина немного отстранился и посмотрел ей в лицо, – ты больше, чем женщина.
– А кто же я?
– Ты – душа руси, смарагд мой многоценный. И ты это знаешь. Поэтому я твой человек, – вновь придвинувшись и почти касаясь губами ее уха, сказал он на северном языке, чтобы ей было яснее, что он имеет в виду. – А ты – мой конунг.
По-славянски этого нельзя сказать: «человек конунга» означает и желание служить, и преданность, и готовность умереть за вождя. Все остальное проносится поверху, как вода в ручье, а эта верность остается, как камни в русле. Она лежит глубже влечения между мужчиной и женщиной.
И тогда она сделала то, чего конунги никогда не делают, принимая клятвы верности: поцеловала его. Не прерывая поцелуя, Мистина поднял ее со скамьи и понес на лежанку. В эти дни он все время хотел ее снова и никак не мог остановиться. Пять лет ожидания и счастье истинного возвращения толкали его вновь и вновь убеждаться, что он сохранил все способности живых.
На третий день вернувшись в Киев, Мистина от имени княгини предложил Ингвару соглашение: на зиму тот уезжает в полюдье с новой женой и Эльга занимает в Киеве его место. А после его возвращения она вновь переселяется в Вышгород – и так до тех пор, «пока все не уладится». Под этим следовало понимать удаление Огняны-Марии, но Ингвар не мог от нее отказаться, пока не заключен договор с Ромейской державой. До этого оставалась еще пара лет, не меньше, и с княгиней им предстояло жить врозь. Но и такой мир был куда лучше разрыва, что грозил им осенью, и Ингвар с облегчением согласился. Собранные в гридницу лучшие мужи киевские благосклонно выслушали Свенельдича – того, чьими стараниями эта гридница вновь наполнилась золочеными чашами и шелковыми одеждами.
– Раньше у нас были князь и княгиня, – объяснял Мистина, остававшийся воеводой в Киеве на время женского владычества. – Теперь у нас два князя, и один из них – женщина. А у другого есть жена-болгарыня.
– Этак дождемся – и княгиня себе другого мужа заведет! – проворчал боярин Радовек.
А Добротвор тихонько толкнул его локтем: доболтаешься, дурень!
Эльга хорошо понимала: при равенстве у власти она и Ингвар далеко не равны в праве распоряжаться собой. Поэтому в Киеве Мистина занял прежнее место – воеводы и ее зятя. И хотя после Вышгорода они ни разу не оставались наедине, Эльга чувствовала себя заново рожденной. Она обрела недостающую половину самой себя, и это дало ей такую силу, о какой она прежде и не догадывалась.
И теперь она поняла Ингвара. Пройдя через смерть и унижение, он нуждался в согревающем дыхании жизни и любви. Огняна-Мария дала ему это, и потому он поддался доводам разума, толкавшим его к этой женитьбе.
Если так, то чувство справедливости не позволяло Эльге его винить.
Так или иначе, но прежнего ожесточения против Ингвара она больше не ощущала. Блаженная сладость счастья, заполнившая ее кровь и разум, своими мягкими волнами смыла досаду и обиду. И хотя Эльга по-прежнему не собиралась делить Ингвара с другой женой, теперь она могла почти спокойно думать о том, как им жить дальше, не причиняя вреда себе, руси и Русской земле.
* * *
Эльга еще не нашла в себе сил явиться проводить Ингвара и Огняну-Марию в полюдье, но, приехав на другой день в Киев, была весела и охотно принимала гостей. В княгинину избу вернулась привычная утварь, дополненная ее долей в добыче. Вождю полагалась десятая часть взятого; эту часть Ингвар и Мистина поделили пополам, и из доли Ингвара третья часть досталась Эльге. На поварне и в гриднице все пошло прежним порядком. С удивлением мужи киевские убеждались, что беда миновала и жизнь наладилась.
Чтобы не было лишних разговоров, дележ и передача княгининой части – принимал ее Асмунд – происходили в гриднице перед боярами и ближней дружиной. И только когда Ингвар уже покинул Киев, а Эльга водворилась в своей избе, Мистина явился к ней с большим берестяным коробом.
– Это тоже твоя доля, – усмехнулся он. – Помимо общего расчета.
– Ты утаил часть добычи? – Эльга изумленно вскинула брови. – Я где-то слышала, за такие дела вешают!
– Меня и без того есть за что повесить, так чего теряться? Открывай.
Тревожно поглядывая на него, Эльга подняла круглую берестяную крышку. Внутри лежало что-то золотистое и блестящее, на первый взгляд подумалось даже, что короб полон меда. Эльга наклонилась – нет, это какая-то коприна… Вынула, развернула…
В ее руках была длинная женская сорочка – из шелка золотистого цвета и такая тонкая, что сквозь ткань Эльга видела собственные руки. В коробе еще-то белело: вторая сорочка, снежно-белая и такая же прозрачная. На самом дне лежала третья, зеленовато-голубая, будто легкая морская волна. Выложив все три на ларь, Эльга с изумлением рассматривала то одну, то другую, осторожно прикасалась к невесомой ткани, лежащей мягкими складками, тонкой, как цветочный лепесток. От сорочек и сейчас еще веяло незнакомыми благовониями, сладкими и будоражащими.
– Ну и кому еще я мог этот отдать? – усмехнулся Мистина.
– Но это же… – Эльга смешалась: при всем восхищении красотой дара она не представляла, как им пользоваться. – Как же такое носить… Только под платье, чтобы совсем не видно…
Мистина молча смотрел на нее, и под его взглядом Эльга легко представила себя в этой прозрачной золотистой сорочке, которая вроде есть, и в то же время ее как бы и нет…
– Ну… эти греки… – подавляя смех, пробормотала она. – Чего только не выдумают…
– Они много чего выдумали, – подтвердил Мистина. – Даже я кое-что новое узнал…
– Ой! – Эльга отмахнулась и оглянулась на Добрету и Совку возле печи. – Ступай, воевода. А то чур весть до чего ты договоришься, сам будешь не рад…
Мистина тоже посмотрел на служанок и слегка улыбнулся. Девки не слепые, но они будут молчать. Потому что они еще и не дуры.
Зима катила во тьму, и вот приблизилась самая длинная ночь года. Перед Колядой к Эльге часто приходили старейшины, княгиня готовилась принимать в гостях Волоса – старого боярина Дорогожу. Ему же потом предстояло приносить жертву в святилище на Святой горе и начинать главный жертвенный пир года.
В солоноворот никто не спал. Эльге, как хозяйке дома, полагалось ждать гостей в избе с припасенными угощениями: блинами, пирогами, жареным мясом и курятиной, пивом и медом. Но хотя ее ребенку шел уже пятый год, а у Уты их подрастало трое, когда сестры были вместе, любой праздник возвращал их в детство. Заранее Эльга велела челядинкам сделать для нее наряд из козьих шкур и страшную личину; пока старейшины, возглавляемые Дорогожей, пили и пели в гриднице, она вместе с собственными служанками и Утой отправилась на гулянья.
В эту ночь дороги были полны ряженых: мужики одевались бабами, девки – парнями, а парни напяливали длинные рубахи прямо на кожухи и цепляли к шапкам длинные косы из пакли. Эльга и Ута переоделись в Ингваровы рубахи, порты и кожухи, сверху нацепили накидки из сшитых козьих шкур с личинами и вышли туда, где резвился народ. У иных «баб» из-под личин торчали седые бороды, и это усиливало жутковатое чувство от смешения всего и вся в эту ночь годового перелома.
На каждом углу горели костры, бросая красные отблески на снег. Со всех сторон несся беспорядочный шум: бряцанье железа, гудение рожков, треск и стук колотушек. Ватаги ходили по дворам, вваливались в дома, распевая песни и надеясь на угощение. Иной раз в избе гостей поджидал «покойник», лежащий на лавке; гости толкали к нему девок, требуя его целовать, «чтобы проститься»; девки визжали и упирались, зная, что под белым настилальником мнимый покойник одет только в жуткую личину и более ни во что…
Везде затевались игры, потасовки, переброс снежками. Кипела толпа, состоявшая из ряженых бесов, «стариков», «старух», «коней», «быков», «волков». Иные просто надевали вместо личины сито. Девкам вообще доставалось в эти дни: то «кузнецы» заваливали их на доску вместо наковальни и задирали ноги, чтобы «подковать» подошвы черевьев, то ряженый «медведь» гонялся за девками, норовя опрокинуть в сугроб, задрать подол и напихать туда снега, то есть «засолить», чтобы «не протухли»[230]230
В игрищах на Коляду действительно смешивались элементы культа покойных и игры с выраженным эротическим подтекстом.
[Закрыть]. Эльга и Ута очень радовались, что нарядились отроками.
Бегая в ватаге молодежи, Эльга скоро потеряла сестру среди таких же ряженых, охрипла от визга и запыхалась. На каком-то углу на гуляющих выскочила «Белая Баба» в исподней рубашке поверх кожуха; дико воя мужским голосом, она гонялась за девками и женщинами, норовя огреть метлой. Визжа, те разбегались во все стороны.
Усталая, запыхавшаяся, Эльга споткнулась и упала; «Белая Баба» бросилась на нее и стала закапывать. Эльга зажмурилась, чувствуя, как холодный колючий снег набивается за ворот, под платок на шее, в рукавицы. Кричать не было смысла, оставалось только переждать, чтобы не отхватить лишних тумаков и не задохнуться. Ничего не видя, Эльга съежилась и мельком подумала: не пора ли домой? Проверить, как Святка, и в постель… если жива останется…
Внезапно «Белая Баба» с воплем улетела куда-то в сторону, на Эльгу перестал сыпаться снег. Но не успела она встать, чтобы отряхнуться и посмотреть, что происходит, как неведомая сила подхватила ее и подняла высоко в воздух! Вытаращив глаза, она попыталась закричать, но из пересохшего горла вырвался лишь невнятный хрип. Она висела, опираясь на что-то животом и не касаясь земли, а под ней шевелилось нечто огромное и мохнатое.
От ужаса Эльгу бросило в дрожь. Вспомнилось самое страшное, что она знала в жизни. Князь-Медведь! Убитый пять с половиной лет назад, он часто вспоминался ей, особенно в эти темные дни, когда возвращаются мертвые, а человеческий мир всем скопом как бы «переезжает» на тот свет. Она и на игрище пошла отчасти потому, что жутко было сидеть в избе и ждать: не идет ли за ней он, тот, кто в эту ночь способен вернуться с того берега Забыть-реки…
Горло перехватило, жилы оледенели. Из последних сил она пыталась вырваться, но только беспомощно дергалась, не находя опоры. К тому же ее держали за ноги. Козья личина сдвинулась, прорези для глаз оказались где-то на лбу, и она осталась в полной темноте. Косматая накидка перекосилась, и Эльге никак не удавалось освободить руки, чтобы поправить личину. И ее куда-то несли сквозь гулянье – вокруг по-прежнему раздавались крики, визг, вопли, ржание и блеяние. Кто-то бежал навстречу – она слышала шум шагов по снегу и голоса; судя по этим же звукам, с их пути все шарахались. Иногда вопли становились громче, будто встречные увидели нечто жуткое. И поскольку Эльгу они едва ли могли разглядеть, значит, жутким был тот, кто ее нес.
Вблизи послышался глухой говор: ее чудовище обменялось с кем-то парой слов, но Эльга не разобрала смысла. Потом внизу заскрипели доски; тут же она ухнула вниз – несущий ее пригнулся, проходя под каким-то препятствием. Скрип, хлопок позади. Потом неведомая сила приподняла ее и опустила, перевернув и положив на спину. Укутанная в шкуры, Эльга даже не понимала, на снегу лежит или где. Что с ней собираются делать?
Под личиной было темно. Вокруг стояла тишина, шум буйства остался где-то далеко.
Личина осторожно сдвинулась. Эльга поспешно открыла глаза и вскрикнула: над ней склонилось огромное чудище в бурых шкурах и с зубастой пастью. Но тут же пасть исчезла… и Эльга увидела знакомое лицо. Но не сразу вспомнила, кто это такой, – с таким трудом она сейчас соображала, на каком вообще свете.
Мистина сбросил с себя шкуры, приподнял Эльгу, посадил и выпутал из наряда козы. Стянул с княгини заснеженный кожух, сам развязал ее влажный платок, даже попытался пригладить пряди, выбившиеся из-под волосника. Где-то рядом мерцал свет. Оглядевшись, она обнаружила, что сидит на полу в своей собственной избе. На столе горел светильник. И никого – она сама отпустила челядь гулять, кроме двух женщин, спавших со Святкой в девичьей избе. Зная, что гости могут являться до утра, Эльга велела вечером еще раз протопить жилье и унести ребенка, чтобы не тревожили.
– Испугалась? – Мистина посмотрел в ее изумленное лицо. – Хватит с тебя на сегодня, и так вон вся взмокла.
От громадного облегчения на Эльгу накатила слабость: не отвечая, она откинулась назад, на сброшенные шкуры. В голове немного шумело от беготни и меда: они с Утой угостились из той же бочки, что выставили на двор «для чуров» в личинах.
Мистина тем временем начал стаскивать с нее черевьи и покрытые снегом вязаные чулки. Потом развязал гашник Ингваровых портов, приподнял ее и снял их тоже. Эльга с трудом открыла глаза.
– Что ты делаешь? – слабым голосом спросила она.
Ею владело острое, пронзительное чувство оторванности от обычного мира – чувство пребывания на том свете, что и составляет суть священных праздников. В эти дни никто не работает, а вместо этого все лишь едят, пьют, гуляют, ходят по родне – проводят время именно так, как это будет в посмертии.
И еще кое-чем два праздника противовесных точек года отличаются от обычных дней. Когда чуры сходят в земной мир, он переворачивается и становится дозволенным все то, что в обычные дни не дозволено никак.
– Не могу видеть на тебе Ингваровы портища. – Мистина стянул собственный кожух и отложил в сторону.
– Сегодня такой день – все шиворот-навыворот.
– Не настолько, чтобы я возжелал отрока.
Наклонившись, он стал целовать ее бедра под подолом двух Ингваровых рубах, поднимаясь все выше. Этой ночи он ждал два месяца и теперь, когда никто не мог ему помешать, не собирался тратить времени.
От тепла его губ и холодных прикосновений влажных от снега шкур Эльгу пробирала дрожь, усиливая чувство нездешности. Казалось, она летит в пропасть; она может усилием воли остановить полет, но не делает этого. Те два дня, пока Мистина был в Вышгороде, прошли как в полусне; и потом, когда он уехал, обещая, что уже скоро даст ей возможность вернуться, ей думалось, что все это она видела во сне. И сейчас не верилось, что она позволяет делать это с собой не своему мужу… чужому мужу… и даже мужу собственной сестры… И это было настолько немыслимо, что она старалась вовсе об этом не думать.
Но она не собиралась ему мешать. Эта река, от которой она так долго и упорно пятилась, все же настигла ее и смыла с берега благоразумия и чести; теперь оставалось только плыть по ней. Руки Мистины уже добрались под рубашкой до ее груди, а губы ласкали шею. Она трепетала от волнения, блаженства и желания, чтобы это продолжалось и шло дальше, дальше; гладила его шею, волосы, обмирая от счастья, что он наконец-то в ее объятиях…
Мистина приподнял ее и потянул с нее обе рубашки сразу – верхнюю и нижнюю.
– Ай! – Эльга вскрикнула, когда мокрая шкура прикоснулась к обнаженной коже. – Не здесь!
Тогда он поднял ее на руки и понес к лежанке. Обнимая его за шею, Эльга вздохнула с облегчением: ее угнетала эта куча шкур и личин. Напоминала о том, о чем она хотела забыть… Если бы пять лет назад в самый миг ее третьего, последнего призыва к судьбе из леса не вышел Мистина Свенельдич и не всадил сулицу прямо под лопатку Князю-Медведю, ей и пришлось бы принадлежать косматому чудищу на потертых шкурах[231]231
Об этом в романе «Ольга, лесная княгиня».
[Закрыть].
В те давние дни она еще не думала о Мистине. Тогда она думала об Ингваре, которого никогда не видела, и бойкий воеводский сын был лишь средством к нему попасть – кем-то вроде серого волка, что вынесет из Навей в белый свет. И с тех пор он не раз еще исполнял эту обязанность – выносил ее из беды. Уже давно – с тех пор как поход на греков из замысла стал делом – ее не покидало чувство, будто она идет по жердочке над мерцающей в нижней черноте Огненной рекой. Было страшно и не видно берега во тьме впереди. И любовь Мистины, как ни странно, усиливала это чувство оторванности от человеческого мира: с ним Эльге казалось, будто она сама стала искрой света, парящей во тьме. Но при этом ее переполняло восхищение перед его телом, мышцами его плеч, его спины под ее руками и гладкой кожи, где на груди уже побледнел тонкий шрам, а на левом плече и на лопатке еще виднелась красная неровная черта. В его облике над ней склонялся сам дух мужской стихии, и она не могла представить более сильного и яркого его воплощения.
Только утром, когда Эльга уже встала и зажгла свечу – пора было идти следить, чтобы челядь прибрала в гриднице и начинала готовиться к новому пиру, – Мистина окликнул ее.
– Я еще не сказал – тебя ждет радостная встреча.
– С кем? – Взяв из ларца гребень, Эльга обернулась.
Служанок она вчера выслала и пока никого не звала, и расчесывать косы приходилось самой.
– С родичем. То есть зятем.
– Разве Тородд вернется? – Эльга вновь подошла и присела на край лежанки.
– У тебя есть еще один зять. Вчера Кашенец приехал – Ингвар из Чернигова прислал.
– Кашенец? – Эльга знала Вилмундова сына, одного из Ингваровых гридей. – Я не слышала.
– Ночью уже добрался. Я сам едва успел с ним перемолвиться.
– Что там случилось? – Эльга слегка встревожилась.
Духом приободрившись, умом она понимала: сейчас беды можно ждать отовсюду.
– Да случилось кое-что. – Мистина сел на лежанке, с явной неохотой вырываясь из тепла постели и вновь превращаясь в первого среди княжьих бояр. – Грозничар объявил, что дани более не даст и сам желает отныне зваться князем черниговским.
– Что ты сказал? – Эльга вытаращила глаза. – Чего он желает?
Она ослышалась? Это шутка? Но в глазах Мистины под слегка опухшими с недосыпа веками сейчас не было и намека на веселье.
– По уму, надо собирать бояр и объявлять всем, потому что это дело державное. Но раньше конца праздников мы этого делать не будем, чтобы чуров не обидеть, а нам пока есть время поразмыслить.
– Что ты сказал, чего он хочет, я не поняла!
– Все ты поняла. Грозничар перед своими боярами и нашей дружиной Ингвару объявил: у князя киевского боги отняли удачу, и потому ни отец его Чернигость, ни брат его Буеслав из греков не воротились, и с Буеславом половина черниговских отроков полегла. И оттого великая скорбь по всей земле черниговской и бабий вопль.
Эльга вздохнула; положив гребень, она расплела косы и разбирала пальцами спутанные пряди. О смерти старика Черниги и его племянника Буеслава она уже знала столько же, сколько сам Мистина. Чернигу он снаряжал и провожал на тот свет самолично, а о гибели Буеслава и его отроков, попавших в засаду, смогли поведать воеводе лишь четверо уцелевших из сотенной дружины. Там погибла сразу четверть черниговцев, но и оставшиеся за время похода поуменьшились в числе. Ингвар полагал, что, оставляя место черниговского воеводы за Грозничаром, он достаточно благодарит свояка – не считая привезенной ему доли греческой добычи. Но Грозничар, как оказалось, так не считал.
* * *
Княжеский город Чернигов получил свое название по имени Черниги – того, кто достраивал начатый его отцом, Олеговым воеводой, детинец на мысу между Десной и Стриженью. Отсюда со времен покорения Олегом северян – саварян, как они себя называли, – русская дружина собирала дань, и сюда призывались ратники Саваряни на случай далеких княжеских походов. Теперь Ингвар привез долю добычи – на живых и на умерших. Однако чем раньше ратник погиб, тем меньше ему причиталось, поэтому наследники Черниги, павшего еще в Болгарском царстве на пути к Царьграду, имели повод для недовольства.
Из всех сыновей Черниги сейчас оставался в живых лишь младший – Эрленд-Грозничар, мужчина лет двадцати семи, довольно рослый и плотный. Происходя от норманнов по отцовской ветви и саварян – по материнской, он унаследовал черты обоих племен: у него было отчетливо продолговатое скуластое лицо с высоким лбом, широким носом и узкими глазами. Щеки он брил, оставляя небольшую бородку лишь под нижней губой, куда спускались скобкой длинные усы. Два года назад он женился на родной младшей сестре Эльги и потому входил в круг ближайшей князевой родни. Это и обеспечило ему право унаследовать место своего отца так, как если бы город и саварянская дань были их собственным достоянием. Ингвар ожидал, что за это Грозничар будет ему благодарен, но тот оказался настроен сурово. Гридей и отроков разместили на постой, князю и боярам истопили баню. Молодая воеводша, поцеловав зятя, управляла челядью, накрывавшей в гриднице столы. На Огняну-Марию в красивом куньем кожухе Володея взглянула с любопытством: от ходивших в поход черниговцев тут уже знали повесть о второй женитьбе князя. Но подойти поздороваться к сопернице родной сестры не решилась, хотя болгарыня приветливо ей улыбалась и даже манила рукой.
– Подойди – она не укусит, – с насмешкой позвал свояченицу Ингвар.
Ему досаждало, что как в Киеве, так и везде, где он проезжал, на его молодую красивую жену смотрели с опасливым любопытством.
– Не боюсь, что укусит, а не хочу, чтобы сестра на меня гневалась, коли прослышит, что я с твоей болгарыней целовалась, – без смущения ответила Володея.
Грозничар принял от Ингвара дар – болгарский кафтан желтого шелка с синей отделкой, на куньем меху, и сразу набросил на плечи. Он исполнил все обычаи хозяина дома, но первую же чашу поднял не за князя, а за покойного Чернигу.
– Загубил моего отца Боян, Симеонов сын! – с мрачным видом говорил он. – А ты с их родом теперь в родстве! – Он кивнул на Огняну-Марию, сидевшую возле мужа. – Родичей жизни лишать не годится, боги проклянут! Я желаю за отца выкуп от них получить, иначе не будет между нами мира!
– О чем ты, какой выкуп? – заговорил Боян. Вместе с частью своей болгарской дружины он сопровождал Ингвара и сестру, поскольку быстро понял, что Эльга не жаждет видеть его в Киеве зимой. – Твой почтенный родич, да помилует Бог его душу, вторгся в Подунавье как враг! Он пришел с войной, при войске, и мой долг был защитить мою землю! Ваши обычаи уж очень отличаются, если за убийство врага на своей родной земле надо платить выкуп!
– Придержи коня, Грознята! – усмехнулся удивленный таким оборотом Ингвар. – А то болгаре с тебя еще виру попросят!
– Я придержи? – Грозничар был человеком горячим; раз наскочив на какую-либо мысль, он потом мчался на ней, как на потерявшем узду жеребце. – А коли не они, то кто виноват, что я ни отца, ни брата из похода не дождался? Ты и виноват!
– Я? – в изумлении воскликнул Ингвар, начиная злиться. – Грознята, ты что, пьян? Твой отец на войну пошел! Сам же говорил, что не желает на соломе подыхать! Боялся бы смерти – сидел бы дома!
– Ты – князь, тебе удачи не хватило! – твердил свое Грозничар. – Оттого и родичи мои полегли, брат без погребения остался. Да и сам ты едва жив ушел, на десяти лодьях, говорят, восвояси воротился, а уходил на тысяче!
