Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 131 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]

И ничего прекраснее вместилища этой силы она в жизни своей не видела.

Эльга перевела взгляд на Грозничара. Тот держался уверенно, однако ей думалось, что в душе он далеко не так спокоен. Он ведь сам сказал, что греческий поход спасла удача Мистины. А с ним-то ему и предстояло тягаться.

Всякий, кто взглянул бы на них двоих, сказал бы, что противники один другого стоят. Мистина в свои двадцать пять находился в самом расцвете сил, но Грозничар был старше всего-то на пару лет и у себя в дружине достойных соперников не имел. Ниже ростом, он был тем не менее широк в плечах и очень силен.

Для поединка годилось место между двумя очагами – там как раз оказалось двенадцать шагов в длину и почти столько же в ширину между стенами. Столы разобрали и вынесли. Эльге с ее места на возвышении было хорошо все видно, а свидетели из бояр и дружины встали по всем четырем сторонам, чтобы не упустить ни единого движения.

Не собираясь убивать друг друга – свояки все же, – биться условились без оружия. Побежденным будет считаться тот, кто не сможет подняться – или признает себя побежденным. Когда Свенельд, держа в руках цепь с торсхаммером и костяного ящера, которые ему отдал на время поединка сын, огласил это последнее условие, на лице Грозничара появилось выражение упрямства: дескать, что хотите делайте, а признания такого от меня не дождетесь! Эльга невольно глянула на Мистину: сняв даже обереги, чтобы противнику не за что было ухватиться, он завязывал повыше свои длинные волосы. И не только она – чуть ли не все в гриднице в это время смотрели на его шрамы. Тот, что на груди, уже был заметен только вблизи, но тот, что начинался на левом плече и уходил на лопатку, был толще и багровой неровной чертой выделялся на коже с уже побледневшим загаром греческого лета.

– Ну, иди сюда. – Выйдя в круг, Мистина приветливо улыбнулся Грозничару и даже поманил его к себе, как нянька манит едва вставшее на ножки дитя. – Я целовал клинок, что сверну шею любому, кто посягнет на права моих князей, – добавил он, не уточняя, к кому из трех князей это относилось. – Но ради нашего свойства я тебя в живых оставлю, не бойся.

Лицо его с этой улыбкой сияло красотой и лукавым вызовом. Эльга в душе содрогнулась, даже с испугом почувствовав, как сильно ее влечет к нему; запылало лицо, и она лишь надеялась, что на нее в эти мгновения никто не посмотрит.

– Чего лыбишься – зубы береги! – Грозничар в ответ оскалился из-под вислых усов, тем не менее зорко следя за каждым движением противника.

Как бойцы, они друг друга не знали: им никогда не приходилось сталкиваться ни в сражениях, ни в упражнениях.

– Давай, Свенельдич, вдуй ему! – как всегда в таких случаях, вопили из толпы отроков.

Мистина шагнул вперед и с широким замахом ударил, метя в ухо. Все оценили – бил на этот раз лишь для затравки, раззадоривая соперника. Грозничар легко уклонился, а потом вдруг пригнулся и бросился вперед, норовя ухватить Мистину за ноги и повалить. Более высокий рост и длина конечностей давали Свенельдичу преимущество, и его-то Грозничар намеревался отнять. Мистина с трудом ушел от захвата – рванув в сторону и с силой отпихнув противника обеими руками.

Грозничар проскочил мимо, развернулся и тут же получил прямым ударом в переносицу. Всплеснув в воздухе руками, он опрокинулся и полетел спиной на гридей. Его подхватили, не дав упасть, и толкнули вперед. Пользуясь этим толчком для разгона, Грозничар вновь ринулся на врага. Ловко проскочил под кулаком, пролетевшим на самой макушкой, пихнул Мистину плечом в грудь, а затем врезал правой с разворота, снизу вверх.

Под крик толпы Свенельдич прокатился по полу, но тут же вскочил. Эльга, закусив губу, сумела смолчать, но тут же подумала: зря. Этими усилиями сохранять невозмутимость она, пожалуй, выдаст себя вернее, чем волнением. И еще раз подумала: слава чурам, людям сейчас не до нее.

И тут же у нее перехватило дыхание – у Мистины из разбитого носа кровь текла и капала на грудь. Пристально и безжалостно глядя на противника, он слизнул кровь с губ. Теперь в его лице уже не было ни лукавства, ни призыва – ничего человеческого.

Вновь сойдясь на середине круга, бойцы молотили друг друга кулаками, словно дубинами. Оба сыновья воинских родов далеко не в первом поколении, они с детства были приучены упорно стремиться к победе, не обращая внимания на боль и кровь. Никто даже не думал о том, чтобы уступить – пока не вышибут дух из груди и свет в глазах не померкнет.

Вокруг вопили и кричали, подзадоривая бойцов, но те уже ничего вокруг не видели и не слышали. Дыхание с хрипом вырывалось из запаленных глоток, и теперь уже оба были залиты кровью из собственных носов.

Наконец Мистина изловчился и ловким ударом в челюсть опрокинул Грозничара на пол. Хотел навалиться сверху, но тот отбросил его, ударив обеими ногами в живот, а сам вскочил и резко выбросил руку. Лишь вбитая намертво привычка спасла Мистину: он пригнул голову, как бы принимая удар на венец шлема, и горсть золы с очага, брошенной в глаза, лишь засыпала волосы и затемнила без того измазанное кровавыми соплями лицо.

Грозничар снова бросился вперед, его кулак скользнул по скуле Мистины, но тот уже навалился, обхватив противника за шею и плечи, и пригнул к полу. Грозничар извернулся, врезал локтем, вырвался и ударил, метя под подбородок, в кадык. Но удар прошел мимо цели: несколько уступая выносливостью, Грозничар начал уставать. Перед глазами висел красный туман, в ушах звенело, и он понимал: нужно заканчивать поскорее.

Пользуясь этой промашкой, Мистина левой рукой ухватил его за глотку и, держа противника на расстоянии вытянутой руки, принялся лупить по голове. Кровь брызнула из рассеченной брови.

Из последних сил Грозничар оторвал от своей шеи цепкую, будто кузнечные клещи, кисть противника и обхватил Мистину поперек туловища. Не удержавшись на ногах, бойцы рухнули наземь и покатились, продолжая охаживать друг друга кулаками. Грозничар бил уже вслепую: кровь из разбитой брови залила глаза. Вот он нащупал горло своего врага и вцепился в него; не замечая ударов, сжимал пальцы так, что вздулись жилы на руках.

Мистина хрипел, прижимая подбородок, силясь ослабить чужую хватку. Наконец ему удалось подтянуть колено и сильным толчком отпихнуть противника.

Тяжело дышащие бойцы начали подниматься – медленно, на быстроту уже не хватало сил. Но Мистина успел раньше.

Он тоже почти ничего уже не видел, однако ударом в челюсть вновь сбил Грозничара наземь и добавил с ноги под ребра, вышибая дух. Потом сел сверху и принялся молотить ободранными кулаками – еще, еще и еще, не глядя, куда бьет, пока обмякшее тело под ним не перестало дергаться.

Только убедившись, что противник не шевелится, Мистина тяжело слез с него. Сел на пол, с трудом переводя дыхание. Потом с натугой поднялся. Его повело, но он устоял, широко расставив ноги, и выпрямился.

Грозничар лежал неподвижно, его лицо превратилось в кровавое месиво. Лишь вздымающаяся грудь говорила о том, что он жив.

В повисшей тишине пронзительно вскрикнула Володея: стало ясно, что уже все. И тут все в гриднице разразились воплями: иные возмущенными, но по большей части радостными. Кто-то из отроков уже проталкивался сквозь толпу с ведром воды, а Мистина все стоял, ловя воздух открытым ртом. Покрытые ссадинами ребра ходили ходуном, на грязном лице застыло туповато-свирепое выражение.

Почти невольно Эльга сделала шаг к краю возвышения, делая знак челяди, чтобы дали воды. Мистина выглядел жутко – даже не из-за крови, залившей лицо и грудь, не из-за ободранных и тоже окровавленных кулаков, а из-за звериной готовности убить, которой сейчас дышал весь его облик. Дикой, нерассуждающей, не знающей жалости и смущения.

Спустившись, она подошла; Зимец перенял у отрока ведро с водой, Беляница протянула ей рушник. Эльга намочила край и осторожно приложила к лицу Мистины. Потом случайно взглянула вперед и замерла.

Над очагом, что служил дальней стороной площадки поединка, ближе к двери, стоял ее брат Хельги Красный и вытаращенными глазами смотрел на обоих противников – полуголых, окровавленных, одного лежащего, а второго на ногах. И Эльга отметила – никогда она еще не видела на лице своего бойкого и отважного брата такого изумления и даже растерянности.

Мистина медленно повернул голову, следя за ее потрясенным взглядом. Увидел Хельги. А потом, не меняясь в лице, коротким и резким, удивительно сильным движением выбросил правый кулак вверх.

* * *

Хельги Красного привела в Киев весть о том, что туда заявился Грозничар. А прослышал он об этом очень быстро: помогли киевские жидины из урочища Козаре, с некоторых пор его большие друзья. Суть предстоящего разговора знал только самый узкий круг, но Хельги не составило труда сообразить: после войны с греками у черниговского воеводы найдется о чем поговорить с киевлянами.

После поединка Хельги не замедлил повидаться с обоими зятьями. После встречи с ним Грозничар отправился на Свенельдов двор – сразу как только смог встать на ноги и удержаться в седле. Перед этим он три дня отлеживался: у него была зашиблена голова, тошнота и головокружение не давали подняться. Володея сидела рядом, меняя примочки на многочисленных ссадинах и на подбитом глазу, и вполголоса причитала.

Эльга не виделась ни с одним из своих зятьев, хотя каждый день в Олегову гридницу приходил Свенельд и еще кое-кто из родичей. Свенельд и рассказал ей, что на пятый день Грозничар, оправившись, сам явился к Мистине. О том, что черниговский воевода первый навестил своего победителя, Эльга знала – все видели, как он ехал по городу от дружинных домов под Святой горой к Свенельдову двору, разукрашенный синяками и ссадинами, будто яйцо-писанка, – но только старый воевода передал ей, о чем шел разговор.

– На старости лет стал у родного сына на посылках, – сказал Свенельд, посмеиваясь и похлопывая себя по башмаку своей знаменитой плетью, сделанной из сломанной втулки копья с золотой и серебряной отделкой.

– Почему он не приедет сам? – Эльга с тревогой посмотрела на старика. – Он здоров?

– Морда разукрашена и ребра отбиты. Но это все заживет, ему не впервой. А сам он не хочет к тебе ехать… потому что Грознята только того и ждет.

– Что это значит?

Не зря Свенельд попросил ее принять его в избе, а не в гриднице, и глазами – точно как порой делал его сын – предложил ей выслать вон челядь.

– Предлагал ему Грознята Ингвара из Киева согнать и самому на тебе жениться, – прямо объявил Свенельд, сцепив руки между колен и глядя на нее своими ореховыми глазами. – Сказал, не Ингварова удача меня одолела, а твоя. Перед ним не склонюсь, а с тобой будем равными, как братья. Оба мы – мужи знатные, хоть рода и не княжьего, мне, дескать, Чернигов, тебе Киев, и коли будем заедино, никто нас не возьмет.

Эльга молчала, вспоминая: то же самое говорила ей Володея. Значит, не бабья болтовня то была: черниговцы свое дело обдумали. Заметила, что Свенельд пристально наблюдает за ее лицом, и взяла себя в руки.

– Что мыслишь? – Свенельд поднял косматую полуседую бровь, будто здесь могло быть несколько ответов.

– Я уже им сказала, что мыслю! – резковато ответила Эльга. – Мой сын имеет права на Киев и на Хольмгард. И он получит их. Пока мое слово хоть что-то весит, я не позволю разорвать его державу и погубить Русь в бесконечных раздорах. Они что же, думают, Ингвар так вот возьмет и уйдет? Сядет в Хольмгарде и будет… над озером на гусельках играть? У них огромная волость, земли по Мсте, по Луге, по Волхову! Ладога! Родичи в заморье! У Сванхейд хватит золота нанять у свеев такое же войско, как на греков ходило! И в этот раз оно пойдет на Киев!

Свенельд молча слушал ее, похлопывая плетью по ладони. Плеть издавала приятный звон, отвлекая внимание, и Эльга вдруг запнулась. Она привыкла, что Свенельд всегда отстаивает права своего воспитанника, и невольно ждала, что он одобрит ее рассуждения. Но вдруг сообразила: ведь речь идет о княжьем столе для его родного сына! Единственного. Порождения его любимой, давно покойной жены, что осталась в памяти юной, хрупкой и прекрасной, как весенний цветок. И Эльга знала: воевода любит своего сына куда сильнее, чем можно подумать, глядя на его суровое обветренное лицо.

– Ты хочешь, чтобы твой сын стал киевским князем? – прямо спросила она, не в силах терпеть гнета сомнений.

Свенельд встал и еще раз хлопнул плетью по ладони.

– Знаешь что? – помолчав, сказал он. – Мой сын однажды этой плети попробовал. Я тебе не расскажу, – ответил он на ее изумленный взгляд. – Захочет – сам расскажет. Но мнится мне, не зря он тогда три дня на брюхе провалялся. Ума я ему вколотил. Здорова будь, княгиня!

Воевода поклонился и пошел прочь. Согнутая спина его исчезла в проеме выхода, дверь закрылась. А Эльга долго еще стояла неподвижно, пытаясь понять, что же такое он сказал ей и что хотел сказать.

* * *

Пока потрясенная Эльга обдумывала этот разговор, на Свенельдов двор явился жидин, Синай бар Шмуэль, с поклоном и вопросом: здоров ли Мстислав Свенельдич и не пожелает ли повидаться со своим шурином, Хельги конунгом?

В последний раз Хельги Красный был в этом доме в тот памятный день, когда объяснил Мистине, что знает о вине Ульва из Хольмгарда в гибели Вальгарда – своего и Эльги общего отца. И назначил цену за то, что не поделится этим с Эльгой и Утой. Сегодня, когда отроки провели его в избу, он сразу вспомнил тот день и, выразительно оглядываясь, улыбнулся хозяину. С тех пор эта изба, украшенная посудой, покрывалами и занавесями из греческой добычи, стала выглядеть вдвое богаче, а взамен зеленого кувшина, разбитого Мистиной с досады, появился десяток новых – белых, зеленых, желтых, синих.

Мистина вышел навстречу гостю, распахнув объятия. Они с Хельги обнимались при встрече, даже если за ними не наблюдало пол-Киева. Не менее, чем показать свою дружбу людям, для каждого было важно показать другому: я готов терпеть тебя столько, сколько понадобится… пока ты совсем берега не потеряешь. Поэтому сейчас, на глазах у встревоженной Уты и Дивуши с младшими девушками, они улыбались во весь рот.

– Будь жив! Вижу, зубы целы! – Хельги с показной осторожностью похлопал Мистину по левому локтю – ниже шрама. – А этот бес вислоусый ведь по старой ране норовил вдарить, я видел! Вот подлец, а?

– Я к нему спиной-то не поворачивался, – заметил Мистина. – А ты проведать меня пришел?

– Проведать. А то по всей земле полянской только и разговору, что о тебе, а тебя и не видно. Ладно, Грознята – у него теперь один глаз, а вторым смотреть стыдится!

– И первый подживет. – Мистина сел к столу и знаком указал гостю место напротив себя. – Знаешь, до смерти хотелось ему глаз вышибить к клюям…

– Так чего ж не вышиб? – оживленно подхватил Хельги. – Какой бы тогда из него был князь, с одним-то глазом?

– У него сын есть. Законный. Звание в роду останется, а Грознята на меня обиду смертную затаит на всю жизнь.

Поставив на стол две греческие чаши светло-синего стекла, Ута налила пива, Дивуша и другие девушки поднесли блюдо с жареным мясом, свежим хлебом, соленой рыбой, салом. Гость и хозяин держались как добрые приятели, и лишь острота взглядов, которые они бросали один на другого, выдавала, что все не так просто. Мистина догадывался, с чем Хельги пришел, и жаждал убедиться в правоте своей догадки. Хельги всматривался, будто надеялся угадать, как его примут. Мистина был спокоен и уверен, и даже красные, подсохшие ссадины на лбу, на скулах, на подбородке и в углу рта не нарушали этого впечатления. Костяшки пальцев, держащих чашу, тоже были сбиты, но разве в первый раз?

– Сестра, – Хельги оглянулся на Уту, – ты позволишь нам…

Понятливая и послушная Ута тут же сделала движение к двери и поманила за собой девушек.

– Мы не подеремся, – усмехнулся Мистина, вспоминая, как говорил ей то же самое два года назад, и Хельги засмеялся, как любимой семейной шутке.

Дверь закрылась, и Хельги еще какое-то время смотрел на нее, будто давая женщинам время отойти подальше. Мистина спокойно ждал.

– Какая хорошая жена вышла из моей сестры Уты. – Хельги наконец повернулся к нему. – Все мужи должны бы тебе завидовать, если бы…

– Не верю, что даже ты найдешь, чем попрекнуть твою сестру, – качнул головой Мистина.

– Нет, я не об этом речь веду.

– А о чем же? – Мистина взглянул на него, будто уже знал ответ.

– К чему нам хитрить с тобою? – Хельги подался ближе к нему над столом. – Я знаю, что ты удавил бы меня с той же радостью, что и Грозняту.

– А еще ты знаешь, что я тебя не трону, пока ты помнишь свое место, – так же непринужденно подхватил Мистина, не отрицая этого.

– На греков пошли трое – Ингвар, ты и я. Со славой и добычей вернулись двое. Судьба сама указала: она выбрала нас, и нам лучше дружить, чем бодаться.

Хельги умолк, глядя в лицо собеседнику. Здесь он подошел к опасному пределу и при всей их враждебно-любезной откровенности не мог поручиться, что в ответ на дальнейшие слова не получит в челюсть прямо над столом.

При всей своей отваге он умел вовремя остановиться и выждать.

Но Мистина молчал, и в глазах его явно читалось: продолжай.

– У Грозняты Чернигостича маловато ума и заплывший глаз. Но даже он видит, кто в Киеве наиболее любим богами… людьми… и даже женами. Жаль, что боги мне не послали такого побратима, как ты, а свойствó только ссорит нас, вместо того чтобы объединить наши дела и помыслы. Ты одарен удачей куда большей, чем Ингвар, и теперь об этом знают все – от Романа до Грозняты. И оба вынуждены считаться с этим.

Мистина продолжал выжидательно молчать, и в молчании этом слышалось: да, все это так. И что дальше?

– До чего досадно, что судьба, дав тебе столько удачи, одарила тебя предками княжьего рода только со стороны матери. Твой отец – воевода, твой прадед был «морским конунгом», ведь так?

Мистина кивнул.

– Но ведь в его роду была связь с датскими конунгами через жен, правда?

Мистина снова кивнул: надо думать, сведения о его роде Хельги почерпнул из разговоров с Утой.

– И вот сейчас ты держишь Русь на себе, как Иггдрасиль держит землю и небесный свод, а что есть у тебя самого? Воеводская доля в добыче и дани. Обязанность каждый раз проливать кровь за то, чтобы другой назвал себя владыкой еще одного куска земли. Любой боярин, какой-нибудь Радовек – борода лопатой, стоит на земле прочнее тебя. У них – род, могилы дедовы, очаги чуровы. А твой род вышел из вод морских, у тебя ничего нет, кроме меча, и тот тебе князь вручил. За тобой не род, а дружина, и ту ты можешь содержать, только пока князь с тобой данью делится. А пропади он – пропадешь и ты. Как ты, человек такой умный и сильный, с этим миришься – не понимаю!

Хельги развел руками и хлопнул ладонями по столу, будто запечатывая величайшую загадку, встреченную им в жизни.

– Но что же я могу с этим сделать? – промолвил Мистина, явственно вызывая Хельги предложить что-нибудь. – Никто ведь сам себе не творец, как говорится. Никакая доблесть не добудет мне других прадедов.

Хельги помедлил. Он ясно видел ловушку: Мистина понял его, но если бы он хотел понять по-настоящему, то ответил бы иначе.

– Мой стрый Олег Вещий сумел это, а значит, сумеет и другой, – улыбнулся Хельги. – Придя на эту землю, он не имел здесь никаких прав. Но получил их, взяв в жены девушку из княжьего рода.

– Не вижу подходящей девушки. – Мистина тоже улыбнулся, будто они всего лишь шутили на весенних гуляниях.

– Ты знаешь, о ком я думаю. Еще говорят: кого все женщины любят, тот беды не знает. Ты можешь добиться любой женщины, как бы красива и знатна она ни была. А я поддержу тебя, потому что хочу иметь в зятьях людей истинно сильных и удачливых.

– Я и так твой зять, – напомнил Мистина.

– Ута – превосходнейшая женщина, я всегда готов отдать ей должное, но не она – княгиня русская. За несколько лет моя сестра Эльга стала необходима этой земле. Все русы и поляне почитают ее, как саму Мокошь. Судя по делам Ингвара, он загубит наследие моего стрыя. Рано или поздно неудачливость убьет его и с ним вместе погубит всю Русь. Я хочу видеть на киевском столе более надежного человека.

Чего Хельги хочет на самом деле, для Мистины тайной не было. Он лишь не мог решить, стоит ли говорить об этом. Его откровенно подбивали на измену, но он понимал: Ингваровой державе сейчас не нужен открытый раздор ни с кем. Ни с дружиной, ни с родней.

Помедлив, он встал. Хельги тоже поднялся, чувствуя, что настал решительный миг. Сейчас Мистина или протянет ему руку – или врежет в челюсть.

Но Мистина выразительно скрестил руки на груди, будто показывая, что ни того, ни другого делать не намерен. Под мягкой шелковой сорочкой проступили округлые мышцы плеч.

– Что ты мне скажешь? – Хельги все же первым не выдержал молчания.

– Я сказал это Грозняте, скажу и тебе. Я клинок поцеловал на том, что сверну шею всякому, кто посягнет на права… твоей сестры Эльги.

– Но я-то не посягаю на ее права! Я ей счастья хочу!

– А знаешь ты, чего хочет она сама? Я – знаю и не стану делать ее счастливой насильно. И никому другому не позволю. Ты – брат моей жены. Но если мне когда-нибудь придется выйти на поле с тобой, свойствó меня не остановит. Ты прав – у меня ничего нет, кроме меча, дружины, моей доли в добыче и… державы русов от Ладоги до Пересечена. Ну и еще вот этого, – он оттянул рукав и показал маленький, давно побелевший шрам на запястье – след обряда побратимства. – Ингвар – и род мой, и моя держава. Даже у тебя есть права на Олегово наследство. Хоть небольшой кусок, да свой. А у меня нет ничего, кроме них.

– И ты не хочешь возвысить свой род, сделав эту державу своей?

– У меня уже есть все, что мне нужно.

– Счастливый ты человек, – с показным восхищением и искренней досадой отозвался Хельги.

– Так мы с того и начали. Меня сам Роман цесарь не в силах ничем одарить… кроме как мир утвердить с Русью. Это надо моим князьям, их державе, а значит, мне.

Хельги молчал, едва удерживаясь, чтобы не кусать губы от досады. Несколько лет он был уверен, что знает слабое место в этой стене щитов, – но под щитами оказалась каменная стена.

– Ладно, – выдохнул Хельги, – тогда пойду я, пожалуй. Нет сил на тебя смотреть – так завидно.

– Да ладно, куда ты! – Мистина протянул к нему ладонь. – И пиво не допили. Садись, поговорим. Все-таки мы с тобой – Греческого царства победители.

– Ну… как скажешь.

Еще раз взглянув ему в лицо, Хельги снова сел. За уверенностью в глубине стальных глаз Мистины ему мерещился слабый проблеск подавленной боли, и он понял: уходить и сдаваться рано.

И он двинул свой синий бокал по столу навстречу бокалу Мистины.

* * *

Покинув Свенельдов двор, Хельги Красный с трудом сдержал желание немедленно повернуть коня на Олегову гору. Но спешить не следовало. У него оставалась в колчане последняя стрела, распорядиться ею надлежало по зрелом размышлении.

– О чем ты думаешь целый день и целую ночь? – приставала к нему недовольная Акилина, которую он взял с собой в Киев, потому что в тесном Витичеве она уже соскучилась до смерти. Двух ее последних товарок увезли Селимир и Хранимир, она осталась совсем одна среди отроков. – От тебя не добиться толку! Неужели наконец вспомнил обо всех своих грехах?

– Я владею некой тайной, и если она выйдет на свет, княгиня будет вынуждена порвать со своим мужем, – ответил Хельги: разговаривать о княжеских тайнах с греческой блудницей было почти все равно что с собакой.

– И что тебя так беспокоит? Расскажи людям – и добьешься своего. Ты ведь хочешь, чтобы этот неудачливый архонт сюда не вернулся?

– Если я объявлю мою тайну в палате при всех архонтах и воинах, Эльге придется выгнать мужа, хочет она того или нет. Но…

– Что – но?

Вместо ответа Хельги лишь махнул рукой, не желая продолжать разговор.

«Я клинок поцеловал на том, что сверну шею всякому, кто посягнет на права… твоей сестры Эльги», – ясно слышал он в воспоминаниях и видел перед собой глаза, холодные и твердые, как тот самый клинок. И если он силой принудит Эльгу поступить так, как хочет от нее он… очень может быть, что пожать победную ниву ему не дадут. Угроза была слишком велика, а Хельги был смел отнюдь не до безрассудства.

Но хотя в Мистине он нашел препятствие, прочное, как стена Царьграда, надежда на успех у него сохранялась. Он верил: есть на свете человек, перед которым и Свенельдич бессилен. Им с Грознятой он отказал, но устоит ли он, если то же самое ему предложит Эльга?

Лишь на третий день он наконец надумал. А подтолкнул его испуг: что, если Мистина разгадает его замыслы и опередит? Ведь не только то важно, что вам расскажут. Не менее важно, кто и как расскажет. Хельги надеялся, что Свенельдич по своей воле не захочет ворошить те старые угли, но ждать больше не стоило.

Эльгу он застал не одну: с ней сидели обе сестры, Володея и Ута. Женщины шили и толковали о детях. О недавнем поединке между мужьями Уты и Володеи говорить им не хотелось. Володея была обижена, совестливая Ута чувствовала себя без вины виноватой. А Эльга втайне думала: пол в Олеговой гриднице оказался залит кровью именно потому, что оба соперника женаты на Олеговых племянницах. Это они, знатные девы, не желая того, вынуждают своих мужей делить наследие дяди. И пока это еще лишь цветочки…

Брату все три обрадовались: Хельги всегда был приветлив и ласков с женщинами, и они безотчетно тянулись к нему. Не в пример Мистине, железному внутри и снаружи, он как будто сразу распахивал объятия и окутывал теплом своей любви всякую, от княгини до потаскухи, и те в ответ быстро проникались к нему доверием.

То, что он собирался открыть Эльге, в той же мере касалось и Володеи, а Уты – лишь немногим меньше. Но решение зависело только от Эльги, поэтому Хельги болтал с сестрами о чем попало, подкидывал детей, рассказывал про свой вчерашний пир в дружинном дома. Боярин Далемир, брат Честонега, так восхищался плясками Акилины, что упрашивал продать. Уж она-то не боялась показываться людям в шелковой сорочке из тех, что вроде бы есть, а на вид как будто и нет, подпоясанной цветной лентой с таким расчетом, чтобы подчеркнуть пышную грудь. А у мужей киевских, не видавших такого даже на Купалиях, случалось помрачение ума…

И лишь когда Эльга встала и сказала, что должна наведаться в поварню, Хельги улыбнулся остальным и вышел вслед за ней.

Поварня – длинное бревенчатое строение – стояла на задах княжьего двора. Под высокой кровлей висели копченые окорока и связки вяленой рыбы, внизу тянулись длинные столы, за которыми челядинки разделывали рыбу и чистили овощи. Дымили большие очаги, где в котлах варились каши и похлебки сразу на сотню человек, а на решетках и вертелах обжаривалось мясо. Теперь, разбогатев со своей доли добычи, Эльга обзавелась нужным числом челяди и вздохнула свободнее. Даже у Беляницы появились помощники: два подключника, и та ходила довольная, румяная, начинала полнеть. Для выпечки хлеба имелись две отдельные клети: здесь служанки просеивали муку в корытцах-ночвах, замешивали и ставили тесто в кадках-дежах, на столах катали хлеба, протапливали хлебные печи принесенными из большой поварни углями, а потом складывали выпеченное в большие лари.

Когда Эльга, осмотрев сегодняшнюю выпечку, хотела идти прочь, Хельги ласково коснулся ее плеча.

– Сестра! Мне нужно сказать тебе несколько слов, – на северном языке молвил он.

Здесь их могли слышать только две служанки, но они, славянки, северного языка не понимали.

– О чем? – Эльга повернулась к нему.

– Ты знаешь, что я думаю о новой женитьбе твоего мужа. И по-прежнему уверен: тебе стоит с ним развестись.

– Брат, не надо! – Эльга примирительно положила руку ему на грудь. – Мы довольно говорили об этом. Но я хочу, чтобы все осталось как есть. Пока у него эта болгарыня, я не жена ему, но у Руси два князя, и у одного из них есть жена, – усмехнулась она, повторяя слова Мистины.

– Этот второй князь – изменник и неудачник. Но я бы смирился с тем, что ты желаешь его простить. Если бы не еще одно…

– Что еще? – Эльга нахмурилась, но заставила себя улыбнуться. – Неужели он по дороге и третью жену подцепил?

– Ваш брак был устроен путем предательства и преступления.

– Что? – Эльга прислонилась к столу.

– Ульв из Хольмгарда нанял викингов, чтобы они напали на земли нашего отца. Может быть, Ульв и не хотел его смерти, но ему было нужно, чтобы отцу понадобилась помощь. И тогда он согласился бы возобновить твое обручение с Ингваром. Но отец погиб. Я так и не успел его узнать, а тебе пришлось бежать из дома, чтобы не оказаться… в еще более тяжком положении.

– Ульв… нанял викингов? – Эльга с трудом восстанавливала в памяти обстоятельства шестилетней давности.

Своего покойного свекра она никогда не видела и сейчас с трудом пыталась вспомнить, что ей о нем известно.

– Ну да. Он ведь знал, что после его ссоры с Дивиславом ловацким, когда он уронил свою честь, ему больше не получить для сына такую знатную и хорошую невесту, как ты. И он попытался принудить отца к соглашению силой и хитростью, а тем самым погубил его. Не могу сказать, что он хотел этого. Но вышло именно так.

Эльга помолчала, с холодом в груди и дрожью в руках вспоминая все, что ей было известно о тех днях.

– Давно ты знаешь? – прошептала она, не владея голосом. – От кого? Разве ты виделся с Ульвом?

– Нет, он ведь был уже пару лет как мертв, когда я приехал в Хольмгард. А узнал я обо всем от Уты.

– Она не знает ничего такого! – Эльга округлила глаза, уверенная, что сестра не может знать ничего важного, что не было бы известно ей.

– Она сама не понимает, какими тайнами владеет. И ты знаешь все то же самое, просто не догадывалась связать концы. Я вас не виню: вы были две юные девушки, придавленные горем. Но вспомни: ведь Свенельдич приехал, чтобы вновь просить выдать тебя за Ингвара, в тот самый день, когда вы узнали о смерти отца?

– Да…

– А ведь между Плесковом и Хольмгардом дороги несколько недель! Откуда же Ульв мог узнать об этой смерти заранее, если он не сам ее подстроил? Как он угадал, что именно сейчас его трудное дело сладится?

– Но…

Эльга пыталась в уме свести ход событий, однако от потрясения шумело в голове и мысли расползались, как кисель из горсти.

– И те викинги прямо сразу были все до одного перебиты людьми Ульва и Хакона ладожского. Те двое даже не стали ждать, пока решится твоя судьба. Свенельдич мог и не суметь выкрасть тебя и довезти до Киева. И зачем бы они тогда стали мстить за чужого человека, жертвовать своими людьми?

– Но разве это было до того…

– Да, когда осенью Ингвар собрался искать тех викингов, отец уже вручил ему их мечи. И они были перебиты все до единого. Ни один из них не сказал никому, почему их вождю вздумалось искать добычи в диких лесах. Поверь мне, опытные «морские конунги» выбирают места получше. Я прежде знавал таких людей… Ульву нужно было, чтобы они не сказали ни слова. И он своего добился. Во всем. Его сын получил тебя, а с тобой – права на киевский стол. И ты отдала их вместе с собой, не зная, что твое свадебное пиво замешано на крови нашего отца.