Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 123 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]
Слушая его, Эльга заметила, как дернулось лицо Ингвара при словах «Хельги конунг». Все люди ее брата упорно называли его так, и это приводило в досаду Ингвара, привыкшего – и считающего правильным, – что от Варяжского моря до Греческого больше нет никаких конунгов, кроме него. Но тем не менее люди Хельги были в своем праве: вождь знатного происхождения, владеющий кораблями и дружиной, на северной родине его предков звался конунгом. Только морским.
– Моя честь… – начала Эльга и запнулась.
Она не могла сказать, что ее честь задета – тем самым она преградила бы Хельги путь в Киев. Но и сказать, что все как должно, ей не давала эта самая честь.
– Ответь ему сам, княже. – Взяв себя в руки, она пристально и с вызовом посмотрела на Ингвара. – Скажи, что ты не задел честь своей княгини и соправительницы, матери своего единственного законного, признанного людьми и благословленного богами наследника, без ее согласия приведя в Киев другую знатную жену и пообещав ей часть наших общих земель. Мы заключали наш договор перед дубом Перуновым на Святой горе, и по нему все земли, коими владели мой стрый Олег и ты, переходят к нашему сыну Святославу нераздельно. Скажи моему брату, что ты не нарушил слова, отдав часть их другой жене и ее потомству! И если не можешь, почему тебя удивляет, что и он не дает тебе клятв?
Ингвар стиснул зубы; гриди и бояре отводили глаза, все разом пристыженные.
– Своими землями я могу распоряжаться сам, – резко ответил Ингвар, мысленно спрашивая себя, откуда она узнала.
– Это наши земли! – Пристально глядя на него, Эльга слегка наклонилась вперед.
– Я сам взял их на щит и не обязан твоему стрыю!
– Если то, что ты взял сам, – твое, тогда и то, что взял мой стрый, – мое. Перед Перуновым дубом мы заключали уговор объединить твое и мое наследство и владеть им совместно, втроем с нашим сыном. Святослав уже будет после нас владеть всем этим один – от Нево-озера до устья Прута и Днестра. Чем-то в одиночку распоряжаясь, ты нарушаешь уговор и навлекаешь на себя гнев богов. И не ты должен спрашивать клятв дружбы с моего брата, а он – с тебя. Потому что он ни в чем тебе не изменил и слова никакого не нарушил. Я желаю видеть здесь моего брата, Хельги сына Вальгарда, – твердо продолжала Эльга, видя, что Ингвар не находит ответа. – Он знает кое-что, о чем и нам следует услышать.
– Да, – обронил Ингвар, – о твоем брате Эймунде.
– Что? – другим голосом спросила Эльга.
Ингвар помолчал, с облегчением видя по ее лицу, что этим жестоким способом хоть на время заставил ее оставить обвинения, которых не мог опровергнуть.
– Что ты знаешь… о моем брате Эймунде? – хрипло произнесла она, ужасаясь тому, что не спросила об этом ни Синая, ни Владиву.
– Его нет с Хельги, – прямо ответил Ингвар. – И не было. Они не видели его с того дня… когда мы все вошли в Боспор Фракийский. И я не видел. И Свенельдич. И плесковичи ваши. А значит… из пролива он не вышел.
Эльгу будто ударило в грудь нечто холодное и острое. Затряслись руки, зашумело в голове. Пока не было вестей от других частей разделенного войска, она могла надеяться увидеть родного брата живым. Но третий из старших вождей вернулся без него… А значит… его приняли огонь и вода того злополучного пролива еще в начале лета. Четыре месяца назад.
Ловя воздух ртом, Эльга и хотела зарыдать, лишь бы вдохнуть. К ней подскочил отрок, протянул ковш с водой; его перехватила Ростислава, попыталась напоить княгиню, но вода потекла на грудь. Раздался всхлип: Ута зажала себе рот руками, но не могла подавить плач. Гриди смотрели на женщин с болью, но чем тут поможешь?
Ростислава и Звездочада вдвоем подняли Эльгу с сиденья и вывели из гридницы. Вслед за ней Гримкель увел Уту. Но еще какое-то время висело молчание, отроки не поднимали глаз, будто были виноваты.
* * *
В долгие дни неизвестности Эльге казалось, что любые вести будут лучше этого бесконечного мучения. Первое испытание – Манарово письмо о разгроме в Боспоре Фракийском – почти не подорвало ее мужества, она крепилась и делала, что могла. И смогла она немало: в стольном городе жизнь шла своим чередом, Асмунд готовил сбор полянского ополчения, древлянам дали понять, что Киев и без князя не остался без власти и защиты. При втором ударе – возвращении Ингвара с новой женой – она сохранила достаточно сил для борьбы. Но два последних удара подряд: весть о возможной гибели Мистины и верной – Эймунда – едва не лишил ее сил вовсе. Эймунд мертв, причем уже давно, и это правда. А это горестное известие придало веса и тому, чему она верить не хотела. Если Эймунд мертв, зачем она тешит себя надеждами, будто Мистина жив? Ведь и он – простой смертный человек, а самая большая удача не может быть неисчерпаемой…
Весь день Эльга провела в своей старой жилой избе, никуда не выходя и никого не допуская к себе, кроме женщин. Боль из-за жестокости судьбы к ней и ее близким терзала, как нож в груди, она не могла даже плакать. Каждый вдох давался мучительно, и она старалась дышать, не думая о причинах этой муки. Теперь она понимала, что значит «разрывается сердце» – это не шутя грозило ей, и было страшно за свою жизнь. А она должна сберечь себя – у нее сын, за чьи права предстоит бороться. Ей еще отстаивать честь и наследие Олегова рода; Хельги, хоть и сильный боец, будет нуждаться в ее помощи. Ведь она сейчас единственный потомок Вещего, не считая четырехлетнего дитяти, кто стоит у власти в его державе. И она старалась осторожно вдыхать, почти видя, как воздух проникает в грудь, обтекая холодный, серый и тускло блестящий клинок беды.
Через женщин к ней войти просил позволения князь Боян, обещая рассказать о последних неделях жизни ее младшего брата: в то время они часто виделись. Но Эльга отказалась от этой встречи.
– Я хочу видеть моего брата Хельги, и больше никого, – велела она передать и Бояну, и Ингвару.
Уже в сумерках в дверь снова постучали – и раз уж отроки нарушили приказ не беспокоить княгиню, значит, у них нашелся весомый повод. Святожизна, старшая дочь Ростиславы, вышла на крыльцо и очень быстро вернулась.
– Приехал… воевода Свенельд, – доложила девушка. – Просит увидеть княгиню… или хотя бы сноху свою.
Превыше всего на свете почитающая родовые законы, Ута тут же встала, готовая беспрекословно выйти к отцу своего мужа. Но Эльга поднялась даже быстрее нее. Само имя Свенельда несло ей надежду на помощь.
– Пусть войдет! – торопливо велела она и сама пошла навстречу.
Когда в низком дверном проеме появился Свенельд, от вида его склоненной головы и широких плеч Эльгу вновь пробрала дрожь мучительного волнения.
Отец и сын были во многом похожи: высоким ростом, сложением и даже чертами лица, хотя Мистина, благодаря красавице матери, уродился пригляднее собой. Даже горбинка на носу от давнего перелома, пусть каждый получил его сам по себе, усиливала это сходство. И когда Свенельд поднял голову и взглянул на Эльгу своими глазами цвета желудя – не серыми, как у Мистины, но из-под таких же прямых русых бровей, в груди у нее вдруг что-то лопнуло, она глубоко вздохнула, и потекли слезы. Мистина и все лучшее, что она привыкла связывать с ним – веселость даже в тяжелых обстоятельствах, упорство, изобретательность, преданность, – показались так близки, что лишь руку протяни.
Ничего не говоря, Свенельд шагнул к ней и обнял. Отец Эльги погиб пять лет назад, отец Уты жил на другом краю света, и из всех родителей их семьи – князя, его побратима и их жен – в живых и поблизости оставался лишь Свенельд. И сейчас, когда Эльга прижималась лицом его плечу, вдыхая запах конского пота и осеннего леса, ей казалось, что о причинах ее горя он знает не меньше нее самой. Недаром же пару месяцев назад он открыл ей некую семейную тайну, неизвестную даже Уте… И она обнимала его с такой надеждой, будто это могло как-то притянуть в ее объятия того, кого она почти не надеялась увидеть среди живых…
* * *
К следующему дню Эльга настолько оправилась, что вновь появилась в гриднице. Встреча со Свенельдом вдохнула в нее бодрость: видя в его чертах черты Мистины, она вновь поверила, что слухи лгут и он жив. Но гибель Эймунда оставалась жестокой правдой и требовала от нее действий.
– Если ты не хочешь допустить моего брата Хельги в Киев, я сама поеду к нему в Витичев, – сказала она Ингвару.
Князь с княгиней сидели на помосте, на своих престолах, как обычно бывало в последние два с лишним года. Но и они сами, и дружина, и собравшиеся старые киевские бояре – молодые большей частью ушли в поход – понимали: это не разговор мужа и жены, а переговоры союзников, которые вот-вот могут стать противниками. Эльга была бледна и напряжена, но по виду спокойна. Ей самой казалось, что душа ее затвердела и ничто уже не может причинить ей боль. Но требовалась вся ее стойкость, чтобы сохранять власть над чувствами и мыслями.
– Нет. – Ингвар переглянулся со своими старшими гридями и покачал головой: – Нечего тебе там делать.
– Ты не хочешь меня пропустить? – Эльга подняла брови в насмешке.
Она уже не ждала от мужа ничего хорошего, поэтому встретила эти слова без удивления.
– Нет, – упрямо ответил Ингвар. – Не хочу, чтобы у него в руках оказалась моя… княгиня киевская.
Он не решился сказать «моя жена», но эти слова навели Эльгу на мысль, заставившую ее усмехнуться. Сестра Хельги и жена Ингвара, в их противостоянии она, будучи в Киеве или в Витичиеве, в обоих случаях стала бы заложницей.
– Но если ты меня, княгиню киевскую, считаешь своей пленницей, получить уверения в дружбе от моего брата будет уж никак нельзя, – улыбнулась она. – И тогда вам придется думать не о том, где нахожусь я, а о том, сколько дружины у каждого из вас…
Ее слова упали в тишину, как льдинки в стоячую воду, и все затихло. Гриди и бояре переглядывались; на лицах отражались потрясение и тревога. Эльга очень ясно сказала: попытки Ингвара приневолить ее приведут к войне с Хельги, а насколько тот сейчас превосходит его военной силой, Ингвар знал и сам. Как знала и его дружина.
– Ты мне войной грозишь? – Ингвар подался вперед. Он был из тех людей, кого даже весомыми угрозами можно скорее раззадорить, чем напугать. – Пусть попробует! Ваш уб… твой бойкий братец не пойдет на Киев с мечом, когда узнает, что у меня в руках две его сестры и их дети!
Эльга выпрямилась, сложив руки на коленях, светлая и величественная, будто береза на вершине горы.
– Киев – наследие мое и моего рода. Ты, я вижу, задумал воевать за чужую власть, сидя в чужой земле и взяв меня в заложницы. Храбрости тебе не занимать, но достанет ли удачи? Не так давно ты испытал ее. Пусть все эти мужи, – она слегка обвела рукой гридницу, напряженно на нее смотревшую, – скажут, велика ли твоя удача оказалась. С такой малой мерой человеку следует за счастье счесть, если он удержит собственное наследие. Посягать на чужое – весьма неразумно. А мой брат Хельги, хоть и остался в глубине чужой земли с малой частью войска, и выжил, и одержал победы над греками, и взял хорошую добычу, и вернулся на Русь!
Произнося эти слова, Эльга повернула поднятую руку, и всем стал виден золотой браслет. Жемчужины окаймляли узорный эмалевый щиток. Это сокровище, равное годовым податям с нескольких хороших волостей, ей передал Синай – вынул из-за пазухи, обернутый в простой льняной лоскут. В золоте заключена сама удача, как в огне заключены свет и тепло: Хельги прислал сестре лишь малую часть своих сокровищ, но в этом было доказательство его огромной удачи.
– Сдается мне, мой брат унаследовал немалую часть удачи нашего стрыя Олега. Ты же получил ее через брак со мной, но сам решил от нее отказаться. На что ты теперь рассчитываешь – что твоя смерть войдет в предания? Такова теперь твоя цель? И молодая жена, – Эльга бросила на Огняну-Марию холодный и пренебрежительный взгляд, – уж конечно, пожелает разделить твою посмертную участь. Это очень украсит «Песнь об Ингваре».
Слушавших ее пробирала нешуточная дрожь. Сейчас княгиня походила на богиню судьбы – суденицу либо норну, – и эта не сложенная еще песнь у каждого проходила перед внутренним взором цепью блестящих, кровавых, потрясающих душу видений. Княгиня предрекала судьбу, а тем самым создавала ее, как те вещие жены и валькирии в старинных преданиях. Казалось, это все уже случилось или неизбежно случится вот-вот.
– Для такой красоты кощунника не сыскать, а Гордезорович еще из греков не воротился, – прозвучал в гриднице спокойный мужской голос.
Со всех будто чары спали; пронесся над скамьями шумный общий вздох. Эльга и Ингвар разом повернулись к Свенельду. Своими глазами цвета желудя он смотрел на них из-под косматых бровей – не без одобрения и чуть-чуть насмешливо.
– Мечи у нас в ножнах не ржавеют, их достать всегда успеем, – почти шутливо продолжал он, и этот уверенный голос был как струя свежего воздуха среди духоты. – Но вы, княже, с Хельги Красным как-никак родичи, и чем воевать, надо сперва поговорить. Дозволь ему в Киев войти без дружины. И княгиня с братом повидается, и в городе беспокойства не будет.
Эльга раскрыла глаза, пытаясь побыстрее осмыслить опасности и выгоды этого предложения.
– Его отроки нам в Витичеве нужны, – продолжал Свенельд. – Ты, княгиня, права, что тысячи воев у нас в Киеве нет. И нет ни в Витичеве, ни в Вышгороде. Что есть – не дружина, а мышкины слезки. Если придет какая беда – то снизу по Днепру. Пусть люди Хельги остаются там. А сам он приедет сюда, и князь с ним переговорит. При тебе и вашем сыне. Чтобы ни Олегову роду, ни князю ни земле Русской обиды не было.
– Пусть так, – кивнул Ингвар, уже знавший об этом замысле своего кормильца.
– Хорошо, – лишь чуть-чуть помедлив, ответила Эльга. – Никто не сочтет незаконным, если я от имени моего брата попрошу дать ему заложников твоих мирных намерений?
– А он даст заложников мне? – Ингвар с недоверием поднял брови.
– Зачем? – Эльга выразительно глянула на него, будто он упускает из виду самое очевидное. – Как ты сам сейчас сказал, у тебя в руках две сестры Хельги и все их дети!
* * *
Двинуться от Протолчи дальше войско могло не ранее чем через три дня. Требовалось принести жертвы, подправить суда, а люди нуждались в отдыхе перед проходом через пороги. У богатых ясов купили быков и овец, лучшего быка закололи в круге священных камней перед огромным дубом, устроили пир. Вместо опостылевшей рыбы для войска варили баранью похлебку в сотнях больших котлов, клубы дыма и запах мяса осенний ветер уносил в степь. Мистина и большая часть бояр жили эти дни в Протолче, в гостях у местных старейшин. В последний вечер Мистина, как и Туган с семейством, уже ложился спать, когда в дверь постучали. Из телохранителей двое жили при воеводе; Ратияр выглянул и вскоре вернулся.
– Свенельдич! Боярин Земята отрока прислал.
Земислав в эту ночь был старшим над дозорами и потому ночевал в войсковом стане. Мгновенно оказавшись на ногах, Мистина прошел к двери; шаг у него был мягкий, почти кошачий, но при этом каждое движение было исполнено силы, что придавало ему сходство со зверем-пардом.
– Что там? – Выйдя наружу, Мистина взглянул на знакомого ему отрока из ближней дружины Земислава.
– Боярин прислал. Паробки в степи мерцание видели, такое, – отрок покрутил в воздухе ладонью. – С одной стороны и с другой.
– Давно?
– Да вот сейчас.
– Свенельдич! – из темноты у ворот выскочил Жарава, оружник собственной воеводской дружины. – Степь гудит не шутя!
Мистин быстро оглянулся и приказал:
– Одеваться!
Отрок-оружничий вскочил: воевода был одет, но отрок имел в виду клибанион, шлем и прочее.
Вдоль всей черты рогаток, защищавших стан со стороны степи, размещались дозорные: сидя в темноте, спиной к отдаленным кострам, они зорко вглядывались в черноту и выискивали признаки опасности. Все знали, что печенеги, готовясь к нападению, издалека подают друг другу знаки, вращая в воздухе подожженную тряпку или факел. Зная, какую зависть даже у «своих» степняков должна возбуждать греческая добыча русов, Мистина приказал поднимать тревогу при малейшем подозрении на опасность. Днем большие печенежские отряды не смогли бы тайком подойти близко – их выдали бы тучи пыли, вздымаемой их верховыми и заводными конями. А ночью дозорные, лежа слушавшие землю, не раз уже различали стук копыт. Но нынешней ночью земля задрожала так, что не оставалось сомнений – скачут тысячи.
Даже на острове Мистина уже слышал этот грохот и сам. Шум накатывал с северо-запада, из полной темноты. Ночь выдалась безлунная, но степняки и их кони не нуждались в свете, чтобы мчаться на врага. Кочевая жизнь среди просторов, вечно под открытым небом, обостряла их зрение, слух, а еще умение находить путь по запахам и ощущением ветра до немыслимых пределов. Сейчас направление им указывали костры на берегу, возле русских лодий с греческой добычей.
То, что русы с бою взяли у греков, теперь желал сделать своей добычей кто-то другой. Обычное дело.
Весь стан поднялся. И в предыдущие две ночи Мистина велел всем спать, держа оружие и шлемы под рукой, и к тому времени, как он оказался среди войска, на ногах были все до единого. Каждая дружина стояла перед своими кораблями, держа наготове копья, греческие пики, луки и ростовые топоры. Возле каждого судна дозорные поливали речной водой просмоленные борта на случай, если их попытаются поджечь горящими стрелами.
Грохот нарастал. Проснулась и Протолча: там везде мелькали огни, слышались тревожные крики, собачий лай. А войско ждало: первый ряд – сомкнутые щиты, второй – стрелы и копья. Вместо тревоги русов наполняла скорее злость и досада: столько всего оставив за спиной, уже почти видя впереди родную землю, они были очень злы на печенегов, что пытались в шаге от дома отнять их жизнь, свободу и добычу.
Печенеги предпочитали луки всем видам оружия ближнего боя. Как обычно, они собирались осыпать врага тучей стрел и расстроить ряды русов еще до столкновения. О том, что русский стан огражден собранными из кольев рогатками, они знали: это был обычный защитный прием, применяемый всеми купцами. Еще на подходе степняки первых рядов крутили петли волосяных веревок, стараясь зацепить рогатки и растащить, разрубить соединяющие их путы, чтобы открыть проход основной лавине.
Но их подстерегали две неожиданности. Пока бояре приносили жертвы на Хортич-острове и вели беседы, отроки тоже времени не теряли. В прибрежных зарослях нарубили колья и вкопали их шагах в ста перед основной чертой рогаток, под углом, остиями к степи. Между ними тянулись веревки, привязанные на уровне лошадиных бабок. В высокой степной траве эти колья и днем были почти не видны, и даже острые глаза степняков не могли заметить их в глухой темноте ночи.
С воем, гиком и свистом летящая лавина всадников, готовая на полной скорости прорвать ограждения из рогаток, за сто шагов до них вдруг смешалась. Те кони, что не напарывались на невидимые колья, спотыкались о веревки между ними и летели кувырком, вышвыривая всадника далеко вперед. Скакавшие сзади со всего разгона спотыкались о них и тоже падали. Боевые кличи сменились людскими воплями и ржанием лошадей. По всей ширине участка, выбранного для прорыва, бились на земле люди и лошади, ломали шеи и конечности. Вдоль черты кольев образовался вал из тел – живых, полуживых и мертвых. Успевшие придержать коней уцелели, но теперь мешкали, сбивались в кучу целыми сотнями, не в силах выбраться из давки.
А когда уцелевшие расчистили проход и вновь устремились вперед, напор был уже далеко не тот: до второй черты не хватало места для разгона. С криком приблизившись, степняки стали растаскивать рогатки.
В русский стан устремились из тьмы тучи стрел. Щиты в руках первого ряда русов вмиг оказались утыканы так, будто отроки держали перед собой огромных ежей. Из-за щитов немедленно полетели стрелы в ответ. Десятки лошадей и всадников вновь покатились под ноги остальным, но еще не так много, чтобы задержать движение тысячной лавины.
Но тут для печенегов случилась вторая неожиданность: со стороны кораблей ударили стрелометы. Мистина вывез пять этих хитрых устройств из Ираклии, там же взяв для них запас коротких стрел, которые греки называли «мышами»; сперва думал, пригодится для прохода мимо пролива и хеландий, ну а потом не выбрасывать же? Стрелометы давали залпы более густые и на более дальнее расстояние; их не снимали с бортов, и предусмотрительность себя оправдала. Когда по звуку стало ясно, где именно степняки намерены ударить в растянутый вдоль берега русский стан, три снабженных стрелометами скутара подошли ближе.
И тут шум свалки прорезал звук боевого рога: трубили в другом конце стана, где стояли Добылют, Ведослав и Щелкуша. Первый удар был только отвлекающим: печенеги послали сюда пару тысяч всадников, рассчитывая, что все русы сбегутся к месту прорыва и оставят другие части стана без прикрытия. К счастью, у русов оставалось достаточно людей, чтобы каждая дружина держала свой участок, не бегая с места на место. Здесь стан оказался ближе к берегу, а значит, по пути до судов с добычей печенегам пришлось бы преодолеть меньшее расстояния. Они считали это преимуществом, но не ожидали нарваться на стрелометы. Один, стоявший на скутаре Добылюта, ударил еще на звук, когда степняки лишь достигли первой цепи кольев – когда, спешившись, пытались во тьме нащупать и выдернуть колья, чтобы открыть проход для лошадей. И вот здесь, где они считали себя еще в безопасности, на них обрушились сотни стрел одновременно.
Первым залпом десятки людей и лошадей были убиты и ранены. Еще два вооруженных скутара шли вдоль берега к месту нового прорыва. Прорвавшиеся за колья, уже через полперестрела степняки налетели на вторую черту обороны – врытые рогатки, и тут их накрыло еще двумя залпами.
Лишь пара сотен, вооруженных для ближнего боя, пробилась к берегу, и здесь русы вступили в схватку уже напрямую. Среди догорающих костров метались сотни пеших и всадников; вздымались копыта, взлетали и падали лезвия ростовых топоров, скрежетали о железо шлемов печенежские однолезвийные мечи. Но теперь стало ясно, что печенегов не так много, как мерещилось во тьме: из десяти с лишним тысяч русов около половины стояло по местам, не вступая в схватку, а сражавшиеся не уступали степнякам числом.
Мистина не вмешивался в битву сам, лишь наблюдал из середины стана, из-за щитов телохранителей. Высматривал вражеского вождя. Несколько раз в гуще всадников вдали мелькал хвостатый стяг на высоком древке, потом вместе с ним у второй цепи блеснул дорогой доспех, хорошо заметный среди суконных кафтанов и кожухов, но быстро пропал в суете. Мистина ждал, что именно его стяг неведомый степной князь выберет целью прорыва, но языки битвы до них не дотянулись – лишь в щиты телохранителей вонзилось несколько стрел. Однажды он послал отрока – переправить людей от верхнего конца стана, где прорыв уже был отбит, к Добылюту и Щелкуше: туда ушли Ивор и Зорян, оставив на месте Добрина и Лбину. Если бы степняки, заметив это, пошли в новый прорыв на старом месте, прикрывать дыру Мистине пришлось бы самому, с Озриславом и Гасилой, которых он поставил позади себя.
Но пока русы теснили степняков назад, за рогатки; встретив слаженный отпор, те подрастеряли лихость. Рассылая отроков, Мистина отправил Ивора и Величко вперед, к дальней цепи кольев. Но за колья велел не ходить, и бояре, вытеснив печенегов в открытую степь, вернулись.
И вот грохот стих, улеглись вопли и волчий вой, которым печенеги устрашали противника. За внутренней цепью рогаток, наполовину опрокинутых, лежали сотни раненых и убитых степняков. Бились покалеченные кони, с десяток скакунов носилось, обезумев, по стану: они потеряли всадников и не находили выхода из кольца огня и железа. Им открывали проход к реке, и они устремлялись по мелководью, вздымая брызги. Протолчинские потом поймают.
– Дозор, вперед! – Мистина оглянулся к Альву и показал в ту сторону, где скрылись последние хвосты степных коней: – Раненых собирать, вошеедов не добивать, если могут говорить.
Ему все вспоминался блеск золоченого хазарского доспеха, мельком виденный у рогаток. Что за удалец устроил это нападение – для чего привел три-четыре тысячи всадников? Не так много на десять тысяч русов, а разглядеть численность своего врага на реке печенегам было совсем не трудно. Позарился на богатую греческую добычу, надеялся прорваться хотя бы к одному-двум судам и вымести из них дорогой груз?
В битве даже не все из русов сумели поучаствовать: боярам было велено не сходить с места без приказа, и Тормар, Иверень, Жбан и Унежит так и простояли, заслонившись щитами, их отроки только стреляли из второго ряда. Теперь пришло их время: пока остальные перевязывали раны и приводили в порядок оружие, они снарядились факелами и вышли в полосу между двумя цепями. Истоптанная земля была усеяна телами людей и лошадей; скакунов добивали, оттаскивали в стан – мясо наутро пойдет в котлы. Мистина с телохранителями прохаживался вдоль края стана; дозоры, выдвинувшись в степь на перестрел, выискивали признаки нового нападения. Отроки то и дело приносили из степи раненых, укладывали возле поярче разожженных костров, чтобы виднее было перевязывать.
К Мистине подошел его десятник, Тычина.
– Свенельдич! – окликнул он и добавил, когда воевода обернулся: – Земислав-то… убитый.
Мистина слегка переменился в лице. Еще один из его бояр отправился к Перуну. Прошел Боспор Фракийский, Вифинию, Пафлагонию, открытое море и Таврию, чтобы сложить голову, считай, на пороге родной земли. Он был родом из Житославля на Днепре, одного из старинных городцов, что составляли землю Полянскую. Теперь казалось – всего ничего до дома не дошел…
– Свенельдич! – окликнули его с другой стороны.
Мистина обернулся, стиснув зубы и готовый выбраниться: кого еще? Но там стояли Ратияр и двое отроков Острогляда – очень довольных.
– Поди посмотри! – позвал Ратияр. – Паробки говорят, они там князя вошеедского подобрали!
* * *
– Как же вы так быстро его нашли? – в изумлении расспрашивал Туган.
Убедившись, что битва окончена, на самой заре он, тоже невыспавшийся и встревоженный, с сыновьями прибыл в русский стан. Ночь подбирала свой темный полог, все шире открывая взгляду ужасное зрелище: уже почерневшие пятна крови на пожухлой истоптанной траве, трупы людей и лошадей друг на друге, разбросанное оружие и стрелы, печенежские луки с костяными обкладками, берестяные колчаны, опрокинутые рогатки, вырванные из земли колья заграждения – иной раз в груди коня, упавшего в нескольких шагах за чертой. Ветер уносил в степь тяжелый запах смерти, над полем уже перепархивали вороны. Если трупы не убрать, к ночи явятся и волки…
– Нашли, потому что искали, – отвечал Мистина: утомленный, с кругами под глазами. Сейчас он выглядел на все тридцать, так что никто из самых верных обычаям ясов не счел бы его юношей. – А искали – потому что я приказал. А приказал я, потому что видел его у самых рогаток.
– Остротой зрения ты не уступишь степному орлу, как я погляжу!
Мистина только отмахнулся от этой лести и потер глаза рукой.
Дело было не только в остром зрении. Печенеги на шлемы и доспехи не богаты: такое дорогое снаряжение они покупают у хазар и греков, и достается оно лишь их вождям, а простые всадники выходят в бой в суконных некрашеных кафтанах и валяных либо меховых клобуках. Поэтому каждый доспех в их рядах хорошо заметен. Едва увидев мелькающий блеск позолоченного островерхого шлема, Мистина мигом вспомнил свое знакомство с болгарским царевичем Бояном. Тот тоже напал на их войско еще весной, по пути в Греческое царство, был ранен в ночном сражении и попал в плен. Причем он в ту ночь золоченых доспехов не надевал, по виду ничем не отличался от своих юнаков, и они с Ингваром никогда не узнали бы, что к ним в руки попал родной младший брат болгарского царя Петра, если бы Боян сам не сказал им об этом. Они еще и верить не хотели…
В ту весеннюю ночь русы были больше удивлены этому нападению, чем раздосадованы – хотя и потеряли Чернигу, старейшего из своих бояр. Зачем болгарам, числом всего-то с полсотни, понадобилось нападать на двадцать тысяч русов? Как выяснилось, их истинная численность Бояну была неизвестна, и он рассчитывал встретиться только с теми тремя десятками кривичей Эймунда, кого селяне-подунавцы видели у себя в плавнях.
Но нынешнее нападение нельзя было оправдать незнанием: печенеги наблюдали за русами не первый день и хорошо знали их численность. Тем не менее, помня Бояна, Мистина сразу подумал о вожаке и велел искать человека в богатом доспехе. Двигало им скорее чутье, чем рассудок: он с отрочества отличался хорошим чутьем, а полгода непрерывной войны отточили нюх до такой остроты, которая не посрамила бы вожака волчьей стаи.
Золоченый шлем нашли близ мертвой лошади. Лошадь сама была княжеская: в богатой сбруе, увешанной крупными бубенчиками, усаженной серебряными позолоченными бляшками. В ногах ее запуталась веревка с вырванным колом. Рядом лежало несколько трупов, а лошадь пришлось оттащить, чтобы освободить еще живое тело. Поэтому его и не унесли свои, когда поспешно отступали за колья, а задержаться и поискать им не дали русы.
– Да не волочи ты, поднимем давай! – доносились оттуда крики отроков.
– Щас я тебе всякого вошееда на руках понесу!
– Ты кафтан видел? На такой кафтан пятерых таких, как ты, купить можно! Порвем – воевода нам репы скрутит!
Когда бесчувственное тело доставили в русский стан и положили перед Мистиной на землю, воеводе сразу бросилось в глаза, как отблески костра играют на вмятине в боку шлема.
– Шлем-то ему попортили, – хмыкнул Тычина.
– Копытом, видать! – добавил Ратияр.
– Разденьте, посмотрите – только голову ему зашибло или похуже чего есть? – велел Мистина.
У печенега оказалась сломана нога, но других ран не нашли. Сколько ему лет, Мистина не смог определить и без шлема – могло быть и двадцать, и сорок, эти выдубленные степными ветрами скуластые лица не менялись подолгу.
– Кто это, ты знаешь его? – спросил он у Тугана.
Тот, живя в степях над главным бродом через Нижний Днепр, знал степняков куда лучше, чем киевские русы.
– Это знатный воин колена Явдиертим, уруга[228]228
Уруг – родоплеменная группировка у тюркских народов.
[Закрыть] Коркут. – Туган склонился, опираясь о колени, к лежащему и вгляделся, качая головой: – Вот все, что пока могу тебе сказать.
– А тот князь… Ильбуга, ты говорил? Он был не из этого рода?
– Из этого, – с неохотой кивнул Туган. – И если Ильбуга причастен к этому… случаю… то как бы он не посчитал и меня за своего врага, если я принимаю тебя в своем доме!
– Вот он очнется, мы и спросим: почему он напал на людей, которые шли своим путем и не делали его роду ничего плохого? Мы ведь в этот раз, – Мистина обернулся за подтверждением к Ратияру и подошедшим посмотреть Тормару и Острогляду, – не тронули по пути ни чужой коровы, ни козы, ни паршивой собаки?
