Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 52 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Но нет, напрасно он надеется достучаться до этих сердец, которые кузнецы их судьбы выковали из самого прочного железа!
«Помиримся с вами и станем любить друг друга от всей души и по всей доброй воле», – обещали они тогда, клялись «в будущие годы и навсегда» хранить «непревратную и неизменную дружбу».
Но дружба, клятва, мир, закон – все эти слова значимы для них только на тот тридцатилетний срок, что нужен для смены поколений. Они клялись своим оружием и лишили его силы на срок клятвы.
Но следующее поколение боги считают от нее свободным.
Едва выйдет срок – мечи воспрянут, а дружба умолкнет. Потому что невозможна дружба язычников и христиан, в которых они видят лишь добычу.
– …И это написание дали царям вашим на утверждение, чтобы договор этот стал основой утверждения и удостоверения существующего между нами мира. Месяца сентября второго, индикта пятнадцатого, в год от сотворения мира шесть тысяч четыреста двадцатый…
Предслав закончил. В избе повисло молчание.
Прозвучавшая дата никому ничего не сказала.
– Так это… когда было? – наконец спросил Стемир.
– Двадцать семь лет назад.
Предслава огорчало, что опасный срок близится. Но он, как и князь Олег, знал, что три года в запасе еще есть, поэтому и согласился показать договор.
– А я что говорю! – Острогляд толкнул соратника в плечо. – Не обсчитался я, мне двадцать семь, а я в тот год как раз родился, как вы ездили.
Гости переглядывались с разочарованным видом.
Острогляд был чем-то вроде знамени грядущего похода: многие знали, что он родился в тот самый год, а значит, срок выйдет, как ему сравняется тридцать и он достигнет полного расцвета сил. Но сам его возраст вычислялся старшими родственницами через длинную цепь памятных вех: «За двадцать лет до того князь Олег в Киев пришел…» – «Нет, двадцати еще не было! Шел пятый год, как помер дед Докука, а в тот год Волошке было семь, я помню, а он родился только на третий год после свадьбы…» – «Да ладно, на третий! На второй! Ты, мать, память пропряла всю!»
И на княжьих пирах дружина все чаще заговаривала о будущем походе.
Но князь Олег не поддерживал эти разговоры.
– Вещий, а также под рукой его бывшие светлые князья и великие бояре заключили мир с греками навечно! – напомнил он. Отец еще в детстве выучил его читать «моравские руны», и он всегда мог убедиться в этом собственными глазами. – Ваши отцы клялись на своем оружии не нарушать мира никогда.
– Отцы и не нарушили! – отвечали ему. – Да отцовы веки вышли, новые грядут. А мы, сыновья, клятв грекам не давали!
– Но отцы клялись Перуном и Велесом! Боги наши бессмертны, и для них тридцать лет…
– Боги простят! Уж богов своих мы долей в добыче не обидим. Будут им и «божьи сорочки» из паволок багряных, чаши золотые и быки тучные, а пожелают – девы и отроки молодые! Ждут от нас боги даров дорогих, а за то пошлют нам великие милости, земле плодородия, потомства и скота умножение!
И все кричали, стучали по столу черенками ножей, чашами и питейными рогами. Боги толкали их в поход на богатые греческие земли. Боги, которые тем больше обещали дать, чем больше им приносили земных даров.
Иной раз Олег задумывался: а есть ли вообще какие-то боги у этих людей, что сидели за длинными столами в гриднице Вещего?
Вон Сигге Сакс – приятный с виду человек с добрыми глазами. Когда в последний раз ходили на деревлян, он со своей дружиной сжег два или три городка со всеми жителями и добром – ему было весело, и плевать на добычу!
Дружины привлекают таких людей со всего света: что в мирной жизни преступление, чреватое в лучшем случае изгнанием, в походе, – великий подвиг, обеспечивающий почетное место на пирах. И едва человек выйдет из-под власти рода, держащего в крепкой узде обычая и порядка, на волю порой вырываются такие чудовища, каким место, казалось бы, лишь в самых древних старинных сказаниях. И не верится, что в наш устроенный век такое возможно.
Рядом с Саксом притулились купцы: Гудила Скрипун и жид Саврила Булартай, из волжских булгар родом. Оба – с масляными глазами и беспокойными улыбками. Они из тех, что вечно вьются рядом с людьми вроде Сигге, скупая у них по дешевке пленников, скот, полотно, зерно из захваченных припасов. Одному их товарищу прошлой осенью на пиру у Свенгельда выпустили кишки – наутро, протрезвев, никто не помнил почему и за что.
«Не дрожи, прорвемся!» – хлопает Гудилу по плечу в пьяном дружелюбии Требимир Кровавый Глаз. И Гудила всем видом изображает: мужики, я с вами, я весь ваш, только мне страшно…
– Да мы… Да я… – ревет где-то в том конце Руалд. – Что эти греки! Я Рагнара Лодброка видел… маленьким!
Какой толк рассказывать им о непревратной дружбе и доброй воле?
Их души должны переродиться, чтобы они стали способны применить добрые чувства не только к своим соратникам, но и ко всем людям.
Это могла бы сделать Христова вера… но этот путь они отрезают себе, убивая христиан и разоряя храмы.
Они не преступят клятвы, данной на оружии, с именами своих богов.
Даже самые бессовестные из них почитают единственного бога – свою удачу, а у этого бога есть одна заповедь: «Не зарывайся». Обычно они понимают, когда заканчивается отведенный тебе запас удачи и надо какое-то время посидеть тихо. Поэтому выждут окончания тридцатилетнего срока, которое отодвинет прежнюю славу в область преданий и станет требовать ее обновления.
И никак им не объяснить, что их право пойти в новый поход вовсе не означает обязанности это делать. Они считают себя обязанными «перед родом, богами и предками». И их поддержат все князья и великие бояре племен и родов, собранных под рукой Вещего. Все князья и воеводы, сидящие в ключевых точках торговых путей, слишком хорошо помнят свое происхождение от «морских конунгов»: мир все еще видится им нивой, которую сеяли другие, а они могут прийти и сжать урожай своими острыми мечами. А кто останется там, оросив пашню побед дождем горячей крови, – того вознаградит вечная слава… на следующие тридцать мирных лет.
Олег уже не раз обсуждал эту заботу с родичами: Предславом и Ингваром.
Эти двое, старый и молодой, будто воплощали соперничающие силы, которые тянули в разные стороны Олега, а с ним и всю Русскую землю.
Предслав был против нового похода, как и вообще против любой вражды руси с греками. Он мечтал о том, чтобы Олег по примеру Ростислава Моравского попросил у греков учителей Христовой веры для русов и словен, дабы постепенно сделать их христианским народом, другом и братом христиан: греков, франков, саксов, фризов, болгар, моровлян. Его поддерживали не только христиане, но и многие богатые торговцы, для которых война была разорением: ведь она прерывает торговые пути и наполняет их разбойниками. Конечно, если поход будет очень удачен, можно выговорить право беспошлинной торговли, а это увеличит прибыли. Но при ином исходе можно лишиться и того, что есть.
А Ингвар был вождем тех многочисленных варягов разных языков, всей этой руси, которая предпочитала покупать без денег и вспахивать пашню славы железом мечей. Ворваться в богатый край, похватать все, что можно, остальное сжечь, угнать в полон, продать – и долго потом хвалиться на пирах золочеными кубками, перстнями, цветным платьем да своей славой! А кому не повезет в бою, будет делать то же самое, но уже на пиру в Валгалле. И там Руалд вновь встретит Рагнара Лодброка, которого «видел… маленьким», никогда не уточняя, кто из них двоих был маленьким в те незабвенные дни.
Что им терять? Они могут только приобрести.
В душе поддерживая отца, Олег пытался переубедить Ингвара, напоминая, что ведь не всякий поход бывает удачным. И греки – не беспомощные овцы, которых может резать, обдирать и жарить всякий, у кого сыщется нож. У них и пешее, и конное войско – не чета сброду, что горазд воевать на пирах с пивом!
– Мы не пойдем туда по суше, а на море их конница нас не достанет! – смеялся Ингвар.
– На море! Вы думаете, что во всем свете никто, кроме вас, не умеет ходить по морю? Греки строят дромоны, где на каждом по сто двадцать гребцов в два ряда, один выше, другой ниже! А то и сто шестьдесят. У них две мачты и два руля. Они перетопят вас, как котят!
– Нас? – уточнил Ингвар. – Значит, сам ты твердо решил в походе не участвовать?
Олег промолчал. Он не мог сказать «нет», но не мог и согласиться возглавить то, чего не одобрял.
– А стены Константинополя ты когда-нибудь видел? Не видел. Они поднимаются к самому небу!
– Ни дромоны, ни стены им не помогли, когда к ним пришел Вещий. И он не лез на эти стены. Он обчистил побережье и вынудил греков самих искать с ним мира.
– Надеешься, что твоя удача так же велика, как у Вещего! – Олег прямо взглянул в глаза шурину, надеясь все же образумить чересчур горячего вояку. – Ты ему даже не кровный родич, а только сват. Или ты рассчитываешь, что получил его удачу в приданое за женой?
– Я попытаю мою собственную удачу. – Ингвар ответил ему таким же прямым взглядом. – Может, я и не Вещий… Но мало толку быть его кровным родичем, если вечно сидеть с бабами!
– Когда уедешь к себе в Волховец и будешь править землями твоего отца и деда, сможешь делать что тебе угодно. Кстати, когда ты намерен ехать? Половодье близится к концу.
– Ты меня выгоняешь из Киева? – Ингвар поднял брови.
– Мы с тобой дважды родичи, и ты можешь гостить у меня сколько тебе вздумается. Просто напоминаю, что нехорошо будет так долго оставлять владения твоих предков без конунга. Там ведь и другие люди есть, кто не прочь усесться на старой Корабельной Стоянке.
– Слыхали? Ждивоева холопа нашли… что твою куряту. – Бьярки Кривой выразительно провел ребром ладони по горлу.
Ночами охраняя Свенгельдов двор, днем он то спал, то слонялся по причалам, поэтому лучше всех знал, где что случилось и что говорят.
– Как это? – Я замерла с ложкой в руке, прижав горшок к груди.
– А вот этак! – Бьярки еще раз провел по горлу. – Только у курей головы напрочь были откусаны, а у этого глотка порвана и кровь на земле.
– Бре… шут, – сквозь кашель выговорила Держана.
Она лежала на лавке, укутанная в два больших платка и шубу. Даже в топленой избе ей было холодно, в бледное лицо среди серой шерсти платков казалось еще бледнее.
– Не брешут. – Бьярки взялся за ложку. – Я сам видел.
– Что ты видел?
– Возле Ждивоевых ворот толпа толпится, я и подошел. Он внутри под тыном лежит. Я зашел, меня Милога знает – пустил посмотреть. Да они многих пускают, кто не боится. Может, посоветует кто, что с ним теперь делать. Упокоить бы надо… Сам-то не упокоится. Уж если кого зверь порвал… или похуже кто, его хоть огнем жги – приходить будет.
– А кто это – похуже? – спросил Колошка.
– Да кто людям горла рвет и кровь пьет? Оборотень, волколака.
– Это то, что ульвхеднар? – блеснул познаниями варяжской речи Колошка.
– Ну… – Бьярки почесал в затылке. – Нет, не то. Ульвхеднары – волчеголовые – только в бою себя зверем ощущают. А так, чтобы ночью по улицам ходить и людей грызть – нет, это не те. Это вупырь…
– Ой! – Я содрогнулась и прижала к себе восьмилетнюю Живлянку, которая держала на коленях полуторагодовалого Уляшу. – Да что ты! Откуда здесь такое может взяться?
– Ну, откуда… – Бьярки покрутил головой. – Вон, люди-то болтают…
– Что болтают? – Я подошла ближе.
– Что это князь нахреначил на нашу голову! – брякнул Бьярки.
В выражениях он не стеснялся, и это я знала с первой давней встречи.
– Да как же князь может быть виноват?
– А так. Говорят, боги недовольны. Давно богатых даров не получали и жертв хороших. А чтобы их добыть, надо в поход идти. А князь не хочет. Вон, в полюдье ходил, прочих князей и великих бояр повидал. И что? Хоть кого он звал с собой на греков? Приказывал челны долбить, паруса ткать, съестной припас запасать, канаты крутить? Люди-то с ним ходили, все знают. Князь и не думает про поход. А боги гневаются.
– Сжечь его надо сегодня же! – сквозь кашель выговорила Держана. – Холопа того, с перегрызенным горлом. Не то сам ночью встанет и еще кого заест. А коли поведутся упыри, то жди больших бед: мор пойдет на людей и скотину. Это я верно знаю. Поди, скажи Ждивою. Пусть сейчас же вывезут его от города подальше и сожгут. Там же пусть зароют, а сверху печную утварь какую положат – так вернее. Поди, поди!
Я взяла со стола пустой горшок, переставила к печи.
У меня дрожали руки.
Уж кто-кто, а я преотлично знала, о чем уже давно идут постоянные разговоры в гриднице Свенгельда.
У нас в доме было, пожалуй, главное гнездо этой смуты. Все хотели в поход, и здесь, не скрываясь, осуждали князя. Собрать поход на греков – дело непростое, в один день не управиться. На договора с другими князьями и воеводами, обсуждение всех условий, подготовку и сбор войска мог уйти не один год. И если до истечения срока договора оставалось три года – самое время приступать.
К нам нередко заходил Ингвар, и тогда они по полночи толковали: Свенгельд, Мистина, Ингвар, старые варяги, братья Гордизоровичи, Острогляд, хазарин Себенег, боярин Дорогожа. Обсуждали, кто из прочих князей пойдет в поход и сколько лодей и копий даст. Упиралось все в одно: кинуть клич о сборе войска должен был киевский князь. Пока он этого не делал, все смотрели на Ингвара как на вождя будущего похода.
Конечно, я не знала всего, о чем там говорили.
С мужем, надо сказать, мы жили ладно: я занималась домом, он – дружиной и делами Свенгельда. Но он не доверял мне своих тайн, а я никогда не спрашивала о том, что меня не касалось. Хотя в те дни я была бы очень не прочь узнать: скоро ли мне и всем детям надо будет собираться и ехать обратно на тот, северный край света, чтобы поселиться в Волховце?
Эльга знала больше моего.
Однажды я сказала ей: боюсь, что все эти дружинные разговоры поссорят Олега с Ингваром. Она в ответ пожала плечами:
– Что проку сидеть в Киеве, если никак не пользоваться его выгодами?
– Как это – не пользоваться? – удивилась я. – Он собирает дань с десятка земель и племен! Берет пошлины с сотен торговых гостей каждый год. И разве мало у нас с тобой шелковых далматик, золотых перстней и расписных блюд?
Да уж, теперь мы с нею были не те две девчонки в рубашках с пояском, что бегали по лесу на берегу Великой. Мы могли бы носить греческое платье хоть каждый день, если бы его широченные рукава не мешали заниматься делом.
– Это хорошо, но главное не в этом, – лукаво улыбнулась Эльга и подняла брови, словно намекая на что-то. – Прежде чем брать дань с десятка племен, Вещий завоевал их! А прежде чем торговать с греками, он победил их и взял дань! Вот с чего должен начинать каждый новый князь. А если ждать, то лишь пока пройдут тридцать лет со времен прежнего похода и договора. Срок договора скоро кончится. Но никто не подмечает, чтобы наш родич Олег собирался в поход и звал с собой князей и бояр со всех своих земель! А ведь именно в Киеве удобнее всего собирать войско на Греческое море, и можно выставлять желающим такие условия, какие хочешь, потому что обойти нас они не могут. Люди говорят, что Олег Моровлянин не ценит наследия, которое Вещий вложил ему в руки. А еще они говорят, что если он не ценит, то у Вещего найдутся и другие наследники!
Об отъезде в Волховец ни Ингвар, ни Эльга, ни Мистина и Свенгельд, которых это касалось в той же мере, не говорили ни слова.
Я не решалась допытываться ни у кого из них, даже у Эльги.
Замужество отдалило нас друг от друга, хотя я видела ее довольно часто. Если к ней являлись гости с дарами, она всегда звала меня, прежде чем принять их, и я сидела на укладке сбоку от нее и чуть пониже. А если гости приходили к Мальфрид, то она звала нас обеих. Княгиня восседала на самой высокой укладке, а родственницы по бокам: с одной стороны мы с Эльгой, с другой – Ростислава, Милочада и их подросшие дочери.
Кроме меня, Эльга еще звала в таких случаях жен старших Ингваровых хирдманов (в том числе Славчу и Зорану), но я получала самый лучший подарок сразу следом за ней, как ее кровная родственница.
Поскольку Ингвара в городе тоже называли князем, то и княгинь в Киеве получилось две.
И я видела, что обеим это неприятно: Эльга порой искоса посматривала на Мальфрид – та была помехой на пути моей сестры к самому высокому месту, а Мальфрид на нее – как на скрытую угрозу своему положению.
Стыдно сказать, но в то время у меня имелось больше греческих платьев, чем у Эльги.
Свенгельд был куда богаче Ингвара, а они оба, муж и его отец, ко мне благоволили. Я была именно такая жена и невестка, в какой они нуждались: хорошо следила за домом, так что им было не стыдно перед бесконечными гостями за свой стол, рожала детей и никогда не лезла не в свое дело. А любовь свою они выражали в соответствии с заключенным рядом: дарили мне цветное платье, украшения и всякий раз, как кто-то привозил в Киев бусы, присылали того человека ко мне с предложением взять сколько чего захочу. Думаю, Свенгельд потому и не женился больше, что я была так хороша: отец и сын опасались, что мы с его новой женой переругаемся и все пойдет прахом, а им придется раскошеливаться на вдвое больше платьев и бус, чтобы мы не завидовали друг другу.
Но куда же мне было больше? У меня уже было три снизки, куда еще-то? Шея ведь не железная.
Однако тайнами Эльга теперь делилась со мной редко.
Мое место рядом с ней занял Ингвар.
Я видела, что они доверяют друг другу и что она осведомлена о помыслах своего мужа гораздо лучше, чем я – своего.
Я надеялась, что проклятие дремучего леса наконец отступилось и жизнь наладилась.
Только в одном оно еще сказывалось. Через полтора года у меня было уже два ребенка, а у нее – по-прежнему один…
Но тогда нам было ведь всего по восемнадцать лет (мы даже еще не сбились со счета), и будущее сулило много добра.
Да и мне было не на что жаловаться.
Правду сказать, у меня совсем не оставалось досуга ходить по гостям: на руках у меня было двое маленьких детей, множество прочих домочадцев и хозяйство сразу двух воевод, к которым что ни день таскались целые ватаги. Ингвар и Мистина это называли «заниматься пивосвинством», что означало есть свинину, пить пиво и обсуждать «Рагнара Лодброка… маленьким». Мы пекли хлеб чуть не через день, а горшки и миски, которые гости то и дело колотили на пирах, непрестанно лепил нарочно для этого купленный холоп. Свенгельд следил, чтобы его хирдманы всегда были одеты лучше всех, поэтому три челядинки шили рубахи, порты, свиты, даже кафтаны. Челядинка смотрела за моими детьми, потому что мне приходилось смотреть за домом. Я выходила со двора только в те дни, когда Держане бывало получше и она могла меня ненадолго заменить.
Однако тревоги мои возрастали.
Разговоры о походе, который то ли будет через пару лет, то ли нет, и мысли о нашем отъезде в Волховец не давали мне покоя.
– Дался тебе этот Волховец! – сказала однажды Эльга, когда я поделилась с ней. – Чего там хорошего? Такая же серая муть весь год, как у нас дома было. А здесь вон как хорошо: тепло, светло, богато!
Она раскинула руки, будто норовя обнять и кручи над Днепром, и небо, и все бесчисленные дворы и избы на вершинах и под склонами, и реку с белеющими парусами лодей.
– Я никуда не хочу уезжать! Хочу, чтобы здесь был мой дом, чтобы Святша мой рос здесь, в середине земли! Только смотри, – она строго взглянула на меня, – Мальфриде не проболтайся!
Болтать я не собиралась, но разговоры эти меня тревожили.
И вот теперь еще неведомый вупырь на улицах!
Только этого нам не хватало!
Далеко за полдень народ таскался к Ждивою на двор смотреть «заеденного вупырем». Бьярки сообщил, что Ждивоевы холопы погрузили зашитого в мешки покойника на волокушу и повезли куда-то за город. Класть ему краду на краю поля, где всем, было нельзя, и его утащили куда-то вниз по Днепру, на пустырь.
Люди ходили на тот склон к Братилюбову двору и смотрели, как поднимается дым.
Иные видели в дыму странное…
– Хорошо, что заеденного сожгли, – сказала Держана, когда я передала ей эти известия. – Да ведь тот, кто его заел, остался.
– Ты думаешь – и вправду вупырь?
– А кто ж еще?
Мне вдруг стало холодно.
Я обняла себя за плечи, потом взяла из зыбки Святанку и прижала к себе. Когда она родилась, я думала, Мистина подберет ей имя из своих датских бабок: Альмвейг или Рагнхильд. А мне так нравилось имя Святожизна! Я много слышала о последней моравской княгине – это была поистине прекрасная женщина! И когда я намекнула об этом мужу, вовсе не надеясь, что он послушает, он вдруг воодушевился и даже поцеловал меня.
– Какая хорошая мысль! Хоть мы и не кровная родня Предславу, но через князя… Поеду к нему сейчас!
Он приказал подать коня и умчался к старику просить разрешения дать своей дочери его родовое имя. У Предслава уже были и дочь, и внучка по имени Святожизна, но он даже прослезился, услышав просьбу, сказал, что я добрая женщина и он рад быть мне родней… Словом, он дал согласие, и Мистина нарек нашу дочку в честь Предславовой матери. Сразу будет видно, сказал муж, что мы родня с княжичем Святославом.
Держане в этот вечер сделалось хуже.
Хорошо, что гостей не было, и я сидела у нее до темноты. Только когда оконце совсем почернело, я поняла, что пора домой.
Бьярки уже ходил по двору, опираясь на копье. Вид у него был важный и грозный, а морщин и мешков под глазами в полутьме было не разглядеть, и я вдруг подумала, что он с этим копьем и своим единственным глазом – вылитый Один.
– Ну что, всех ли кур мы найдем завтра на месте? – спросила я важно, будто королева, желая поддержать его, столь серьезно относившегося к своей страже.
– Всех, или я буду лежать здесь мертвый! – торжественно заверил он, стукнув древком копья в землю.
Он был пьяноват: Мистина сегодня вечером расщедрился на брагу.
Наверняка Бьярки скоро сядет на дровяную колоду и примется беседовать с покойными Плишкой и Шкуродером. Я никогда их не видела, но столько раз заставала Бьярки за этими беседами и принимала от него передаваемые от них поклоны, что почти привыкла к ним, будто к знакомцам.
Прежде чем идти спать, я завернула в нужной чулан.
Я, разумеется, не стала бы об этом рассказывать, если бы не то, что случилось сразу после этого.
Когда я вышла, во дворе никого не было видно: Бьярки расхаживал в другом конце. Луна светила ясно, и я хорошо видела дорогу к нашей избе.
Но едва я сделала пару шагов, как что-то крупное и черное зашевелилось в густой тени под тыном, а потом бросилось на меня! Я успела крикнуть и отшатнуться, ударившись спиной о стену нужника.
А это черное метнулось ко мне, притиснуло к стене, горячо дохнуло мне прямо в лицо, а потом вцепилось зубами в горло!
Теперь я уже не могла кричать; я была в таком ужасе, что не знаю, как не умерла на месте только от него. Однако в тот же миг меня отпустили, а в стену рядом со мной вонзилось копье.
– Ах ты, йотунова кость… – донесся до меня голос Бьярки.
Я упала под стену и съежилась, закрыв голову руками.
Бьярки выдернул копье из бревен и кинулся в тень под тыном. Он ударил еще раз, издал торжествующий крик, а потом – досадливый и принялся ругаться.
Стукнула дверь.
– Что там такое? – крикнул муж.
Бьярки отвечал руганью.
Открылась еще одна дверь, кто-то вынес факел. Бьярки стоял у тына и пытался вырвать копье, которое с размаху слишком глубоко засадил в толстое бревно.
На копье болталось что-то, прибитое острием к стене.
У меня мелькнула дикая мысль, что это шкура… того существа, что на меня напало.
Муж подошел к Бьярки, взялся за древко и высвободил наконечник. «Шкура» упала наземь, и они ее подобрали. Челядь принесла уже два факела, они попытались рассмотреть, но ничего не вышло.
– Оставим до утра, – сказал муж. – Ни тролля не видно! Жена! Где ты? Ты жива?
Он подошел и поднял меня на ноги. Поднесли факел, и я зажмурилась.
– То вупырь был! – кричал Бьярки. – Заесть ее хотел. Как она вышла из нужника – так и набросился…
– А ты куда глядел? – заорал муж. – Мою боярыню чуть не сожрали возле ее собственного нужника, а тебе и горя нет! Тебя зачем здесь кормят? Хочешь обратно по причалам слоняться?
– Могу и по причалам послоняться, – буркнул Бьярки. – Все лучше, чем в прорубь с проломленной головой…
– Не кричи на него, – попросила я тихо, держась за горло. – Это ведь он меня спас.
Муж слегка переменился в лице, но отвернулся и поднял меня на руки.
Я могла и сама идти, но… я никогда не спорила с ним, если без этого можно было обойтись.
Кроме Бьярки, до утра двор сторожили еще трое.
Едва рассвело, Мистина вынес на двор эту «шкуру», которая хранилась запертая в клети. Я бы не удивилась, если бы это оказалась волчья шкура, сброшенная оборотнем-волколакой.
Но то, что мы увидели, было гораздо хуже.
Перед нами лежала на подсохшей весенней земле широкая накидка из толстого серого войлока, странного покроя, каких у нас не носят. Сильно потасканная, с вырванным куском и обожженная с одного края. В ней была большая дыра, прорванная копьем Бьярки. Мы все углядели в накидке нечто знакомое…
– Да это же… Того ирландца, – сообразил Бьярки. – Ну, отца Килана. Он в этой вотоле тогда на причале сидел.
– Именно так! – Мистина прояснился в лице и ткнул в Бьярки пальцем. – Это он! Килан! Я думал, он просто сумасшедший, а он, оказывается, еще и волколак!
А в ворота уже стучали.
От нас, кажется, никто еще не выходил, кроме пастухов со скотиной, а уже по всему Киеву знали о нашем ночном приключении.
Все хотели «спросить, здорова ли боярыня», а на самом деле – взглянуть на «волколачью кожурину». Собралась толпа, так что уже по улице было не пройти, и крик становился все громче.
– Пойдем! Это он людей ел! – кричали все, будто уже было поедено сорок человек.
– Иначе мор будет!
– Всех нас сожрет!
– Я говорил!
– От них все беды, от моровлян этих!
– Я давно за ним примечал: ходит весь красный, рожа красная, глаза красные, что твои угли! Я-то думал, бражки хлебнул, а он вон что – кровушки человечьей!
– У кого еще холопы не пропадали?
– Пойдем к Предславу! Пусть выдаст вупыря своего!
– Пусть выдаст!
Толпа всколыхнулась, дрогнула и покатилась прочь от нашего двора.
Когда я подбежала к воротам, там стояли всего четыре-пять человек. Среди них виднелась белая остроконечная шляпа, венчающая черноволосую голову Куфина бар Йосефа.
– О, мой бог! – Он воздел руки. – Неужели сегодня ты явил нам такую милость и во всем виноваты не мы? Скажи, госпожа: когда чудовище вцепилось зубами тебе в горло, ты не ощутила, что это были жидовские зубы?
– Конечно, нет! – Я чуть не засмеялась, хотя меня больше тянуло заплакать.
– Но это такое чудо, что в этот раз они пошли громить двор князя Предслава, а не мой, не Гостяты и не Авраама с Ицхаком, что я просто не верю. Тем более что я уже стоял здесь, и меня можно было побить прямо на месте. Счастлив мой бог! Но они ведь еще могут передумать, если, скажем, Предслав не откроет им ворота, а князь приведет дружину. Пойду домой, помолюсь как следует!
Он торопливо ушел, а я осталась стоять у ворот.
Громить двор князя Предслава?
Он так сказал? Что это значит?
– Утушка! – Кто-то подергал меня за рукав.
Я обернулась и увидела Дивушу.
– Пойдем, матушке совсем худо…
Губы у нее дрожали, в глазах стоял испуг. Матушкой дети звали Держану. Я поспешила к ней.
В избе мне стало ясно, что значит «совсем худо». Сорочка Держаны на груди и одеяло было залито кровью: она пошла горлом.
Тут и я задрожала.
Чтобы этого не показать, пришлось набрать побольше воздуху и не дышать какое-то время.
Но что я могла сделать?
За эти годы я перепробовала все: березовый лист, ивовую кору, зимолюбку и зопник, вересковый цвет, сон-траву, лапчатку. Порой они помогали, но с годами Держане становилось все хуже. Видимо, от трав мало толку без «сильного слова», но я не могла заговаривать женщину, которая годится мне в матери. Уже здесь, в Киеве, я два-три раза приводила к ней мудрых женщин старше ее, но и от них пользы не было: видимо, знатность рода тоже важна. И женщина, превосходящая других и годами, и родом, может надеяться только на богов, люди ей не помогут…
– Видать, конец мне приходит, – прошептала Держана. – Да и то – пора. Мне ведь сорок… Пожила, нечего жаловаться. Годов полный сорочок… Хоть шубу шей…
Она даже попыталась улыбнуться, чтобы подбодрить меня.
Детей я отправила к нам в избу: там никого не было, поскольку Мистина ушел с толпой, а я не хотела, чтобы они боялись.
Может, еще обойдется?
Хотя надежды на добрый исход было мало.
И у нас с Держаной, и у Предслава с отцом Киланом…
По всему городу закрывали ворота, а те, у кого была дружина, приказывали ей вооружаться и готовиться. Уже было известно, что возникла какая-то большая смута, но еще не прояснилось, по какому поводу.
На Горе, где стояли дворы полянской знати, ворота заперли первыми.
Высокие обрывистые склоны, заросшие кустами и лишь кое-где прорезанные крутыми тропками, защищали ее с трех сторон, а с четвертой когда-то было выстроено укрепление с оборонительным рвом. Именно это место северные предки Олега и Ингвара называли Кенугард – Киевская крепость. Здесь же находилось древнее племенное святилище полян, где Олег и Мальфрид уже десять лет приносили жертвы вслед за Киевичами, что сгинули в вихрях хазарских и деревлянских войн. За рвом располагался жальник: сотни курганов, напоминавших, как давно живут здесь люди. В дни весенних поминаний там везде поднимались дымы, будто трава горела.
Толпа валила именно сюда.
Хотели было закрыть ворота и детинца, но не закрыли: то ли не успели, то ли помешал кто. В воротах тоже толпились люди, носились туда-сюда.
А потом буйная ватага ворвалась на Гору и повалила к двору князя Предслава.
Дружина его была невелика и набрана из одних моровлян. Почти все они были христиане, как и хозяин.
Толпа остановилась перед тыном. В ворота ударили камни, пара горшков, стянутых с кольев поблизости.
– Отдай нам вупыря!
– Выдай, выдай!
– Вупыря!
Князь Предслав вышел из дома: как всегда, в красном кафтане, внушительный, уверенный, с греческим золоченым крестом на шее, который носил с юности. Он сделал знак своим кметям, чтобы встали по сторонам ворот и открыли.
– Куда ты, родной? – Милочада в ужасе схватила его за рукав. – Убьют же!
– Бог не попустит. Я поговорю с ними. Какой-то бес их смутил.
Отодвинув жену, он прошел к воротам.
Когда створки заскрипели и стали раскрываться, народ отхлынул: появились кмети со щитами и копьями и отодвинули толпу еще дальше, чтобы очистить пространство. Когда показался князь Предслав, толпа приутихла, лишь в задних рядах, где было плохо видно и слышно, продолжались шум и брожение.
– Что вы хотите, добрые люди, что за беда у вас?
Вперед пробился Мистина сын Свенгельда с какой-то большой серой ветошью в руках.
