Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Вот оно как. Князь Мал как вождь восстания был подвергнут показательной жестокой казни – рассечен на части, которые разметали по полю, лишив его приличного погребения и возможности возродиться в потомстве. Напоминаю, что «Псковский кроник» не может являться источником достоверных исторических сведений. Но с литературной точки зрения он всем утер нос – дал весьма логичное и убедительное, в духе эпохи, завершение сюжетной линии Мала. Будь «Псковский кроник» пошире известен, этот факт непременно вошел бы в «большой миф об Ольге». Тоже выдавался бы за реально-исторический, за «зеркальный» ответ на разрывание Игоря деревьями (хотя этой информации «Псковский Кроник» не имеет). Причем эта казнь идеально укладывалась бы в каноны героической «Песни об Ольге», о которой мы уже говорили, и послужила бы ей достойным финалом. И только в этом сочинении, конца XVII века, доведен до конца не только сюжет повестования, но и сам древний ритуал: принесение в жертву вражеского вождя венчало казни прочих пленных, делало победу полной не только в военном, но и в сакральном смысле. Составители ПВЛ, «упустив» финал линии Мала, допустили серьезную промашку не только в литературном плане, но и в сакральном, в том, в чем смысл расправ виделся их современникам.
Интересно, что «Псковский кроник» в этом случае отчетливо перекликается с историями Саксона Грамматика. Тот пишет:
Всех наиболее знатных среди них людей Ярмерик казнил способом, один вид которого вызывает на глазах слёзы: сначала их за ноги привязывали к копытам диких быков, после чего, когда на быков были натравлены свирепые молосские псы, те тащили привязанных к ним склавов через все топи и кочки, что были у них на пути. Этим он смог укротить сердца склавов, и они, объятые сильнейшим страхом, наконец-то признали над собой власть короля.
И другая схожая история:
Даже среди склавов против него поднялось восстание. Для того чтобы подавить его, он привязывал к ногам взятых им в плен вождей верёвки и предоставлял им быть разорванными лошадьми, пущенными вскачь в разные стороны. Так погибли предводители склавов, расчленением тел заплатив за упрямство своих сердец. Всё это позволило ему сохранить власть над склавами и держать их в постоянном и беспрекословном повиновении.
С концом князя Мала у «Псковского кроника» эти две истории роднит то, что жестокая казнь (с расчленением) была назначена славянским вождям в наказание за мятеж и с целью отбить охоту бунтовать впредь. К истории отношений Ольги и древлян это подходит целиком и полностью. Но здесь мы имеем возможность сопоставлять между собой только сюжеты легенд, что относится к литературным взаимосвязям, и не можем извлечь отсюда никакой информации о реальных обытиях X века.
Что же там было в действительности, мы предполагать затрудняемся, поскольку сомневаемся: а был ли Мал? Не родился ли «князь Мал» лишь как воплощение «мелких конунгов» на русской почве? Подозреваю, что обрыв сюжетной линии «князя Мала» вызван как раз тем, что он был не участником реальной истории взаимоотношений Ольги и племени древлян, а частью литературного сюжета о сватовстве; когда же кончилась история сватовства, «кончился» и образ Мала.
Но в реальности эта история ведь имела какой-то конец. Что если прав Шахматов и вождем восстания был Мстиша Свенельдич?
Версию о том, что под именем князя Мала выведен Мистиша, ученые не поддерживают. Но надо же как-то объяснить, почему в ПВЛ возникло ни к чему вроде бы не привязанное упоминание «Свенельд, отец Мстишин». Самое популярное на сегодняшний день объяснение такое: Мстиша был информатором летописца. Именно с его слов монахом в 1093 году были записаны эти сюжеты и заодно источник сведений.
Мне это объяснение не очень нравится, и в первую очередь из-за дат. Рюрик жил 70 лет… Игорь жил 70 лет… Свенельд жил 80 лет… Мистиша всех бы переплюнул: он бы прожил лет сто. Если он был знаком с составителями Начального свода, то есть оставался жив в 1093 году, то нам придется сделать две «растяжки»: Свенельд должен был родить Мстишу лет в шестьдесят, и тот тоже должен был до встречи с летописцем прожить лет шестьдесят. Мстиша ведь, вероятно, был ровесником Игоря.
Так что в его личную встречу с летописцем мне слабо верится. Но исключить следы Мстиши в дальнейшем все же нельзя. Для этого есть несколько причин.
Во-первых, исследователи возводят к нему весьма известный в Древней Руси боярский род. Тот самый, к которому принадлежал новгородский посадник Остромир, киевский воевода Вышата, его сын, тоже воевода, Ян Вышатич, и сын последнего – преподобный Варлаам Печерский, первый игумен Киево-Печерской лавры. Именно там и создавались первые летописи. Вероятно, Мстиша потому и был упомянут, что являлся предком игумена Варлаама, хорошо известного в эпоху летописца. Исторически достоверный предок Варлаама – Остромир, посадник в Новгороде в 1050-х годах, глубже в прошлое начинаются предположения. С Мстишей он мог состоять в любой степени родства, в том числе и по женской линии. И кто-то из его потомков, живших в конце XI века, был заинтересован в «посмертной реабилитации» главного героя этой истории. Поэтому он и поместил Свенельда на киевскую сторону в этом конфликте, продлив его службу киевским князьям аж до конфликта между сыновьями Святослава. В это же время выпало и сказание о схватке Мстиши с Игорем. Возможно даже, это была инициатива самого летописца, пытавшегося обелить предка игумена Варлаама, основателя той обители, в которой монах водил пером. Хотя где чьи дополнения, нам отсюда уже не разобрать.
А еще один след Мстиши обнаруживается в самом роду Игоревых потомков. Как мы уже отмечали, его имя вошло в число династических для княжеского рода и было в нем одним из самых популярных. Княжеский именослов формируется не «с потолка». Княжеское имя обозначает происхождение, связь с владетельными предками, и потому выражает также и притязания на наследство. Наследника называют именем того, от кого было что унаследовать. Иногда это бывает претензия на духовное родство – это одна из версий, как в именослов Рюриковичей попали Ростислав и Святополк, имена моравских Моймировичей-христиан. Но можно предположить, что Мстислав Свенельдич состоял и в прямом кровном родстве с Рюриковичами следующих поколений. Данных нет, поэтому можно строить какие угодно предположения о его дочерях либо внучках, ставших женами ИгоряСвятославаВладимира. Впервые это имя как династическое появилось среди потомства именно Владимира: у него был как минимум один сын Мстислав, по некоторым мнениям, и два. Неизвестно, мог бы такой брак быть заключен до конфликта вокруг древлянской дани – как способ укрепить связь между киевским князем и деревским владыкой. Или после – как средство примирения уцелевших членов обоих родов. Может, Мстишина сестрадочьплемянница впоследствии стала женой Святослава и родила Олега древлянского? У Олега не было прямых потомков, но для Владимира Мстиша, тесть брата, все равно входил бы в число родичей и тем давал право использовать его имя – особенно если и правда имел славу богатыря. Во всяком случае, если память о Мстише прожила еще полтора века после событий, в связи с которыми он упоминался, логично предположить, что его роль на этом не окончилась.
Если Мстиша действительно имел отношение к конфликту вокруг древлянской дани, он мог не пережить этой войны, пасть на поле битвы или в Искоростене. А мог и пережить. Возможно, был найден некий компромисс, который дал ему возможность не только остаться в живых, но и занять такое положение, которое позволило ему оставить знатных потомков и долгую память о себе (летописец знал его почти полтора века спустя). Ведь каким-то образом его имя попало в княжеский именослов. А значит, либо он входил в число княжеской родни, либо Владимир, давший его имя своему сыну, почему-то считал Мстишу Свенельдича достойным подражания. Возможно, между истинными участниками событий в конце концов было достигнуто какое-то соглашение из тех, что нередки в реальной жизни, но в литературе выглядят скучными, поскольку им не хватает драматизма (да и совершаются такие события не среди грома оружия на поле брани, а тихо, за закрытыми дверями, и не становятся известны широкой публике). Не имея возможности рассказать о страшной смерти Мала, предание просто о нем забыло. А его реальный прототип, возможно, остался жив и подарил роду Рюриковичей одно из самых популярных династических имен. После взаимного пролития крови и взыскания долга мести следующим логичным этапом было примирение – в том числе путем заключения того или иного брака…
Но я обещала не выдавать свои догадки и домыслы за факты – сейчас тот самый случай.
* * *
На этой романтической ноте мы завершим рассказ о ходе Древлянской войны, и нам остается рассмотреть только один связанный с нею вопрос.
А когда, собственно, все это случилось?
В ПВЛ поставлен 945 год, но высчитан он был летописцем умозрительно: Игорь был современником византийского императора Романа I, а тот сошел с политической сцены в самом конце 944 года, и, возможно, поэтому конец правления Игоря летописец отнес к этому же времени (к следующей же осени).
Давно возникли сомнения, что эта дата верна, но строятся они на довольно шатких основаниях. В труде Константина Багрянородного «Об управлении империей» есть фраза «…моноксилы являются одни из Немогарда, в котором сидел Сфендослав, сын Ингора, архонта Росии». Со словом «сидел» (в смысле, жил и правил), точнее, с его греческим оригиналом, у ученых связаны различные сомнения, какая именно форма глагола здесь стояла, настоящего (как «являются») или прошедшего времени. Наставление сие было создано между 948 и 952 годами. Святослав в нем назван не архонтом Росии, а лишь его сыном, хотя после 945 года прошло уже несколько лет. Возможно, что Игорь-то был еще жив в то время, когда эти сведения были Константином записаны.
Второй аргумент приводит А. В. Назаренко в книге «Древняя Русь на международных путях». В списке формул, которые должны ставиться в заголовках посланий от императоров к главам других держав, указано заглавие: «Послание Константина и Романа, христолюбивых василевсов ромеев, к архонту Росии». Из этого следует, что в период после Пасхи 946 года (когда Роман II был коронован как соправитель отца), архонт Росии был лицом мужского пола. А значит, Игорь еще не умер и власть не перешла к его жене.
Третья причина моих сомнений – война за подчинение Смоленской земли, археологические следы которой датируются серединой Х века – 950-ми годами. В точности год этого пожара установить нельзя, но в целом это аргумент в пользу того, что Игорь прожил лет на пять, а то и семь, дольше, чем отвела ему летопись. После второго похода на греков не прямо той же осенью пошел на древлян и не вернулся, а успел еще смолян повоевать.
Четвертый мой аргумент связан с чеканкой монет.
В раннем средневековье тоже делали фальшивые деньги. Основной валютой Европы и Азии тогда был дирхем – серебряная монета весом около 2.7 г. Чеканили ее в арабских странах, у каждого правителя была своя, и на монете указывалось имя халифа и год по мусульманскому исчислению. С VIII века начиная, дирхемы миллионами поступали на Русь и далее в Европу, по большей части переплавлялись в сырье для украшений и прочих предметов роскоши, но какой-то частью попадали в погребения целыми – из них делали подвески к женским ожерельям. Часть попадала в землю в виде кладов. Благодаря указанным на них именам и датам можно довольно точно датировать и клад, и погребение, и слой, в котором монета найдена: не ранее года ее выпуска (плюс несколько лет) и не позднее – глядя по другим факторам. Монетное серебро ценилось выше, чем в изделиях или в виде лома, видимо, из-за контроля чистоты металла при чеканке.
Те страны и правители, которые своей монеты не чеканили, порой выпускали «имитации» и «подражания», то есть копии арабских дирхемов. Из найденных в Скандинавии арабских монет эти подражания составляют целых 10 процентов (делали их булгары). Нас сейчас интересует довольно небольшая, по сравнению с общим количеством, группа монетных находок, имеющая близкое отношение к княгине Ольге.
Это так называемые «крестовые монеты» и «птичьи монеты». Несколько десятков их было найдено в кладах острова Готланд и материковой Швеции, еще по штучке в Польше и в Эстонии. Прототипы их – те исламские монеты, которые копировались, – были выпущены между 937-м и 963-м годами. Многие иностранные исследователи связывали чеканку этих подражаний именно с русскими князьями – Игорем и Ольгой. «Крестовые монеты» представляют собой подражание дирхему, где арабская надпись разделена четырьмя крестообразными знаками. Клады, в которых они найдены, были зарыты между 946-м и 963-м годом. «Птичьи монеты» – второй этап развития той же идеи: арабская надпись и крестообразные разделители были дополнены изображением хищной птицы, сокола, что-то вроде «погрудного портрета». Крестообразный знак-разделитель приходился на голову птицы и напоминал венец. Клады с «птичьими» монетами были спрятаны в период 951–961 гг.
Вот полное описание одной такой монеты, сделанное Вяч. Кулешовым для каталога выставки «Путешествие ибн Фадлана»:
Дирхам (ногата) Подражание Саманидам, Русь Рюриковичей, середина X века Серебро; чеканка Диаметр 3,1 см, вес 3,51 г ГЭ, инв. № ОН-В-Азмуз-5175 Публикации: Кулешов 2015 Лицевая сторона: в поле подражание трёхстрочной арабской надписи «Нет бога, кроме Аллаха единого, нет Ему сотоварища». По кругу две подражательные арабографические легенды, во внутренней из которых читается прототип выпускных данных «в Самарканде года двести девяностого». Оборотная сторона: в поле геральдический знак в виде фигуры с соколиной головкой, увенчанной равноконечным крестом. За двойным линейным ободком подражание арабской надписи стандартного саманидского дирхама «Мухаммад посланник Аллаха, которого тот послал с руководством и истинной верой, как бы ни было это ненавистно многобожникам».
Монета относится к группе так называемых «христианских подражаний» куфическим дирхамам, к той её подгруппе, которая получила название «монет с птицами». Новейшие наблюдения над датировкой и культурной принадлежностью геральдической фигуры, имеющей аналогии в изобразительном фонде древнерусских геральдических подвесок, позволяет связать выпуск дирхамов с соколиными головками с деятельностью княгини Ольги и датировать их концом 940-х и 950-ми годами. Монета вторично использовалась как пуговица. Вяч. С. КулешовИсточник: Путешествие ибн Фадлана: Волжский путь от Багдада до Булгара: кат. выставки / Гос. Эрмитаж. – М.: Изд. дом Марджани, 2016.
Именно это изображение птицы появилось на серебряной пластинке из псковского погребения мужчины, умершего вскоре после 954 года. На ней, напомним, с одной стороны изображен родовой двузубец первых Рюриковичей с ключом от замка между отрогами, а с другой – сокол с крестом на голове. Сходство этого сокола с такой же птицей на «птичьих» подражаниях арабских дирхемов совершенно очевидное. Двузубец с ключом – скорее всего, знак Ольги, «хозяйки дома Рюриковичей». По совокупности всех факторов ученые относят знак «сокола с крестом» тоже к ее личному символу.
Никаких надписей, ни греческим письмом, ни славянским, чего-то вроде «Олга на столе, а се ее сребро», к сожалению, нет – еще не было такого обыкновения. Резчик (вероятно, происходивший из Волжской Булгарии и знавший арабский язык) воспроизвел арабские надписи, которые здесь служат лишь своеобразным украшением. Зачем было писать то, что никто не сумеет прочесть? Зато средневековый человек очень хорошо прочитывал символы. Именно через символ он устанавливал владыку, которому принадлежит вещь.
Почему мы можем считать сокола символом Ольги? На этот счет есть крайне интересная версия, подробно изложенная в статье Т. Е. Ершовой и А. В. Яковлева «Подвеска со знаком Рюриковичей и изображением птицы с крестом из камерного погребения 6 Старовознесенского некрополя Пскова»[65]65
Древнерусский некрополь Пскова X – начала XI века. Нестор-История, Санкт-Петербург, 2016.
[Закрыть]. Изображение на шведских монетах и на псковской подвеске идентично, но прямых аналогов где-либо еще оно не имеет. Это значит, что неведомый нам древнерусский художник создал этот символ сам, после чего тот использовался при чеканке монет и при изготовлении подвесок – верительных знаков. Ученые предлагают видеть в голове сокола не собственно птицу, а символ одной из скандинавских богинь – Фрейю или Фригг, поскольку они в скандинавских мифах названы обладательницами соколиного оперенья. «Исследователь[66]66
Имеется в виду известный американский нумизмат и историк Р. К. Ковалев, разработавший тему «птичьих монет».
[Закрыть] приходит к заключению, что Ольга до принятия христианства была жрицей Фрейи и исполняла важнейшие государственный функции вёльвы – прорицательницы. Соколиное оперенье Фрейи – символ власти, причем власти женской, аристократической и сакральной по происхождению»[67]67
Указ. статья.
[Закрыть].
Очень неожиданный поворот, я понимаю. Уж очень не идет функция жрицы Фрейи тем образам княгини Ольги, которые нам привычны. Хотя в теме о жестоких казнях древлян мы уже рассмотрели ее символическое уподобление хозяйке мира мертвых. Можно ли предполагать, что княгиня Ольга (за 12 лет до крещения) избрала своей покровительницей Фрейю? Утверждать без новых доказательств пока нельзя, но предполагать можно. Как велико было влияние скандинавской культуры на высшие круги, княжеские и дружинные, мы уже видели на множестве разнообразных примеров. Стало быть, мифологию северной прародины Ольга знала.
О Фрейе «Младшая Эдда» говорит так:
«Фрейя же – славнейшая из богинь. Владения ее на небе зовутся Фолькванг. И когда она едет на поле брани, ей достается половина убитых, а другая половина – Одину, как здесь о том говорится:
После гибели Игоря княгиня Ольга осталась не только главой государства, но и в какой-то мере, хотя бы номинально, главой дружины. В ходе Древлянской войны она выезжала на поле брани, и «где сядут герои», она на своих пирах решала в прямом смысле, что, безусловно, роднило ее с Фрейей и в ее собственных глазах, и в глазах этих самых героев. Сходство современники определенно видели, а к таким вещам, к символическому сближению человека с его легендарным либо мифологическим «прототипом», средневековое сознание было очень расположено – в каждом великом воине видели «нового Александра».
Ну а почему мы стали рассматривать «птичьи монеты» именно в этом разделе? Потому что они, как мне думается, имеют самое прямое отношение к вопросу о том, когда Ольга заняла престол как полновластная госпожа. С конца 930-х годов чеканились «крестовые монеты», которые мы можем отнести к инициативе Игоря. С начала 950-х появляются «птичьи монеты», с другим символом властителя – соколом Фрейи-Ольги. Так логично предположить, что Ольга, оставшись на престоле без мужа, сразу и заказала новый чекан, со своим собственным владельческим знаком. А стало быть, это произошло примерно в 950 году. Это на пять лет позже летописной датировки Игоревой смерти, но, учитывая уже рассмотренные нами другие обстоятельства, «птичьи монеты» можно принять за довод в пользу того, что на самом деле начало самостоятельного правления Ольги относится не к 945-му, а к 950-му году.
Часть четвертая
Уставы и уроки
В этом разделе уместно вернуться к теме двух основ княжеской власти: князя-патриарха (пахаря) и князя-пришельца (воина). Разница между ними проявлялась и в сфере налогообложения. Во всех попытках истолковать историю противостояния древлян «с их князем Малом» и киевской власти мне ни разу не встретилось, чтобы кто-то задался вопросом: а где в этой истории права на дань самого князя Мала? Почему он выступает лишь свидетелем того, как с древлян, его родного племени, собирают первую, вторую, третью дань посторонние люди – киевские варяги, но не предъявляет никаких собственных прав на сбор дани со своего племени? Почему Мал выступает одним из массы платящих дань, а не представителем тех, кто ее собирает? Князь он или не князь?
Думается, отсутствие притязаний такого рода не случайность и не ошибка летописца. У древних родовых князей (таких, как Мал) и у новых князей-варягов (таких, как Игорь) действительно были разные права и разные схемы сборов. И вытекали они непосредственно из природы и из обоснований власти тех и других.
Ученые давным-давно пришли к выводу о необходимости различать дань и полюдье, сборы родовых (племенных) князей и поборы в пользу князей-чужаков. Однако кому давали «дань», а кто ходил «по людям», однозначного ответа источники не дают. С какого населения собирали какой вид податей: какой с завоеванных чужаков, а какой – со своего родного племени? Что такое «кружение», «кормление», «гощение», в каких случаях и кому вручается «полюдье даровное»?
Известный современный историк Игорь Яковлевич Фроянов настаивал на необходимости различать дань и полюдье: по его мнению, дань собирали с чужих, покоренных силой оружия племен, а в полюдье князь ходил в своем племени. Полюдье это состояло в поднесении ему добровольных даров, в благодарность за осуществление им общественно важных функций, в том числе и сакральных.
«…не стоит все сводить к бытовому потреблению даров, – писал он. – Они могли играть и сакральную роль, а также предназначаться для культовых нужд: не исключено, что какая-то часть отдаваемых правителю в качестве дара животных приносилась в жертву богам и использовалась с целью устройства ритуальных пиров. Да и само полюдье-объезд – ритуальное, по всему вероятию, действо, исполненное религиозного смысла. Достаточно сказать, что князь у восточных славян был наделен религиозными функциями. Полюдье, сопровождаемое дарами, являлось своеобразной формой общения князя со «своими людьми» (массой соплеменников), что, помимо прочего, имело и сакральное значение»… Фроянов отрицал, что полюдье имело отношение к эксплуатации, и считал, что оно выросло из древних устоев родоплеменного общества.
«Сохранение древнерусским полюдьем X в. религиозного (ритуально-магического) значения, связанного с обожествлением правителя, делало этот институт нерасторжимым с сакральной личностью князя. Чтобы полюдье состоялось, необходимо было непосредственное участие в нем князя. Лица некняжеского достоинства не могли в данном случае служить заменой. Нельзя было князю передать кому-нибудь другому право на полюдье. В этом – еще одна коренная особенность полюдья по сравнению с данью, которой киевские князья X в. порою жаловали наиболее влиятельных мужей из своего дружинного окружения»… (тот же автор)
Вот здесь интересный аспект применительно к уже рассмотренным нами событиям – конфликта между Игорем и Свенельдом вокруг древлянской дани. Передать право полюдья князь не мог. Но передать право сбора дани мог – передал же Игорь его Свенельду. Но как же в этом случае было с полюдьем? Уж верно, не Игорь ходил в полюдье к древлянам – это не его «родное» племя и исполнять сакральные функции он там не мог (а если бы исполнял, его бы не убили ни в коем случае).
«Первоначально полюдье выполняло преимущественно религиозную функцию, обусловленную сакральной ролью вождя в восточнославянском обществе, – пишет И. Я. Фроянов далее. – Мало-помалу оно приобретало значение специальной платы князю за труд по управлению обществом, обеспечению внутреннего и внешнего мира. Постепенно в нем появились и крепли экономические, социальные и политические функции» [69]69
Фроянов И.Я. Рабство и данничество у восточных славян. Спб.: Издательство СПбГУ, 1996
[Закрыть].
Таким образом, ученый считает, что со временем сам институт полюдья претерпел изменения: его сакральные функции угасли, на первый план вышли экономические. Гипотеза, сколько я могу судить, весьма стройная, но мне этот вопрос видится иначе. Я не берусь решать его целиком, но думаю, что разница между видами сборов исходит в первую очередь из разницы тех лиц, кому эти институты принадлежали – князей-пахарей и князей-воинов.
«Однако в полюдьи времен Игоря, Ольги и Святослава центр тяжести сместился отчасти с религиозных, ритуальных и магических функций на функции экономические и социальные…» – отмечает Фроянов. Мне же думается, не столько институт полюдья видоизменился сам по себе, столько переменились собирающие его – ко временам Игоря князь-воин как минимум добавился к фигуре князя-пахаря (условно, Мала), а уже скоро и уничтожил его, оставшись единственным лицом, имеющим право на поборы. Но – тоже другие.
В чем состояла суть родовых князей, мы уже рассмотрели в разделе о природе княжеской власти у древних славян. В ту эпоху князь мыслился не главой аппарата принуждения, а отцом своего рода-племени. Он не занимался никаким отчуждением собственности у свободных общинников – все они были его дальние родственники, а фигурально – потомки. Раз в год – вероятно, осенью, после сбора урожая, – он объезжал свою землю, устраивал ритуальные пиры в каждой общине, приносил жертвы, призванные обеспечить и в будущем хороший урожай. Возможно, «председательствовал» и на свадьбах, которые тоже справлялись по обычаю осенью. Есть один глубоко архаичный момент, который с трудом воспринимает современное сознание – оно связано с явлением, известным как «право первой ночи». Корни его растут из темных глубин древнейшего родового быта. Глава рода считался носителем духа первопредка-прародителя; именно он должен был вложить в новую жену, приведенную в род из чужих, способность производить на свет новых членов рода. Поэтому именно с этим лицом, главой рода, невеста проводила первую ночь, а уже потом поступала в распоряжение мужа, сакрально «подготовленная» к выполнению своей основной задачи. Из этого на Западе выросло феодальное право (не несущее в себе уже ничего, кроме распутства облеченных властью), а в обрядах старинной русской свадьбы сохранилось, что прежде жениха на брачное ложе должен ненадолго прилечь кто-то из старших – его отец, дядя, дружка и так далее. Вполне возможно, что древнейшая свадьба не могла состояться без участия князя-прародителя, и это участие он обеспечивал благодаря ежегодному объезду. А из этого, уже позабытого со временем обычая, могло возникнуть представление о невиданном многоженстве князя. Но такую функцию мог законно осуществлять только тот князь, который был или хотя бы мыслился прямым и старшим потомком первопредка (вероятно, божественного).
Таким образом, в права и обязанности «князя Мала» (в чьем лице выступает родовой князь) входило обеспечивать племени связь с богами и предками, передавать плодородие, плодовитость и всякое изобилие. В его работу входило исполнение ритуальных трудовых процессов, участие в пирах, разбор споров и конфликтов, обеспечение роста населения (в сакральном смысле). За это он получал дары – добровольные приношения, скорее всего, натуральным продуктом, не считая того, что его со спутниками общины содержали всю осень. По некоторым данным, дары эти состояли в «платье» от каждого члена семьи – то есть, вероятно, по отрезу домоткани, достаточного для шитья сорочки, и каждый такой отрез символизировал одного из членов «рода» в масштабах всего племени (одежда – символ самого тела). Но это был «семейный прием», сакральное взаимодействие предков и потомков, не имевшее никакого отношения к эксплуатации. Возможно, этот объезд и назывался полюдьем, может, гощением. А места, входившие в маршрут объезда – погостами?
Совершенно иную природу имели поборы князя-вина. Князь-воин всегда был чужаком – этническое его происхождение здесь значение не имеет, будь он хоть из обров-аваров, хоть из хазар, хоть из варягов. Будучи чужаком, он не мог и не имел права участвовать в тех священных пирах, на которых угощали родового князя. Князь-чужак занимался простым отъемом ценностей в свою пользу по праву завоевателя. Если право родового князя-пахаря выросло из его кровного и сакрального родства с племенем, то право князя-воина становилось возможным после насильственного покорения, завоевания, «примучивания». Поэтому князь Мал и князь Игорь не делили одну и ту же дань – они получали каждый свое. Мал не имел права на ту «куницу с дыма», которую от имени Игоря брал Свенельд, а Игорь не имел права участия в тех сакральных пирах, ради которых Мал объезжал свою землю. Предание отмечает успех его предков в этом деле: древляне сказали, что князья их «распасли» (либо «расплодили») землю Деревскую. То есть создали в ней (своими ритуальными способами) всяческое изобилие, а потом пришли князья-варяги и попытались все это изобилие сожрать сверх уговора.
Надо думать, что после Древлянской войны старый порядок «гощения» родовых князей в ней закончился вместе с родом этих князей. Около ста лет (от середины IX века, когда уже можно говорить о присутствии в Среднем Поднепровье первых варяжских князей) эти два порядка сосуществовали, но это не могло продолжаться вечно. Старому порядку неизбежно должен был прийти конец: едва ли киевским князьям нравилось это «двоевластие», наличие иных моральных авторитетов и две параллельно существующие схемы подчинения.
Древнее гощение не исчезло совсем. Частично оно стало вливаться в новый порядок сборов, дополнять его какими-то своими чертами. Возможно, какие-то его части перешли к князю-воину, князю-пришельцу, хотя, разумеется, в урезанном виде. Даже судопроизводство, которое у родовых князей было почетной обязанностью, они стали рассматривать как услугу, за которую брали плату. Помогло и принятие христианства, подавившее, во всяком случае, открытое исполнение князем сакральных функций. В конце концов, когда князь-воин полностью заслонил древнего князя-пахаря, гощение именно как сакральная функция родового князя перестало отделяться от сбора дани как учреждения чисто экономического. И как слились в сознании позднейших поколений две фигуры князя, так слились и взимаемые ими дары.
Разрозненные следы гощения сохранялись еще долго; в свадебном обряде, как мы отметили, практически до конца жизни самой традиционной культуры, то есть еще тысячу лет после Ольги. Неизвестно, была ли она первой, кто разрушил этот порядок – все-таки и до нее варяжские князья лет сто собирали дань со множества разных племен и не могло там везде все идти гладко. Но она первая, чьи усилия по переделке общества под себя попали в писаную историю. Старый порядок гощения, то есть взаимодействия глав племени с рядовыми общинниками, неизбежно должен был погибнуть, уступая место совсем другому порядку взаимодействия в обществе.
* * *
Тема полюдья и дани тесно связана со следующим этапом деяний нашей героини – с явлением, которое в литературе носит название «реформы Ольги». Исследователи сходятся на том, что это было важное, масштабное предприятие в плане государственного строительства, но в чем оно состояло, десятки уважаемых ученых на протяжении долгого времени вели и ведут споры. В НПЛ было сказано следующее (сразу после возложения на древлян дани тяжкой):
