Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 93 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
– Но они будут знать, что мы нарушили условие, когда поплывут назад! – напомнил Мостич.
– Если василевс будет предупрежден, то никто из них не вернется назад! – сказал епископ. – А если кто и уцелеет, им будет не до мести. И мы непременно сделаем это, таков наш долг перед василевсами и Богом! Мы могли бы радоваться, если эти исчадия ада не болгар избрали целью своего меча, если бы не ужас, сколько бед они принесут нашим братьям-христианам!
– Не должен ли я сначала заботиться о своих домашних? – осведомился Петр. – Не тому ли святой Иоанн учил?
– Злато и сребро проверяются огнем, а человек ложь от правды отличает разумом! Даже если бы и стоял выбор перед тобою, одного ли своего брата спасти или тысячи, десятки тысяч христиан… Или ты не ведаешь, что почти все царские боевые корабли сейчас покинули Неорий? Корабли ушли против сарацин в море, войско – к границам Сирии. Сам град Константина защищен лишь своими стенами и милостью Божьей, но варвары опять, как бывало, выжгут и разграбят все его окрестности, убьют десятки тысяч христиан, уведут в плен, продадут хазарам! И все это будет на твоей совести – как царя болгарского, как родича Романа, как христианина!
– Сделай, что должен сделать, царь, – сурово посоветовал Георги. И добавил вполголоса по-болгарски, наклонившись к своему сестричу: – Епископ сам пошлет весть. И если вместе с его гонцом не приедет наш гонец, мы станем предателями в глазах Романа.
– Но как же Боян? – В серых глазах Петра отражался неприкрытый испуг и смятение. – Если он… Пострадает, я буду считать себя виноватым…
– Ты все равно не можешь помешать епископу. И не можешь спасти Бояна, если воля Божья ему будет… Пострадать. Но ты можешь спасти себя! Сам понимаешь. – Георги посмотрел на царицу и продолжил уже по-славянски: – Чем сильнее наши родичи в Мега Палатионе, тем крепче твой трон под тобою! А если они будут разорены, не смогут поддержать нас… то не сядет ли на этот трон твой брат Боян?
– Да, об этом ты не подумал? – тоже вполголоса, но так же горячо поддержала дядю царица. – Этот тайный идолопоклонник, обритый, точно дикий турок, и опоясанный бронзовой цепью! Если он сделал глупость, ты не должен предавать мою семью, особенно если его ты этим все равно не спасешь!
– Спасай себя и наше царство! Бог вручил тебе власть над болгарами, а власть – тяжкий долг.
Кавхан Георги сурово сдвинул седеющие брови. Петр опустил веки. Он знал все, что думает его дядя, его жена, прочие царедворцы, из которых одни сильны поддержкой греков, а другие мечтают избавиться от них и жить по своим, славянским и болгарским, обычаям. Ненавистники греков дважды поднимали против него восстания, пытаясь посадить на болгарский трон его братьев. Дядя Геро был первейшим сторонником василевсов – он и повлиял на выбор Петра после смерти отца. Но Боян его влиянию не поддавался, и Георги видел в нем угрозу власти Петра. А потому не очень-то огорчился бы, если бы тот не вернулся живым из русского стана.
Знал царь и то, почему так блестят глаза под черными бровями седого Мостича. Он и многие его сторонники уже предвкушают дьявольскую радость, когда земли василевсов будут разорены, Роману придется воевать с русами и ему станет некогда вмешиваться в болгарские дела.
– А если мой дед Роман сочтет тебя предателем, то на этом троне может вскоре оказаться Иоанн! – сердито прошептала Иринка. – А я лучше умру, чем уступлю свое место этой жирной корове Шушан, его жене!
– Исполняй свой родственный и союзный долг, царь болгарский, а об остальном позаботится Царь Небесный! – добавил епископ. – Блажен человек, кто на Господа возлагает надежду свою!
– Снаряжайте гонца, – кивнул Петр и посмотрел на Георги. – Видит Господь, я не желаю зла брату моему, но помочь ему сейчас властен лишь Бог!
* * *
Русские лодьи уходили от Херсонеса на запад. Первой шла лодья самого Хельги – под стягом, уже знакомым грекам. Его яркий красно-желтый кафтан и такая же шапка бросались в глаза издалека, и стратиг Кирилл, наблюдая за отплытием варваров с башни городской стены, легко узнал человека на корме.
По пути мимо городских стен Хельги поднял руку и что-то прокричал.
– Плыви прямо в ад! – пожелал в ответ стратиг, провожая его глазами. – Да сожжет тебя адское пламя!
Уже почти год этот человек, рус в хазарской шапке, был его проклятьем, и Кирилл молил Бога, чтобы это было их последнее свидание.
– Яннис! – Он оторвал взгляд от вереницы лодий и обернулся. – Где кентарх Дементий? Найди его немедленно. Господь над нами сжалился, они правда уходят. Пусть собирает страт[158]158
Страт – корабельная команда, экипаж.
[Закрыть] для галеи, и чтобы сегодня или хотя бы завтра ночью она могла отплыть. Пока они не вернулись, мы пошлем весть в Константинополь.
– А что, если они и пошли на Константинополь? – заметил Марк, доместик фемы[159]159
Доместик фемы – должность вроде адъютанта стратига фемы (главы военной и гражданской администрации).
[Закрыть].
– Такими силами? На двадцати рыбацких лодках? Тогда они еще глупее, чем я о них думал.
Стратиг Кирилл насупился, хотя и до того вид имел невеселый.
– Словом, мы уведомим василевса об этом войске, ушедшем на восток. Пусть Дементий идет прямо через море на Гераклею. Так у него будет надежда добраться до Константинополя раньше русов и не встретиться с ними, если они все же пошли туда. Но дай Бог, чтобы нет, иначе и от хазар нам придется избавляться своими силами.
– И да поможет нам Господь! – мрачно откликнулся Марк.
* * *
Миновал полдень, солнце начинало припекать, давая знать: почти лето. Утренний улов разделали и сварили, отроки поели и разбрелись кто куда: одни пошли купаться в море, другие завалились поспать в тень кустов и в шатры. Кучками сидели и лежали у кострищ.
– Ну, если это и есть война, то дело-то не страшное, – шутливо вздохнул Колошка. – Да, Соломка? И зря Дивуша о нас печалилась.
Эймунд, сидевший на бревне неподалеку, невольно повернул голову: имя Дивуши зацепило внимание. И отметил про себя: если дальше так пойдет, то и рассказать будет почти не о чем. Право слово, лучше бы дома остаться и на купальские игрища пойти!
«Не стой, верба, над водою, не пускай травы по Дунаю…» – вспомнилась песня. Вот он, Дунай! И дела здесь – только травы пускать. Ночная схватка с «бесами», проводы Черниги на тот свет, даже приезд отца Тодора – посла от местного воеводы – уже остались в прошлом. Отец Тодор приезжал всего четыре-пять дней назад, а казалось – месяц уже отроки бродят по этому пустому песчаному берегу под ивами, большую часть времени не зная, куда себя деть. Правда, за дровами для костров, чтобы варить рыбу, приходилось подниматься на лодьях все выше по Дунаю (дровосеки одновременно исполняли должность передовых дозоров). В плавни, на охоту Эймунд больше не ездил – был черед других, а расползаться многим одновременно по окрестностям князь не велел. Знатный заложник отчасти обеспечивал им безопасность, но, как сказал Мистина, всегда найдется дурак, что вообразит себя витязем из преданий и попытается Бояна отбить. Едва ли у него получится, но еще сколько-то русов при этом могут последовать за Чернигой. «А ни за кого другого я в Хель больше не полезу!» – добавил Свенельдич.
– Да я скоро от скуки помру, – пробурчал Соломка, едва приподняв лохматую светловолосую голову над сложенными руками.
Он лежал на кошме лицом вниз и пытался заснуть, но не мог. Ночью выспался, а той безграничной походной усталости, которая позволяет заснуть в любое свободное мгновение, они с братом еще и не понюхали. Ветер с моря задувал ему волосы в лицо.
– На войне сражения – редкость, – напомнил брат мудрость, не раз слышанную от Свенельда.
Ленивую тишину прорвал рев боевого рога. Трубили с песчаного холма, самого высокого поблизости. Все разом подскочили, кинулись, налетая друг на друга, к шатрам и стойкам, где было сложено оружие и составлены копья. Похоже, пророчества насчет отважного дурака исполнились.
Эймунд подскочил как подброшенный. Все его оружие и снаряжение осталось в собственном его стане, и на подобный случай Дыбуля и Орлец имели приказ хватать все это и скорее нести в княжий стан. Поэтому он не кинулся бежать, а оглянулся в сторону пригорка, надеясь понять, что происходит.
А что, если это рать болгарского царя? Боян говорил Ингвару, что едва ли Петр станет собирать войско и нарываться на драку с русами, у царя болгар нет на такую войну ни сил, ни желания. Ему бы со своими людьми поладить. Но что, если обманул?
К Бояну у Эймунда сложилось очень противоречивое отношение: весь вид болгарина внушал неодолимое желание ему верить и доверяться, но умом Эймунд понимал: это нечто вроде колдовства. Похожими чарами владели и Мистина, и сестра Эльга, но у Бояна оно было сильнее: при виде его будто тихий голос шептал что-то сладкое прямо в душу.
– Корабли! – долетел с пригорка истошный крик. – С моря!
Из своего шатра выскочил Ингвар – босиком и на ходу затягивая пояс. С рыжеватой бородкой, с простым лицом и в неприметной одежде, сейчас он ничем не выделялся в толпе отроков.
– Что – корабли?
– Там! – Гридь по имени Бранец, до половины спустившись по склону пригорка, махал руками в сторону моря. – Оттуда! Идут!
– Одеваться, всем! – рявкнул Ингвар на замерших было отроков и побежал на пригорок.
Опасности со стороны моря он не ожидал. Да и сами дозорные увидели корабли почти случайно – глядели они главным образом в сторону болот. Мелькнула даже глупая мысль о Романовых судах, но ее Ингвар отогнал: василевс свои дромоны каждое лето посылает в Белое море[160]160
Белое море – болгарское название Эгейского моря.
[Закрыть], что лежит за Пропонтидой и где на островах засели его враги-сарацины. Верные люди в царских войсках говорили, что и этим летом друнгарий царского флота уведет их туда – подготовка шла обычным ходом. Ингвар твердо рассчитывал, что ни в Греческом море, ни в Боспоре Фракийском, ни в Пропонтиде столкнуться с дромонами, что поднимают по двести человек каждый, ему не придется.
Поднявшись на пригорок, Ингвар и правда увидел – с востока, прямо из открытого моря, к устью Дуная приближалась целая россыпь белеющих на синей глади парусов. И это были, конечно, не дромоны, а обычные русские скутары – каждый весел на десять-пятнадцать по борту.
– Это что… с Белого острова? – изумленно пробормотал Хрольв, прибежавший вслед за Ингваром. – Там же ничего нет, только остров…
– Йотуна мать! – Ингвар наконец опомнился и хлопнул себя по бедру. – Какой тебе остров? Это он! Стяг вон видишь?
– Кто он?
– Да Хельги Красный! И правда как с того света – я уж думал, весь век его здесь дожидаться!
* * *
Все войско оживилось с появлением Хельги – даже те, кто его не знал и не понимал толком, кто он такой и почему его приходится ждать. Но те, кто его знал, ему искренне обрадовались – он тоже обладал способностью привлекать к себе людей, и все те, кто в первый миг знакомства содрогался при виде красного родимого пятна, занимавшего нижнюю часть его лица и шею слева, уже через день относились к нему как к другу.
– Да ты совсем хазарин стал, тебя не узнать! Мы уже боялись, не случилось ли с тобой какой беды! – с дружелюбной насмешкой сказал Мистина, подойдя обнять двоюродного брата своей жены.
– И не мечтай! – в самое ухо с тем же выражением сказал ему Хельги, отвечая на это родственное объятие.
Князь родича такой чести не удостоил и сразу стал расспрашивать:
– Ну, что там в Таврии? Как твой Песах?
– Слишком долгий разговор для солнцепека. Если пригласишь меня в шатер, я пошлю кого-нибудь за корчагой-другой вина. Воды у вас тут, я вижу, предостаточно, – Хельги кивнул в сторону Дуная.
– Так он же из Таврии! – вспомнил Мистина. – Придется пригласить, а, княже?
К тому времени как отроки Хельги принесли вино, а отроки Ингвара – воду, чтобы его разбавить в котле и разлить по рогам, князь и Мистина вполне справились с тайным разочарованием. Увидев Хельги, оба осознали собственную тайную надежду, что он в Таврии сложит голову. Но нет худа без добра: теперь войско могло продолжать путь. Весть об этом разлетелась по станам вдоль побережья и везде вызвала ликование.
– Да, надо в путь трогаться, и побыстрее, – рассказывал Хельги, сидя на кошме, где поднятый полог шатра защищал от солнца, а ветер с моря – от духоты. – Песах взял три-четыре городка, но под Херсонесом встал и, я думаю, надолго. Он пограбил долину и села, я в это время запирал гавань. Но сам город наскоком взять не удалось, и сколько он теперь будет под стенами стоять – неизвестно. Стало ясно, что я так целое лето попусту потеряю и тебя зря задерживаю. Мы и решили: не будем устьем Днепра обходить, пойдем через море напрямик! Я спрашивал людей, сказали, при хорошем ветре можно за сутки дойти. У нас чуть больше вышло.
– Песах села пограбил – с тобой хоть добычей поделился? – спросил Мистина.
– А это мы что пьем? – Хельги качнул в руке небольшой поясной рог. – Но в пригородах нам на двоих добычи не хватило бы – у него войска тысяч шесть. Но теперь, когда я оттуда ушел, стратиг может в Царьград за помощью послать. Он муж невеликого ума, но на это его хватит.
– А пожечь его корабли было никак? – спросил Ингвар, мысленно добавив: «На это могло бы хватить ума у тебя!»
– Они стоят в длинной гавани, а ее перегораживает цепь. Я подумывал пустить людей хотя бы на лодках, но там на стене есть орудия, что мечут копья и камни. А стена не хуже, чем в Самкрае! Человек в шесть высотой.
– А в этот раз ты не взял с собой твою отважную жену, чтобы помогла открыть ворота? – пошутил Мистина.
– Она только что родила – едва успела до моего отъезда.
– И? – Мистина поднял брови.
– Торлейв, – со сдержанной гордостью назвал Хельги имя сына.
Побратимы переглянулись: назвать дитя Олегом или Оддом у краснорожего все же наглости не хватило, и на том спасибо. Однако Мистина с усилием проглотил зависть: его жена успела принести ему двух дочерей, а надежды обрести собственного законного сына пока оставались надеждами. Слава Одину, пронырливый бес знает не все тайны их семьи и не догадывается, что у Мистины есть повод ему завидовать…
Ингвар тоже не обрадовался, что его соперник обзавелся законным наследником. К счастью, не требовалось много говорить об этом событии. Их жены, конечно, устроили бы по этому поводу целое игрище – с песнями, плясками и «бабьими кашами», как принято между женщинами при рождении дитяти у какой-нибудь из них. Но мужчины не видели причин поднимать шум из-за младенца, едва получившего имя. Хельги помнил, что будущее наследие сына ему еще предстоит завоевать, а два его свояка в душе опасались, как бы ему и впрямь это не удалось.
– Ладно, – сказал Ингвар, – нам сейчас не о бабах надо думать, а как на греков идти.
– Ну уж чтобы проникнуть в Царьград, понадобилась бы какая-то очень выдающаяся женщина княжеского рода! – улыбнулся Хельги. – Например, моя дорогая сестра Эльга.
Тут уже внутренне вздрогнули оба: сама мысль, что Хельги по праву родственной близости так вольно говорит об Эльге, бесила и мужа ее, и зятя.
– Ей в Киеве забот хватит, – резко ответил Ингвар. – Твоим людям надо отдыхать? Лодьи чинить? Когда можешь выступать?
– Думаю, завтрашнего дня нам хватит, и можно тро-гаться.
Ингвар кивнул Гримкелю, чтобы передал распоряжение, и тот ушел рассылать гонцов по станам.
Вскоре подошли бояре – всем хотелось поглядеть на того, кого так долго ждали.
– И как из моря вынырнул! – смеялись Острогляд и Тормар. – Парни говорят, прямо будто Чернига вернулся и подмогу привел.
– Да если бы за каждые шестнадцать покойников, пущенных в море, оттуда приходило шестьсот живых бойцов… – мечтал Ивор.
– Да я вас увидел – думал, хазары! – восклицал Буеслав. – Гляди, все в шапках с ушами, морды бурые!
Дотемна тянулись разговоры о Таврии, Самкрае и зимовке Хельги в хазарской Карше. Потом Хельги собрался в собственный стан, устроенный дальше всех – где нашлось место.
– Высплюсь наконец, – мечтал Хельги. – Мы ту ночь на острове ночевали, так мне все старик какой-то снился, замучил разговорами. Бес бородатый!
Ингвар и Мистина разом обернулись к нему и спросили чуть не в один голос:
– На каком острове?
– Да там, – Хельги махнул рукой в море. – Нас прямо на него и вынесло, а уже вечерело, мы и решили: на земле переночуем, похлебать сварим что-нибудь. Похлебать не вышло – воды не нашли, но хоть спали на земле, а то сам знаешь, как в скутаре ночевать. Пустой остров, ничего не растет почти, развалины какие-то, столпы мраморные валяются, да крест стоит здоровенный. Ольвид в камнях фоллис побитый нашел.
– А что старик-то? – Мистина даже подошел ближе.
Ингвар тоже ждал ответа, пристально глядя на Хельги.
– Приставучий бес! – Хельги усмехнулся. – Только засну: вижу, будто приходит дед, садится возле меня и начинает заливать что-то, про родню свою какую-то. Проснусь – нет никого. Опять засну – опять он здесь, как тролль из мешка! Только под утро отвязался. Помню, сказал на прощание: еще денек побуду и дальше поеду. С собой звал.
Побратимы переглянулись. Не сказав ни слова, Мистина по пальцам пересчитал дни после гибели Чернигостя, и выразительно двинул бровями. Сегодня выходил девятый…
– Он там… Про родню… Не про сестру свою Негулю речь вел?
– Точно! – удивленно подтвердил Хельги. – Ты сказал, я вспомнил. Откуда знаешь? Он и вам являлся?
– Нет. Мы отсюда его проводили… Так, говоришь… С собой тебя звал?
– А чего у тебя лицо такое? – прямо спросил у Мистины Хельги. – Я ему хотел сказать, что не пойду, меня родичи ждут. Замычал и от своего голоса проснулся… Бес проклятый! – с чувством добавил он. – Лучше бы жена приснилась…
* * *
В день Пятидесятницы василевс Роман срочно собрал синклит – совет высших лиц державы. Когда паракимомен Селевкий вошел, на мраморных скамьях уже сидели несколько человек: военачальники столичных войск, эпарх, логофет дрома. Из царского семейства никого еще не было, поэтому этериарх Милетий и друнгарий Виглы Феодор обсуждали Епифана, лучшего возницу «зеленых».
Патрикий Феофан – немолодой безбородый толстяк, как всегда щеголеватый, позевывал, лениво разглядывая свои перстни. По должности протовестиарий – хранитель царских одежд и сокровищ, – он был наиболее важным лицом среди присутствующих. Ему, а не кому-нибудь из логофетов, Роман доверил править всеми делами. Поладить с настоящей старинной знатью выскочка Роман, сын армянского земделельца из Лакапы, так и не сумел, и Феофан, тоже не слишком родовитый, но куда лучше образованный человек, был для него самым подходящим соратником. А к тому же, будучи скопцом, никак не мог покушаться на высшую власть, как многие до него любимцы прежних василевсов. Вот, к примеру, Василий Македонянин…
При виде Селевкия все встали – кто поскорее, кто менее охотно, показывая уважение больше чину, чем человеку. Только эпарх приветливо ему улыбнулся: они были приятели и нередко проводили вместе свободное время, хотя во внешности этих двоих не было ничего общего. Моложе лет над двадцать, Валериан был высок, строен, его ухоженная черная борода всегда издавала благоухание, и щуплый Селевкий с его морщинистым голым лицом рядом с ним казался старообразным мальчиком.
Поздоровавшись, паракимомен опустился на свое обычное место – почти самое близкое к трону. Его асикрит с восковыми табличками встал у него за спиной, украдкой кивнув другим асикритам и писцам.
– Уже становится душновато… – заметил эпарх.
– Скоро пойдет жара… – с отстраненным видом поддержал логофет дрома.
Селевкий еще раз окинул взглядом лица: кажется, все прочие члены совета не больше его знали, зачем их позвали в такой день. И все тревожились, но скрывали беспокойство за мнимой невозмутимостью и скукой.
– Ходят слухи, что скоро станет не просто жарко, а очень жарко! – засмеялся Феофан, чьи черты с покатым лбом и горделивым носом, будто сошедшие с мраморного бюста римских времен, могли выражать и надменность, и веселье. – Ты как будто что-то знаешь об этом, а, Селевкий? И ты, Валериан? Я слышал, ваш святой старец напророчил нам войну и пожары?
– В такие годы уже святому Околеванию надо молиться, чтобы прибрал поскорее, – раздался резкий голос, и в покой вошел патриарх Феофилакт. – А не прорицаниями народ смущать.
Все встали, приветствуя высшего духовного владыку христианского мира. Патриарх был здесь моложе всех – всего двадцать три года от роду, и столь высокого сана он достиг потому, что приходился младшим сыном василевсу Роману. И по отцовской же воле еще в раннем детстве был оскоплен: Роман решил, что четвертому сыну не хватит наследства из числа земных сокровищ. Безбородое лицо Феофилакта с грубыми чертами выражало разом утомление и презрение, что делало его старше на вид. Большие черные глаза – самая яркая черта его внешности – горели мрачным огнем под насупленными черными бровями. Царедворцы переглянулись с понимающим видом: это зрелище они наблюдали нередко. Младший царевич совершенно не годился для духовной стези и тем более для столь высокой должности. Обязанности свои он исполнял небрежно, спешил кое-как закончить церковную службу, чтобы бежать в конюшню к любимым лошадям, и был куда невоздержаннее на язык, чем допустимо при его сане. И мало можно было найти грехов, с коими он не познакомился на деле, кроме тех, к каким отцовская воля его сделала неспособным.
Небрежно благословив присутствующих, патриарх сел возле Феофана.
– Посмотри, – шепнул он, покосившись на Селевкия, а потом склонившись к уху соседа, – Селевкий со своим мечом – точно жук, вооруженный сосновой иглой!
Феофан хмыкнул и поднял руку ко рту. Будучи начальником китонитов – личных телохранителей василевса, – спальничий по должности носил меч, но при своем тщедушном теле и густых бровях и впрямь напоминал забавное насекомое.
Тут всем снова пришлось подняться: за патриархом вошел мужчина средних лет благообразной внешности, довольно рослый, – Константин, сын прежнего василевса Льва. Роман когда-то был приглашен к венценосному сироте в соправители, но позднее возложил царскую стемму и на своих сыновей, и Константин теперь шел после двоих младших василевсов – сыновей Романа, будто был всего лишь их зятем – мужем Романовой дочери Елены, а вовсе не наследником трона, чей отец царствовал во время его появления на свет. Коротко поклонившись членам совета, он сел и погрузился в свои мысли. На высоком челе его отражалось легкое недовольство, как и у патриарха, но по другой причине: Константин много читал и писал, время проводил над книгами и не любил, когда его отвлекали от всего этого и заставляли слушать о державных делах, где он все равно ничего не решал. Правда, иные попойки зятьев тоже без него не обходились.
Но вот наконец остиарии распахнули серебряные двери со стороны царских покоев, и вошел Роман – истинный правитель Василеи Ромеон, глава многочисленного царского семейства. Шагал он, по обыкновению, заложив руки за спину и сильно переваливаясь на ходу. Когда-то и он был высок ростом, но годы его согнули: дед болгарской царицы, имеющий подросших правнуков, дожил до семидесяти лет, но оставался крепким и в здравом уме. На смуглом обветренном лице с крупными чертами выделялся большой нос, черные пряди в седой бороде перекликались с темными глазами. Пышные, еще красивые седые волосы торчали из-под калиптры – царской шапки с самоцветами. По обыкновению, Романа сопровождал монах Сергий – его духовный отец, племянник прославленного патриарха Фотия, и протасикрит со своими помощниками и писцами.
Все разом вскочили, и даже патриарх попытался придать лицу более мягкое и почтительное выражение. Своих потомков, какие бы должности они ни занимали – им же на эти должности поставленные, – Роман из Лакапы крепко держал в мозолистых руках.
Проходя к своему месту, василевс кивнул; когда он уселся на трон, остальные тоже сели.
– Вот что привезли сегодня утром! – Роман кивнул протасикриту, тот – своему помощнику, и василевсу передали свиток пергамента. Тот взял его в руку и качнул, не разворачивая. – Прислали от Марии[161]161
От рождения будущая болгарская царица носила имя Мария, Ириной («мир») была названа по поводу своей свадьбы.
[Закрыть] и ее мужа из Болгарии. Скифы, те, что из Куява, собрали войско и идут на нас. Болгары послали это письмо, когда русы шли уже мимо их земель. Да, я помню, – он кивнул паракимомену, который при этих словах встрепенулся, оживившись всем своим маленьким, но выразительным морщинистым лицом. – Помню, Селевкий. Наш блаженный старец предрекал. Но теперь это уже не пророчество. Это уже гнев Господень во всей силе его. Вернуть даже часть кораблей из Эгейского моря или войск из Армениака мы не успеем. Что будем делать, носители римского достоинства?
– Придется откупаться, – ответил логофет дрома, Матфей, мужчина лет сорока, с длинным лицом, которое черная ровная борода делала еще длиннее. В острых чертах сказывалась примесь еврейской крови. – Я еще прошлым летом предупреждал: если мы откажем скифам в новом договоре, они только обрадуются, – быстро заговорил он, пока никто не перебил. – Они в жадности и глупости своей стремятся сегодня урвать побольше, не думая, что будет завтра. Если бы мы в прошлом году заключили договор, как я предлагал, сейчас у нас не было бы этой заботы! Но некоторые, – он язвительно взглянул на Феофана, – уговорили тебя, август, привлечь их к походу на хазар в Таврии.
– Хазар надо было прижать! – возразил ему молодой патриарх. – Это было лучшее средство показать нашим иудеям, что их ждет, если они будут противиться воле василевса!
– И раз уж Господь поставил перед нами такую задачу, исполнить ее руками русов в Таматархе было куда более умное решение, чем затевать погромы и закрывать синагоги прямо в Великом Городе! – подхватил патрикий Феофан, быстро переглянувшись с патриархом. – Они все прекрасно поняли, а мы избежали беспорядков у себя дома.
– Ради иудеев они, – Матфей кивнул на Феофана, обращаясь к василевсу, – желали использовать договор с русами как приманку и убедили тебя отложить его заключение. И что вышло? Скифы во всем обманули и вдобавок переметнулись на сторону Иосифа! Теперь они не связаны никакими обязательствами и пользуются этой свободой, как им подсказывает их вечная звериная жадность, жестокость и коварство! Этого следовало ожидать – что в ближайшее время они пойдут на нас войной! Поблагодарим Господа, если не в союзе с каганом!
– Прошлым летом это решение было оправдано! – ответил Феофан, не показывая вида, что его встревожили эти попытки переложить вину на него. – Как учит мудрость и опыт, воевать следует по возможности чужими руками, оберегая свои войска. И раз уж воинственные скифы были в нашей власти, было бы глупо не использовать их. И все получилось бы, не окажись херсонский стратиг так… бездарен. Он провалил поход на Пантикапей, а русы, наоборот, чересчур преуспели под Таматархой – и он попытался прикрыть свою за… неудачу тем, что отнял у них половину добычи. Чего же еще было ждать?
– Отними добычу у зверя – увидишь, как он покажет клыки! – засмеялся патриарх.
Блестящие молодые зубы в сочетании с огнем темных глаз и его лицу в мгновения веселья придавали что-то зверское.
– Со зверями ни один союз не будет прочным! Нельзя было допускать, чтобы скифы оставались не связаны договором хотя бы один год – раз уж они сами были так добры и сообщили нам, что у них сменился архонт! И я предупреждал!
– У нас есть договор с болгарами, – не сдавался Феофан, – который обязывает их первыми встречать удары на Романию с севера. Скажи, Матфей, почему они уже в который раз этого не делают?
– Глупо было бы ждать, будто Петр способен на что-то подобное! Он уже окажет нам услугу, если сохранит свой трон, не слишком часто прибегая к нашей помощи.
– Хватит бранить моего зятя! – с недовольным видом оборвал спорщиков Роман. Он знал, что за брак внучки с болгарским царем его многие осуждают. – Мне это неприятно, а главное, бесполезно.
– Если бы мы прошлым летом дали скифам согласие на заключение договора, сейчас не получали бы таких писем! – настаивал логофет дрома.
– Однако мы письмо получили! – резко ответил молодой василевс Стефан. – Петр хотя бы предупредил, так что наше родство с ним не совсем уж бессмысленно. Он не выступит на стороне скифов, это уже кое-что!
– Велико ли войско скифов? – обратился Феофан к старшему василевсу.
– Петр пишет, не меньше двадцати тысяч! – Роман хлопнул себя свитком по колену. – Если платить как в прошлый раз, то это… Патрикий, подскажи?
– Когда это был архонт Эльг с двумя тысячами кораблей, выкуп обошелся Льву и Александру в четыреста тысяч литр серебра, – Феофан усмехнулся той несуразной задаче, кою Господь поставил перед ромеями. – Сто тридцать три кентинария золота[162]162
Получается 4322,5 кг, без малого четыре с половиной тонны.
[Закрыть]. К тому еще шелка, сосуды и прочее.
– Господь Всемогущий! – возопил логофет геникона. – Кто-то думает, номисмы сами заводятся, как мыши? Матфей прав: если бы мы заключили договор вовремя, то содержать послов и купцов, чтобы скифы оставались у себя дома, обошлось бы куда дешевле, чем платить им, когда они уже здесь, чтобы убрались восвояси!
– Но у Ингера людей меньше. Значит, войско Эльгова сына – или кто он там ему? – нам обойдется кентинариев в тридцать-сорок золота, – высчитал Роман. – Да, дорогой мой Евгений, я знаю: таких денег в казне нет. И за ближайшие дни – а скифы будут здесь в ближайшие дни, – нам столько взять негде. Если Господь не сотворит нам чуда… Что скажешь? – Роман глянул на своего сына-патриарха.
– За три дня не выйдет, – дерзко ответил Феофилакт. – Так быстро только мясо тухнет.
Роман отвел от него взгляд: иного он не ожидал, да и сам вопрос был лишь средством дать выход досаде. Он сделал младшего сына патриархом, чтобы не иметь врага на месте высшего духовного владыки. Уж слишком много крови прежний патриарх Николай Мистик попортил василевсу Льву, и Роман, добившись власти, хорошо понимал: церкви надо укоротить руки. Но пришлось заранее смириться с тем, что и помощи он оттуда не дождется.
А теперь Роман не знал, что делать: проклятые скифы вылезли из своих степей как раз тогда, когда морские вой-ска с друнгарием Константином Гонгилой ушли оборонять берега Эгейского моря от сарацин, а сухопутные с доместиком схол Востока Иоанном Куркуасом – на восток, где из Сирии наступали другие сарацины. В Константинополе не было никого из крупных полководцев, и из военных сил в его распоряжении оставалась только дворцовая и городская стража да тагма схол.
– Остается закрыться в городе, послав к Иоанну Куркуасу приказ вернуть к столице хотя бы часть войск, – предложил Селевкий. – И положиться на волю Божью.
– Скифы будут здесь куда раньше, чем Иоанн, – качнул головой василевс. – Болгары не знают, чего русы ждут и почему остановились в устье Дуная, но едва ли их остановка продлится долго. Надо рассчитывать, что они отстанут от этого гонца лишь на несколько дней. Сейчас, пока мы здесь беседуем, они, возможно, уже разоряют окрестности Мидии. Я не шучу и не пугаю вас, досточтимый мой совет.
