Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 112 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]

Ута покачала головой:

– Не приснилась. Это болгарская княжна. Ингвар от греков в Болгарское царство ушел… С ранеными и сам раненый… Царь Петр ему смерти желал… Пытался захватить и убить или Роману выдать. И он… Женился… На деве этой, из Петровой родни. Тогда болгары ему помогать стали. Вот так… И привез ее сюда. Огняна ее зовут, Пресиянова дочь.

– Кто женился? – уточнила Эльга, будто надеялась хоть с пятого раза услышать более правдоподобный ответ.

– Ингвар, – обреченно вздохнула Ута.

Эльга снова легла на спину и уставилась вверх, на черную полосу сажи шириной в две ладони под кровлей. Огромное, сложное представление обо всех событиях лета еще с трудом помещалось в голове – она будто пыталась удержать охапку хвороста больше себя самой, так что едва хватало длины рук. Но все же это представление обрело некую целостность. Ее клонило под тяжестью этого знания, но оно уже не расползалось бессмысленными обрывками.

Ингвар был разбит и ранен. Большое войско, Мистина, братья неведомо где. Живы ли – неведомо. Когда вернутся… Спроси у ветра, он везде летает, все знает. А Ингвар вернулся живым… Но с другой, болгарской женой. И это было настолько неправильно, что казалось, вместо ее мужа вернулся какой-то морок. Тролль-подменыш, как в преданиях отцовской северной родины.

Еще вчера она ждала чего-то одного: или победы его, или гибели. Сегодня ожидание стало знанием, но исход похода был по-прежнему неясен. Вот это, с чем Ингвар вернулся, – это победа или гибель? Нечто среднее, что так просто не осмыслишь.

Он жив, и это хорошо. Но… Он уже не ее муж. Вернее, не только ее. От него вернулась половина – та, что теперь принадлежит ей. У нее есть полмужа? А так бывает? Нет, она знала, что у многих знатных людей бывает по несколько жен… У иных конунгов и по четыре случается, по шесть… Но у нее? Ее Ингвар, тот самый, к которому она бежала из дома, из чащи Князя-Медведя, который воевал с Дивиславом за ее приданое… С кем они были нераздельны в единой своей судьбе, как две части целого… Теперь между этими двумя частями втиснулась какая-то третья. Ингвар взял и променял ее на какую-то болгарку?

– Где они? – Она слегка повернула голову, хотя и так знала, что в избе никого нет, кроме них с Утой и Совки.

И сознание, что она лежит на постели одна, когда муж вчера вернулся, усиливало ощущение сломанного мира.

– В Малфридиной избе ночевали.

Эльга помолчала, глядя на пустую половину постели. В первую ночь после возвращения мужа из похода… Он ночевал в Малфридиной избе… С другой женой. А она здесь одна… Как вдова… Как отвергнутая…

Не таким она представляла себе его возвращение. И теперь казалось, что не Ингвар вчера вернулся домой, а она, Эльга, перенеслась из своей жизни в какой-то дурной сон, где все иначе. И вот она проснулась, а сон все длится.

Казалось, воздух в избе сейчас ее раздавит. Эльга с усилием вдыхала, и каждый раз это было почти так же трудно, как поднять корову.

– Думай о том, что Ингвар жив, – тихо посоветовала Ута. – Он ведь мог погибнуть. С тысячу человек погибло, и его Фасти едва вытащил. Или мог задержаться… Еще невесть на сколько. Не вернуться в этом году совсем.

Эльга посмотрела на нее. Ясно, почему сестра так думает. Потому что ее собственный муж… может не вернуться до следующего года. Да и тогда вернется ли?

Дыхание перехватило. По привычке Эльга взялась за грудь, но «костяного ящера» там не было. А, ну да. Одеваясь, чтобы встречать Ингвара, она сняла его и спрятала в ларь.

И тут Эльге захотелось заплакать. Долгожданный день прихода вестей, возвращения мужа и дружины вместо законной радости принес ей унижение, разочарование… Новую тревогу. Но она держалась, понимая: стоит ей сейчас дать волю слезам, и она выплачет всю свою силу, все глаза, все дыхание, потому что беде не видно конца.

Будет ли эта боль утолена? Отныне у нее, княгини киевской, начинается совсем другая жизнь. Жизнь, в которой ей принадлежит только половина мужа… Все равно что половина прежней себя. Можно ли с этим свыкнуться, или эта мучительная резь в груди – теперь навсегда?

Эльга постаралась вдохнуть поглубже. Чтобы жить дальше, надо дышать. Пока это было все, на что у нее хватало сил.

* * *

Стратиг фемы Армениак, Варда Фока, в последний раз окинул взглядом выстроенные для боя войска. Десять тысяч копий и щитов стояли на выжженном солнцем поле ровными квадратами. За ними волновалась туча фемной конницы: пять тысяч стратиотов. Достаточно, чтобы внушить почтение наглым скифам, но слишком мало, чтобы заставить их отступить без боя. Дерзость и дикая храбрость северных варваров, увы, хорошо известны. Именно на этом строил расчет патрикий Иоанн Куркуас, и Варда согласился с ним. Пока он не мог снять значительных сил с сирийской границы, все местные военачальники Вифинии и Пафлагонии получили приказ не ввязываться в драку с превосходящим числом противником, а сберегать войска. Уже не первый век, со времен Маврикия августа, оставившего потомкам наставления по воинскому искусству, сбережение войск считалось первой обязанностью всякого полководца. «Не следует постоянно стремиться вступить в бой с неприятелем, даже если бы счастье благоприятствовало, – писал он. – Потому что и удачные бои причиняют большие потери, если происходят часто»[203]203
  Тактика и стратегия. Сочинение императора Маврикия. (Перевод с латинского капитана М. А. Цебышева.)


[Закрыть].

Сейчас ромеи наконец располагали значительными силами: кроме самого патрикия Иоанна и Варды Фоки, из Фракии подошел стратиг Феодор. Вместе они имели под началом более сорока тысяч войска. Часть, конечно, пришлось оставить в пограничных крепостях, но все же было достигнуто почти троекратное превосходство над скифами. Пришло время с Божьей помощью избавиться от этих хищников.

Варда Фока был стар – ему перевалило за шестьдесят. Происходя из знатного рода, что уже не первое поколение стоял вблизи трона, он был искушен как в военных, так и в придворных сражениях. Брат его, Лев Фока, после смерти василевса Льва боролся за высшее влияние при юном наследнике, но проиграл Роману из Лакапы. Варда Фока помнил, как скифы-русы приходили в прошлый раз: когда обложили Великий Город и в конце концов василевсы Лев и Александр выплатили им неплохой выкуп. Но тогда держава ромеев была вынуждена тратить силы на затяжную войну с болгарами. Теперь, слава Господу, на болгарской границе уже четырнадцать лет мир, и северные скифы наконец получат то, что им причитается.

Однако, как писал мудрый василевс Маврикий, «сражаться в открытую против мужественных, храбрых и отважных народов очень опасно. Поэтому в войне с подобными народами лучше действовать с помощью военного искусства, благора-зумия, посредством тайных ухищрений, хитрости и обмана, а не явно, открытой силой».

Патрикий Иоанн был полководцем как отважным, так и искусным. Пехота и конница, что сейчас была выстроена перед стратигом Вардой, составляла лишь половину того, что на самом деле было собрано для битвы. Недаром патрикий Иоанн выжидал, скрипя зубами, пока варвары выжигали плодородные области Вифинии и Пафлагонии. Сегодня настал час спросить с язычников сразу за все, во славу Христа! Лишь бы ничто не выдало ловушки, иначе скифы попросту засядут в Гераклее, а там и сбегут, увозя всю добычу. А удача похода наверняка подтолкнет их через год-другой его повторить.

Войско было выстроено на равнине, ограниченной справа невысокими холмами, а слева садами и виноградниками. Там и пряталась остальная часть. Равнину пополам перерезало русло реки Лик – иначе Ахерон, реки царства мертвых, как верили древние. Патрикий Варда всей душой надеялся, что милостью Божьей Ахерон переправит скифов прямо в ад, где им самое место. Сам он готов был охотно исполнить должность Харона. В весеннее время полноводная, сейчас, после окончания жатвы, река превратилась в ручеек, текущий по каменистому дну. Берега, довольно пологие, тем не менее не позволяли коннице наступать с разгона. Дальше, на расстоянии трех стадиев, виднелись стены Гераклеи.

Глядя через русло, патрикий Варда видел готовых к битве скифов. Те стояли тремя фалангами по десять рядов в глубину, на вид – по три тысячи человек в каждой. За ними, на расстоянии полета стрелы, построилась еще одна фаланга, поменьше. Над ней развевался алый стяг скифского архонта – того, что принял его вызов. Как там его зовут? Но это не сам архонт Ингер, какой-то его брат или родич. Ингер уже получил свое, еще два месяца назад в Босфоре. Кто бы мог подумать, что толстяк протовестиарий окажется таким ловким и удачливым флотоводцем! И смелым, насколько это оправдывали обстоятельства. Даром что скопец – похоже, не у всех мужество содержится в яйцах… А Ингер уже отправился с позором домой, зализывать раны. Вот бы дьявол забрал его по дороге! Тогда скифы надолго занялись бы дележом власти, и им стало бы не до грабежей.

Впрочем, этот скифский архонт хитер: не меньше трети войска оставил в городе, охранять стены, корабли и добычу. И если не удастся ворваться в Гераклею на плечах отступающих, со стенами какое-то время придется повозиться. Доместик Иоанн уже послал гонца в Константинополь: если Феофан приведет сюда хотя бы те десять огненосных хеландий, что у него есть, остатки скифов можно запереть в бухте Гераклеи, обложить со стороны суши и просто ждать, пока сами не сдадутся. Правда, едва ли Феофан успеет подойти. Не хуже будет и встретить скифов по пути к устью Босфора – итог выйдет почти тот же.

Но это дело завтрашнего дня, а сейчас надлежит, с Божьей помощью, расправиться с тем неприятелем, что стоит перед ним. Варда отдал короткий приказ. Мандаторы, вскочив на коней, умчались в клубах пыли.

Вскоре зазвучали боевые трубы.

– Господи, помилуй! – первым провозгласил патрикий Варда; за ним клич повторили священники и начальники каждого отряда.

– С нами Бог! С нами Бог! С нами Бог! – прокричали троекратно.

Двинулись вперед сверкающие на солнце военные кресты.

Мерным шагом пехота устремилась на врага.

* * *

Мистина хмуро взирал на вражескую рать со спины рослого гнедого коня, взятого среди прочей добычи в Гераклее. Жеребца, одетого в тот конский доспех с позолоченными чешуйками, держали под уздцы двое телохранителей. Не то чтобы Мистина собирался сражаться конным – просто с высоты седла было лучше видно поверх голов войска. Рядом развевался на высоком древке красный стяг, на воеводе блестел позолотой клибанион покойного стратига и собственный старый шлем. Гераклея оставалась за спиной, там, где равнина плавно понижалась в сторону моря, и греческие полки впереди были как на ладони. На вид их раза в полтора больше, чем русов, но примерно на это он и рассчитывал.

Никто не знал, сколько у греков войска, и даже хотя бы сколько может быть. Само собой, Мистина рассылал разведчиков на юг и на восток – откуда стратиги могли подойти. Видели несколько крупных отрядов, пеших и конных, общим числом тысяч на пятнадцать, как удалось прикинуть на глаз. Но здесь Мистина хорошо осознавал свою уязвимость: он не знал местности – ни укрытий, ни дорог, – а греки знали. Оставалось надеяться на сарацин: недаром же Куропас намекал, что будет рад избавиться от русов без боя.

Тем не менее покоя на сердце не было – и эта тревога была не то что обычное возбуждение перед битвой. Хитрый, как его покровитель Ящер, Мистина чуял подвох.

Но что это меняло? Предложи он отступить – дескать, беду чую! – и в собственных глазах будет выглядеть трусом. Трус всегда чует беду на свою любимую задницу и предпочитает ее спасать. А мы идем вперед, даже если знаем, что можем быть убиты. Здесь война, а не порыбачить выехали, как сказал бы шурин Асмунд.

Асмунд… Не очень-то ему удалась позапрошлым летом посольская должность, раз уж сейчас русы, вместо того чтобы сидеть в Царьграде и честь по чести обсуждать договор о мире, дружбе и торговле, стоят здесь на поле, сжимая копья и топоры. Мечом и секирой приходится прокладывать себе путь к уважению среди других народов. Но когда было иначе? Норманны, угры, авары, хазары, те же болгары – все веками воевали, расширяя свои владения, отрезали головы вражеским вождям и делали из них чаши, прежде чем смогли притязать на титулы кейсаров и каганов. И что бы там ни говорили надменные греки, что-де сам Бог отдал им во власть все другие народы – чужие земли им отдал римский меч. Даром никакой бог ничего никому не дает. Теперь и русы движутся тем же путем. Уже второе столетие, но повозки богов едут медленно. Даже в преданиях младший сын за счастьем своим идет три года, а в жизни народа тот сказочный год порой растягивается на целый век. Дурак рассчитывает вскочить в счастье одним прыжком, да вместо этого рухнет в лужу.

Ладно, хватит мудрствовать. Когда борода отрастет до колен и побелеет, тогда можно будет и о сказаниях подумать. Если даст судьба время отрастить ее, эту бороду. Если не ляжет он сам сегодня на эту сухую греческую землю. Мысленно глядя вперед, Мистина видел все вокруг будто сквозь легкое красное марево. Это был знак: впереди его кровь. Но для чего он пришел-то сюда, сын, внук и правнук военных вождей – круги водить и ладу петь?

Перед Мистиной стояли две тысячи отборных отроков в лучших доспехах. У половины были длинные греческие пики, годные против конницы. Последняя надежда. Железный кулак, который предстояло пустить в дело в самом крайнем случае. И что-то говорило Мистине: этот случай не замедлит настать.

Пробирала дрожь нетерпения. Весь поход, оказавшись за старшего над войском, Мистина не мог принимать участия в схватках и чувствовал, как застоялась от бездействия кровь. Богиня Нави незримо улыбалась ему откуда-то издали, ожидая кровавого пира, манила к себе, будто женщина в жажде любви. С самого начала этого лета она ласкала и миловала его – пришел час платить за милости.

* * *

Пропели греческие трубы. Над полем разнеслись воинственные кличи, и порядки фемного ополчения двинулись вперед. Серо-бурые ряды набивных кавадионов и толстых войлочных колпаков, среди которых блестели и шлемы, надвигались медленно и неотвратимо. Вот они достигли края речного русла, стали спускаться, ломая ряды. Вот первые Куропасовы пехотинцы показались над нашим берегом, суетливо торопясь вперед, навстречу смерти.

Мистина вскинул руку; молнией сверкнул меч с позолоченной отделкой. Взревели боевые рога.

– Перу-у-ун! – выкрикнул Мистина во всю мощь.

– Перу-ун! – отозвались сотни, тысячи голосов.

– О-о-ди-и-ин! – кричали в середине, где стоял Хавстейн, под своим стягом с изображением волка.

Строй качнулся и шагнул вперед. Скорым «волчьим» шагом русы устремились на греков. В первых трех рядах стояли бойцы в лучшей броне: богатая добыча дала возможность снарядить вчерашних отроков немногим хуже, чем тело-хранители самого Романа. Из задних шеренг взмыл черный рой стрел.

Еще несколько ударов сердца – и «стена щитов» с треском впечаталась в скопление греков. Те еще не успели толком выстроиться, лишь малая часть их поднялась на занятый русью берег. Не замедляя хода, «стена щитов» смела Куропасову пехоту, сбросила навстречу тем, кто поднимался следом. Стратиотов было больше, но сейчас это ничего не решало. Опрокинутые ряды покатились вниз, сбивая и увлекая за собой шедших позади, смешались на широком каменистом русле в общую кучу. И русы навалились, как волки на стадо овец: кололи и рубили, продвигаясь вперед и оставляя за собой сплошной завал из мертвых тел.

При виде этого избоища задние ряды греков, еще не вовлеченные в битву, стали разворачиваться, поспешно отступая. Другие просто бежали, бросая щиты и оружие.

Русы перехлестнули на другую сторону, подровняли строй, готовые снова двинуться вперед. Все время обучения отроков и набранных ратников Мистина и другие воеводы старательно вбивали в головы: «Что бы ни было, держи строй. Бежит враг на тебя или от тебя – держи строй!» Случись такое в самом начале похода – могли бы забыть науку, поддаться упоению близкой победы. Но, провоевав лето в чужой земле, самые тугие поняли: кто горячится и вперед батьки спешит, тот первым буйную голову и сложит. Ну а кто не понял, те давно ушли к дедам. К битве под Гераклеей в войске остались самые стойкие и способные не терять ума.

Закусив губу, Мистина досадливо стукнул кулаком по высокой луке седла. Вроде бы все шло по задуманному: «стена щитов» опрокинула смешавшиеся при переходе сухого русла ряды греков и погнала перед собой. Конница, стоявшая у пехоты за спиной, оказалась в затруднении: собственная рассеянная пехота теперь мешала им добраться до русов. Теперь всадникам придется или пробиваться через ряды пеших стратиотов, или скакать в обход, но растянутый ряд может оказаться прижат к рощам.

Вот бы греческий стратиг приказал верховым отступать! Будто мало русы уже видели следы копыт и кучи навоза там, где их было поджидала конница!

Но сам доместик схол Востока, старший царев воевода, неужели побежит, как тот неведомый стратиг на перевале у горного монастыря?

Слишком уж все просто выходит. Слишком просто…

Повинуясь короткому приказу, воеводская дружина выдвинулась вперед и вправо, поближе к зеленой стене деревьев. Помня засаду в лесу на перевале, Мистина с досадой косился на эту зелень, но в этот раз у него не было возможности проверить ее заранее.

А дружины Хавстейна, Ивора и Тормара все шагали и шагали, гоня перед собой разбегающихся вражеских пешцов. Склоны речного русла и поле за спинами наступающих уже были завалены изрубленными телами; где-то карабкались отставшие, где-то пытались ползти раненые. Попавшихся под ноги добивали.

– Ру-у-усь! – несся над полем боевой клич, похожий на вой. – Перу-у-ун!

* * *

И тут, перекрывая кличи наступающих, крики гибнущих и бегущих, над смертным полем разнесся звонкий и страшный зов трубы.

Из-за ближайшей рощицы вырвалась лавина всадников в броне, на облитых железом конях. С опущенными копьями она ринулась точно в бок наступающему справа русскому строю. Сама земля содрогалась и стонала под этим воинством. В глазах русов, когда и для человека-то доспех – редкость и сокровище, одоспешенные кони казались чем-то невероятным, невозможным. Мелькнуло воспоминание: греки говорили, что здесь рядом пещера, а в ней – лаз в мир мертвых. Будто это духи войны, неуязвимые и бессмертные, вырвались из Нави нам на горе и несут неминуемую гибель на концах своих длинных пик.

Вот оно, йотуна мать! То, чего Мистина ждал, но не мог предотвратить.

– Все вперед! – рявкнул он своей запасной дружине, спрыгивая с коня. – Бегом, ёж твою в киль!

И они побежали. Рвали жилы, сотнями ног топча землю, камни и трупы. Но катафракты были быстрее. В числе первых Мистина взобрался на противоположный берег и увидел, как разогнавшийся железный змей ударил в бок русскому строю, смял и разметал правый край, как вихрь – кучу палых листьев. Лязг, грохот, крики людей и лошадей оглушали. Одних проткнули жала копий, других стоптали копыта, третьи, отброшенные и ополоумевшие от страха, побежали. Железные всадники взялись за мечи и булавы, круша и топча тех, кто еще пытался сопротивляться.

Стяг Ивора с правой стороны еще метался среди гущи боя. Потерявшие строй русы теперь отбивались кучей. Их оставалось не меньше половины, раза в три больше, чем катафрактов, однако тем на помощь уже спешила фемная конница. Всадники пробивались через толпу отступающих греческих пехотинцев, нацелившись на два оставшихся русских полка. А из-под прикрытия деревьев выходили все новые свежие отряды греков.

Еще немного – и дружину Ивора просто перебьют, а затем отрежут, окружат и две других! Каждый из отроков Мистины понимал это, и они бежали так быстро, как, наверное, не бегали никогда.

* * *

Они успели. От ярости рыча как звери, русы навалились на катафрактов сбоку. Всадники уже потеряли разгон и оставили в телах убитых большинство пик; теперь им пришлось развернуть морды коней навстречу новой опасности. В первый миг казалось, что эти существа – бессмертные: стрелы и сулицы отскакивали от сверкающей брони. Обученные боевые кони поднимались на дыбы и обрушивали копыта на подступивших людей. Но и в таком положении русы не обещали врагам легкой победы: закаленные хирдманы умели драться и в строю, и в толпе, и в одиночку. Теперь они без удержу лезли на всадников, как злющие псы на медведя.

Выхватив у телохранителя свою «крылатую» рогатину с серебряной насечкой на втулке, Мистина шагнул вперед. Под ноги упало чье-то тело с разбитой головой. Рядом мелькнули тяжелые копыта поднявшегося на дыбы боевого коня; нырнув вперед, Мистина всадил наконечник в не защищенное броней конское брюхо.

Кровь пела, пробужденная духом Одина. Мистина не думал, как быть и что делать, голос Одина изнутри подсказывал каждый шаг. Он родился и вырос среди дружины, деревянный меч был его первой игрушкой, и к двадцати пяти годам битва стала его естественной стихией, как для рыбы – вода. Бог войны просыпался в его крови по первому зову, потому что жил там всегда.

Захрипев, конь повалился на бок, придавил всадника. Рядом хрустнул щит телохранителя: кто-то из катафрактов метнул с седла пику, целясь в золоченый воеводский шлем, но Ратияр, прикрывавший слева, успел отразить угрозу. Арне тут же зацепил метателя ростовым топором за наплечник, сдернул с седла; вдвоем с Ратияром они с упоением вколотили катафракта в землю.

Греки поняли: вчетверо превосходящие числом, хорошо вооруженные и сплоченные русы сейчас их просто сомнут. Откатились назад, вырвались из смыкающихся клещей. Дружина Мистины соединилась с остатками полка Ивора, вновь образовав плотный, ощетинившийся железом строй. Мистина оглянулся на трубача:

– Труби отход! Все назад!

Русы начали пятиться, отбивая наскоки всадников. Дойдя до сухого русла, так же осторожно, спиной вперед стали спускаться. Греки усилили нажим, стремясь смять «стену щитов», как до того русы смяли их пехоту. К счастью, этот склон был более пологим, а лошади фемных всадников – не чета обученным и сильным коням катафрактов: они бесились, пугаясь тесноты и грохота сечи. Всадникам стоило большого труда их удержать. Искалеченные лошади с подрубленными ногами падали и бились, мешая соседям.

Вскоре наступление приостановилось. Тут же боевые рога русов сыграли приказ «Воротись!»; закинув щиты за спину, отроки полезли на противоположный склон. Греческие стрелы обрушились на них, вонзаясь в твердое дерево. Иногда пробивали насквозь, пригвождая щиты к спинам тех, у кого не было надежного доспеха. Отходя, войско отмечало свой путь лежащими телами.

С немалым числом раненых, русы все же поднялись на свой берег и развернулись. Уменьшившись в числе, они по-прежнему выглядели грозной силой.

* * *

Варда Фока выбранился шепотом. Все шло как надо: скифы позволили выманить себя из удобной позиции, удар катафрактов вышел на славу, оставалось лишь зажать дрогнувшего противника конницей и истребить начисто. Но никто не ожидал от скифов такой выучки и хорошего управления. Варда не думал, что оставленный скифским архонтом запасной отряд сумеет в последний момент выправить положение на уже разгромленном крыле.

Но ничего. Он уже дал распоряжение: сейчас подойдут свежие отряды пехоты, беглецов также вернут. Людей у него по-прежнему вдвое больше.

– Клянусь кровью Христовой! – Варда обернулся к своему помощнику-гипостратигу, протоспафарию Иллариону. – Все, кто там разбежался по рощам, сейчас пойдут в бой и будут наступать до тех пор, пока варвары не свалятся от усталости и ран! Конница прикроет их стрелами, а после завершит разгром.

Да, битва будет кровавой, но исход все равно один!

Похоже, скифский архонт тоже это понял. Скифы вдруг все разом вскинули свои большие круглые щиты за спину, развернулись и бегом пустились к стенам Гераклеи.

* * *

Грохотали тысячи ног. Запаленное дыхание рвалось из глоток. Пот из-под шлема заливал глаза. Быстрее, быстрее! Городские стены, казалось, не приближались, а Мистина спиной чувствовал, как все ближе греческая конница.

Теперь он знал, с какими силами на него навалились греческие стратиги. Их превосходство в числе составляло раза три. И катафракты – это не фемное ополчение, с каким русы имели дело до того. При таком раскладе можно было доблестно пасть всем до единого, но победить – нельзя.

А положить здесь, близ устья реки Ахерон, всю дружину, чтобы утешаться в Валгалле славой и уважением других павших витязей, Мистина не мог. Как раз потому, что был не «морским конунгом», а воеводой земли Русской.

Если «морской конунг» сгинет в походе, о нем никто и не вспомнит, а кто вспомнит – тот обрадуется избавлению. Если русское войско не вернется домой – это будет крушением надежд всей державы и надолго отбросит ее назад. Погубит плоды всех трудов, сражений и усилий прежних поколений, от Бравлина до Вещего. Если они сейчас позволят изничтожить себя полностью, с ними вместе погибнет и Ингвар в Киеве. Все, кто с ним связан. Все будущее той державы, что с таким трудом вылуплялась из прочной скорлупы своих лесов…

Нахлестывая лошадок, фемные всадники неслись изо всех сил. Русы одолели половину расстояния до города, когда греки их настигли.

Русы встали и развернулись. Огрызнулись стрелами. Кто-то из конных напоролся на копья, кто-то принял в сторону. А русы вновь двинулись к городу, уже шагом, ощетинившись клинками во все стороны.

Конные вились вокруг, то наезжая, то отскакивая. Широкое поле перед первыми постройками предместья позволяло грекам взять врага в кольцо, да только никто не рвался вставать на пути у мерно идущих вперед шеренг: даже отступая со всей возможной скоростью, русы сохраняли строй. Теряя убитых, волоча на себе раненых, они все шли и шли.

Под самыми стенами прозвучал зов рога, и русы опять развернулись к неприятелю. Полки встали почти вплотную друг к другу. На стенах мельтешили отроки Острогляда: оставленные охранять город, они приготовились прикрыть своих из луков и стрелометов.

Срединный полк Хавстейна первым стал втягиваться в распахнутые ворота. За ним туда же вошел и полк левой руки – Тормар.

Все это время к гарцующим поодаль грекам подходило пополнение. Со стены было видно, как приблизилось яркое пятно – свита полководца, патрикия Варды, окруженного комитами и телохранителями. Перед ними шли стальные ряды катафрактов.

К тому мгновению перед стенами остался лишь трехтысячный отряд во главе с самим Мистиной: его люди и остатки дружины Ивора.

Они уже начали проходить в ворота, когда в греческом войске затрубили трубы и стальной клин катафрактов вновь ринулся вперед, нацелясь туда, где плескался на ветру стяг воеводы.

Следом двинулась и масса фемной конницы.

Замысел их был ясен: рассечь пополам, прижать к стенам, раздавить. На подходе уже были отряды оправившейся пехоты, спешащей довершить разгром. При удаче всадники могли, пробив последние ряды отходящих, вместе с их остатками ворваться в город – и тогда греки, превосходящие числом, раздавили бы русов на улицах всех до единого: в тесноте и без строя тем было бы не на что надеяться.

Со стен ударили стрелометы, захлопали тетивы множества луков. Всех стрелков из вошедших в город русских отрядов тут же посылали на боевой ход. Плотная туча стрел собирала свою жатву, но закованные в броню катафракты неслись вперед.

– Скъя-а-альбо-орд! – заорали сотские и десятские.

Первый ряд упал на колено, закрывшись щитами, второй прикрыл их и себя сверху, задние тоже подняли щиты над собой. Дождь греческих стрел обрушился на ряд сомкнутых щитов, словно на крышу.

Конница была все ближе, земля дрожала от грохота тысяч копыт. Впереди неслись катафракты – карающий меч василевса.

Глядя, как они скачут прямо в лоб, стоявшие в первом ряду хирдманы знали: это летит их смерть. Ее не миновать. Облитая сверкающей сталью, на могучих конях, гибель была все ближе. От нее не спрятаться, не убежать. Остается лишь стоять, сжав зубы и твердя про себя имена богов. Каждый совершенно точно знал: от жизни, короткая она была или длинная, осталось несколько вздохов. И один-единственный удар, который ты, может быть, еще успеешь нанести, потому что на второй остатка жизни не хватит. Дальше лишь тело твое рухнет под ноги врага последней преградой.

Ближе. Ближе. Метя в алый стяг воеводы, клин катафрактов врубился в русский строй, как топор в полено.

Мистина содрогнулся вместе со всей дружиной, когда слитная лава тяжелой конницы с тяжким грохотом вломилась и пошла прямо на него, валя людей, словно катящийся по траве камень. Орали люди, ржали лошади. С разгону катафракты стоптали и разметали первые три шеренги, прорубили четвертую, смяли пятую… Два-три удара сердца – и железные всадники уже над головой, топча телохранителей. Мистина ударил копьем навстречу, но лезвие лишь скользнуло по одетому стальными пластинами конскому боку.

Острие пики откуда-то сверху прилетело в левое плечо, разрывая доспех, вошло в тело, скользнуло по лопатке под наплечником клибаниона. Боли Мистина не ощутил: лишь краем мысли отметил, что ранен. Возможно, опасно. Долго ли еще сможет стоять? А для рогатины нужны две руки; выпустив древко, Мистина схватился за меч, но вынуть не успел – грохочущий вал всадников сбил его с ног. Сверху упал кто-то из своих, с изуродованным до неузнаваемости лицом. Сверху прошлись копыта.

По бедру скользнуло что-то острое. Мистина взвыл, не слыша собственного голоса, попытался освободиться из-под навалившегося груза. Нечто огромное и тяжкое, как целая гора, обрушилось сверху, вышибая дыхание из груди.

И пришла багровая, душная тьма.

Алый стяг воеводы упал, но почти сразу же поднялся вновь, подхваченный живыми из рук пронзенного пикой знаменосца.

Фемные всадники волной накатили на стену русских щитов. Показалось, что сейчас сомнут и затопят, но русь, кое-где прогнувшись и отступив на пару шагов, выдержала и теперь отбивалась за стремительно растущим валом из лошадиных и людских тел.

Русский строй смыкался, сжимая с боков прорвавшихся в его ряды катафрактов. Не сумев разорвать построение, теперь греки были вынуждены биться в тесноте, мешая друг другу. В крепких доспехах почти неуязвимые, всадники с высоты седел крошили врагов, проламывая головы, рубя руки и шеи. Но русы не отступали, лезли и лезли, тыча копьями в лица, в глазные отверстия кольчужных бармиц, в подмышки, подсекали поджилки лошадям. Ростовыми топорами цепляли всадников и стаскивали на землю.

Пощады здесь не просили и не давали: два чудовища рвали друг друга на части, захлебываясь в чужой и своей крови.

И катафракты отступали, шаг за шагом, по одному теряя людей и коней.

* * *

Дернув щекой, патрикий Варда велел играть отбой. Напрасно он, потеряв время на выравнивание своих отрядов, дал русам добраться до стен Гераклеи. Там они вновь получили преимущество. У них откуда-то взялись стрелометы, и немало! Но еще удивительнее, что эти дикари выучились с ними обращаться. Не то что болгары Крума, что однажды захватили в Месемврии два десятка огнеметных сифонов, но как ими пользоваться, понять не сумели.