Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 29 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 118 страниц]
Мне очень нравится эта фраза из церковного канона в честь Ольги; под «фиником» надо понимать пальму, а значит, княгиня Ольга уподобляется целомудренной голубице, взлетевшей на пальму добродетели. Как первая облеченная властью христианка, Ольга не могла не стать предметом церковного почитания и восхваления. Любопытно то, что разные литературные жанры, светские и церковные, делали одно и то же дело – идеализацию своей героини, то есть Ольги, но делали его разными способами, порой противоположными. Если народное предание добавило к биографии Ольги древлянские казни как высшее проявление ее «гражданской доблести» и мудрости, то источники церковные – жития, похвалы и каноны – отношения Ольги с древлянами исключили из повествования. (У Дмитрия Ростовского, писавшего в 1705 году, древлянские казни уже появляются опять.) Основным событием биографии Ольги-святой является, конечно же, ее крещение, а основным смыслом – прославление за этот духовный подвиг.
Церковные писатели с самого начала уподобляют Ольгу идеалу «благоверной княгини», который сам является женским вариантом образа доброго правителя, идеального христианского царя. Первым образцом его был святой Константин, и неудивительно, что Ольга с самого начала уподобляется его матери, а своей небесной покровительнице – святой равноапостольной царице Елене.
Кирилл Туровский (Канон и Служба на память св. Ольги) называет княгиню «преподобной», употребляя атрибут, приложимый к аскетам и монахиням, – этим выражается мысль о том, что крещение Ольги было подвигом. Внешняя красота церковными писателями воспринималась как выражение красоты духа, поэтому именно они не жалели похвал ее облику:
– образом бяше святая тиха и кротка и любима ко всѣм и мудра зѣло…
– тѣломъ жена сущи, мужеску мудрость имѣющи…
– велми юна суши, доброзрачна же и мужествена… не юношески, но старческим смыслом поношая ему (Игорю) глаголаше…
– бяше бо зѣло цѣломудренна и прѣмудра… лицемъ зѣло прекрасна… нача къ нему не юношескимъ, но старческимъ умомъ, пресѣцая бесѣду его, глаголати…
Как пишет М. К. Ферро[98]98
Об эволюции литературного образа святой княгини Ольги в древнерусских письменных источниках.
[Закрыть], «В более поздних произведениях, появившихся после XVI в., есть все основания воспринимать внешнюю красоту княгини Ольги как элемент, уподобляющий ее Богоматери: ведь в «Слове на Рожество св. Богородицы» читаем после описания Ее внешнего вида, что Дева Мария «благодатию Божиею исполнена и красоты… тѣм же и призрѣ на ня Богъ».
Важны для понимания церковного образа Ольги многочисленные метафоры света: «как утренняя звезда перед солнцем, как заря перед рассветом. Она ведь сияла, как луна в ночи; так и она светилась среди язычников, как жемчуг в грязи» (ПВЛ). «Яко солнце возсия нам преславная память Олги богомудрыа» (Канон). Метафоры света «с одной стороны, отсылают нас к образу Христа, «Свету мира» (cм. Ин 8: 12; 2Кор 4: 4–6) и «Солнцу правды» (см. Лк 1: 78–79, Пс 18: 5), а с другой стороны, напоминают атрибуты «денница» и «заря» и другие метафоры «светящих тел», которые автор Акафиста адресует Богородице. Итак, элемент света в посвященных Ольге произведениях играет большую роль: посредством атрибутов и метафор вводится идея уподобления Богородице и дается отсылка к теологии крещения, понимаемого вслед за святыми отцами как просвещение, где свет, то есть благодать Божия, умножает способности и просвещает разум княгини»[99]99
Та же статья
[Закрыть].
Таким образом, церковная литература не только превозносила первую русскую святую, но и, через разнообразные риторические приемы, связала ее образ с ее небесной покровительницей – святой царицей Еленой, с Богоматерью и даже с образом Христа. «Степенная книга» восславляет, ее, осыпая блистательными хвалебными эпитетами, будто драгоценными камнями:
Радуйся, всеблаженная Ольга, богоизбранный сосуд целомудрия!
Радуйся, пресветлая свеча!
Радуйся, светлолучная заря!
Радуйся, богоосиянная русская звезда!
Радуйся, богонасажденная и боговозращенная лоза…
Дмитрий Ростовский выстроил целую цепочку благословенных жен: Христос проповедниками своего воскресения сделал жен-мироносиц, свой крест из недр земных явил через святую царицу Елену, так и новую Елену – княгиню Ольга Господь избрал как честный сосуд, чтобы несла Его пресвятое имя по земле Русской. Эта цепь священных образов возводит мысль читателя, как по ступеням, от земли до самого неба: от Русской земли – к Ольге, от нее к царице Елене, от нее к кресту господню, к женам-мироносицам, возвестившим воскресение Христа, и от них – к самому Христу…
* * *
Посмертная жизнь Ольги продолжалась и еще одним, весьма своеобычным образом. Как гений места, живет она на берегах реки Великой, оставляя там все больше и больше следов своего пребывания. Местной традиции известны десятки связанных с Ольгой мест и небольших сюжетов, но я хочу рассказать только об одной, знаменательной их разновидности. Совершенно очевидно книжное происхождение легенд про «то самое место, где Ольга перевозила Игоря через реку в 903 году», на них мы останавливаться не будем.
Нас интересует вот какая категория сведений.
«В народе существует следующее баснословное предание: «однажды святая Ольга, торопясь в Выбутскую церковь к заутрени, услышала, что уже кончили благовестить – и опасаясь опоздать, бросила на поле большой камень, который несла в рукаве: облегчённая таким образом она пришла в церковь ещё во время. С той поры камень этот стал называться Ольгиным».
Есть и другие легенды о камне. Например, одна из них гласит, что «когда святая Ольга отправилась «на войну с поганью», т. е. с язычниками, то несла в «платке» множество больших камней, на пол-дороге платок прорвался и из него выпал большой камень»[100]100
Александров А., Во времена княгини Ольги, (в книге «Святая равноапостольная великая княгиня Ольга». – М.: Сибирская Благозвонница, 2012.)
[Закрыть].
И далее:
«Различных легенд было много. Во всяком случае, ещё в 1917 году известный собиратель фольклора В.И.Чернышёв записал псковское народное предание об Ольге как о «сильной богатырке», переносившей с места на место огромные камни. Очевидно, что это предание близко к тем, что упомянуты выше.
Как оказалось, что старшее поколение хорошо помнит Ольгин камень, над которым стояла часовня. При этом в одном случае говорили, что на камне был Ольгин след – отпечаток босой ноги, на котором были различимы вмятины от пятки и пальцев, и этот след оставила княгиня Ольга. Как будто, княгиня несла этот камень, чтобы отомстить – не то врагам за её убитого мужа, не то людям, которые ей вредили, и утопить их этим камнем близ выбутской церкви. Однако, камень княгиня не донесла. Рассказывали, что она несла камень в подоле, а когда камень упал, то он вырос (курсив мой – Е.Д.). Ольга же сидела на камне и оставила след босой ноги. Вспоминают, что след был как будто закапан кровью, – очевидно, так размещались в следе красные вкрапления гранита. След был небольшой, как рассказывали, по размеру детский или женский. А другие жители утверждали, что было два следка Ольги на камне и даже отпечаток скомканного платья княгини – на том месте, где она, по преданию, сидела на камне».
«С Ольгиными воротами связано предание, что Ольга переходила здесь через реку и бросала камни в воду, чтобы по ним перейти на другой берег, и что они так здесь и остались (курсив мой – Е.Д.)»…
Чем нам интересны именно эти «следы пребывания» нашей героини на ее малой родине? В прямом смысле следы… Все они повествуют о том, как Ольга своими руками (и даже ногами) сформировала исторический ландшафт, сделала землю такой, какая она есть сейчас. Предания о формировании исторического ландшафта – весьма известна категория народного творчества. Идет она из очень древних времен и во многом связывается с образами великанов. Предания о великанах известны всем славянским народам: они назывались исполинами, полониками, волотами, осилками. Считалось, что великаны – «старшая раса», те, что жили на земле до появления людей. Легенды о деятельности великанов часто связаны с рельефом местности: они насыпают горы и курганы, делают запруды на реках. Очень частый мотив – бросание великанами различных орудий, в частности, камней.
«О перекидывании братьями-великанами топора говорится и в польских поморских преданиях. Эти братья были такими высокими, что головой достигали вершин сосен, а голова их напоминала копны сена. Чтобы построить хаты, они сделали топор, которым можно было рубить огромные деревья. Когда один браг кончал работу, то кричал другому: «Можешь взять топор» – и бросал его через залив. Когда же один брат отказался дать топор, другой, рассердившись, бросил в него огромной скалой; она и теперь лежит в заливе как память о ссоре братьев. Бросание огромных камней, скал – «бродячий» мотив предании о великанах», – пишет В. К. Соколова в книге «Русские исторические предания». «В наиболее старых преданиях есть еще фантастические образы. Считали, что курганы насыпали жившие ранее исполины – высыпет такой великан горсть земли, и вырастет гора. Например, Княжая гора около дер. Пески Демяновского уезда Новгородской губернии, по преданию, была «в древние времена насыпана одной богатыркою».
Особенность таких преданий в том, что они всегда привязаны к местности и объясняют появление тех или иных деталей ландшафта деятельность неких древних исполинов.
Такие предания имеются не только у славян.
«Есть легенды, в которых упоминается о враждебности горных жителей к христианству. Одним из примеров такой враждебности являются горы камней или обломков скал. Их можно видеть по всей Швеции. Утверждают, что горные жители бросали такие камни в некоторые церкви», – пишет Бенджамин Торп, собиратель фольклора германских народов.
Скандинавское же предание пересказывает А. Афанасьев: жили в Зеландии две сестры-великанки, Гримильд и Гвенильд. Гвенильде захотелось перенести несколько кусков Зеландии в Шонию (Сконе); одну глыбу она счастливо донесла в своем переднике, но когда вслед за тем потащила самый большой кусок, то посреди моря лопнула завязка передника и она уронила свою ношу; на том месте образовался остров Гвен. В Помернии рассказывают про великана с острова Рюген; однажды он захотел сделать плотину, чтобы ему было удобнее переходить с острова на берег; он привязал себе передник, наполнил его землей и пошел, но по пути в переднике показалась дыра, земля посыпалась, и выросли горы и острова. Одна девочка великаньего племени пыталась построить такой же мост на Рюген и понесла в переднике песок, но и с ней приключилась такая же история… Две сестры-великанки хотели построить для себя мост через пролив, одна тоже несла огромные камни в своем переднике, присела отдохнуть, но услышала гром Тора и пала мертвой от страха; камни рассыпались и до наших дней лежат огромными утесами.
Что касается славянского материала, то А. Афанасьев пишет:
«Воспоминания о великанских горах и камнях нечужды и русскому народу, так как основы подобных представлений коренились в мифах, вынесенных индоевропейскими народами из общей их прародины… В Смоленской губ. существует такой рассказ: в старое незапамятное время поднял великан огромный камень и подбросил его так высоко, что пока он летел на землю – успел вырасти еще больше, и когда упал – то разбился пополам; одна часть его продавила землю и образовала озеро…»
Примеры можно продолжать, но главное мы уже увидели. Существует множество преданий о великанских женщинах, которые ради каких-то своих целей несли камни в переднике, но не донесли, а камни эти, упав, выросли и лежат до сих пор. Буквально то же известно об Ольге: обломки скал, падающие из передника датских великанш, подобны камню, выпавшему из подола или платка княгини Ольги близ реки Великой. И она, таким образом, встает в один ряд с германскими великаншами, причем незаметно, чтобы она уступала им в росте…
Мотивы эти, разумеется, существовали задолго до Ольги – наверняка очень похожие предания о камнях и отмелях ходили в древнем селении у порогов еще в те времена, когда до рождения самой знаменитой его «гражданки» оставалась еще тысяча лет – ведь камни эти уже были. Но после того как Ольга прославилась, предание отдало эти сюжеты ей. И это очень важно – мы видим, что в глазах местной традиции Ольга занимает ни много ни мало как место великанши, чьими трудами земля была создана такой, какая она есть… Представительницы старшей расы, что населяла землю до людей.
* * *
Архетипический образ «мудрой матери-правительницы» в древних преданиях славян встречается не раз. Но ни одна из них не может сравниться с Ольгой масштабом: даже Либуше, самая знаменитая ее предшественница, принадлежит языческой эпохе, в то время как Ольга объединяет собой языческую эпоху с христианской и несет на себя священность и святость той и другой.
«Праматерь», как называл княгиня Ольгу Канон Кирилла Туровского. «Матерь князей русских». Священный сосуд, избранный самим богом для того, чтобы нести Его имя по Руси. Заря перед рассветом, луна в ночи. Великанша, создававшая землю своими мощными руками. Царь-Девица, на лодке подплывающая к берегу из туманной дали, чтобы встретить своего царевича. Царица Савская, из самой Эфиопии явившаяся на встречу с мудрым царем. Богиня в соколином оперении, жрица-валькирия, брак с которой означает смерть; подносящая кровавое вино сватам и кладущая гостей почивать в сырую землю вечным сном. Отважная воительница, непримиримая мстительница, гордая княгиня, для которой независимость и равенство важнее чести считаться «дщерью» царя царей. Имя ее вместило в себя столько образов, что они заполняют собой небо, землю и воды. Юная невеста, желанная жена, мудрая бабка – это все она, и все – одновременно, будто три норны, прядущие нити людских судеб, сливаются в одно лицо и вновь расходятся. Языческая водительница в смерть и подательница вечной жизни во Христе. Пчела, голубица с серебряными крыльями, горлица. Она вобрала в себя все образы, какие способна вместить женщина. Ольга – поистине основа русского мифа и мать русского мира, в равной мере и христианской его части, и предшествующих культурных эпох. Нет на Руси исторического образа, в котором полнее воплотилась бы древняя богиня, Великая Мать. Нет картины или памятника, способного отразить все ее величие. И потому лучший памятник ей – сам многоликий и неувядающий Миф, плодящий новые тысячи и миллионы ее отражений.
Заключение
Аки дѣньница пред солнцем и аки заря предъ свѣтомъ…Дмитрий Ростовский написал яркий панегирик княгине Ольге: именно он, живший на своеобразном рубеже между традиционно-коллективной и индивидуально-авторской литературой, наиболее полно отразил в жизнеописании Ольги традиционные черты ее образа и придал им наибольшую полноту.
«И управляла княгиня Ольга подвластными ей областями Русской земли не как женщина, но как сильный и разумный муж, твердо держа в своих руках власть и мужественно обороняясь от врагов. И была она для последних страшна, своими же людьми любима, как правительница милостивая и благочестивая, как судия праведный и никого не обидящий, налагающий наказание с милосердием, – и награждающий добрых; она внушала злым страх, воздавая каждому соразмерно достоинству его поступков; во всех делах управления она обнаруживала дальновидность и мудрость. При этом Ольга, милосердная по душе, была щедродательна к нищим, убогим и малоимущим; до ее средца скоро доходили справедливые просьбы, и она быстро их исполняла. Все дела ее, несмотря на ее пребывание в язычестве, были угодны Богу, как достойные благодати христианской».
Знаменитое властолюбие Ольги, несовместимое с христианскими чувствами, Дмитрий Ростовский решительно отрицает:
«Она не хотела выходить вторично замуж, но пребывала в чистом вдовстве, соблюдая сыну своему до возраста его княжескую власть. Когда же последний возмужал, она передала ему все дела правлении, а сама, устранившись от молвы и попечений, жила вне забот управления, предаваясь делам благотворения».
Бесконечный список добродетелей, всевозможные совершенства ума, души и тела – вот какой образ Ольги оставила нам древнерусская литературная традиция.
Представьте себе, что во время Великой Отечественной войны во главе нашего государства стояла молодая Валентина Терешкова, а после победы преобразовала управление экономикой, через десять лет после этого первой женщиной в мире слетала в космос, установила там контакт с инопланетянами и стала получать полезные для жизни технологии, меняющие нашу жизнь. Она одной из первых научилась после смерти попадать не в пустоту, а в прекрасный иной мир, где каждый будет бесконечно счастлив; пока это доступно не всем, но благодаря ей все больше и больше людей встает на этот путь…
При разнице устройства нашего и того общества масштаб совершенного будет, видимо, примерно такой. Да у нас бы в каждом доме висел ее портрет, на котором она была бы изображена прекрасной, как Царевна-Лебедь. Я взяла реальное лицо, чтобы вам легче было мысленно вписать его в нашу действительность, но еще добавьте, что эта молодая женщина была родной племянницей Ленина (или Николая Второго, подставьте того, кто вам больше нравится) и вдовой маршала Буденного, погибшего в первые дни войны… При таком наборе свершений она произвела бы такое впечатление на умы, что вот на дворе уже трехтысячные годы, а «Сказание о Валентине» все живет, дает материал для художественных произведений, научных трудов, идеологических споров… А молва будет, к реально сделанному, добавлять и еще больше разного, в том числе придумает, что изначально-то Валентина была простой комсомолкойгимназисткой и работала проводницей в поезде, где молодую красавицу случайно увидел путешествующий маршал и был поражен ее умным разговором – чем будет создан более сильный художественный эффект на контрасте между начальной точкой и конечной.
Как-то так княгиню Ольгу видели люди раннего средневековья. А как ее видят наши современники? Мне не под силу прочитать все романы, в которых выведена княгиня Ольга (из трех-четырех десятков книг о Святославе я знаю лишь несколько штук), но ни в одном из тех, что мне известны, она не является положительной героиней и не изображена хорошим человеком. Везде это надменная холодная особа, то эгоистично-тщеславная, то мрачно-аскетичная, то «змеинохитрая» и притом богомольно-елейная. И даже если автор изначально настроен к ней доброжелательно (как, например, А. И. Антонов), то он не в силах объяснить древлянские казни, пытается в роман перенести мотивацию архаичных героических песен, и получается фальшиво и неубедительно.
Общая тенденция такова, что писатели Ольгу ненавидят (да и художники нередко). И это меня поражает. Ведь Миф – основной источник, откуда черпаются все знания о ней – изобразил ее безупречно прекрасной. Ольга – героиня Мифа настолько красива и умна, что трижды была объектом брачных посягательств, и в этом отношении для Мифа у нее нет возраста, она всегда невеста, всегда та, которая одной лишь встречей наводит на мысли о браке даже царей. Она достойно встречала все вызовы, которые бросала ей судьба, пользуясь то силой, то умом, то мудростью врожденной добродетели. Она одержала победы во всех своих жизненных битвах, кроме одной, последней – идеологического противостояния со Святославом. И то Миф не очень от этого огорчился, он ведь уже знал, что будущее – за ней, что уже поколение сыновей Святослава пойдет по указанному ею пути и ее политика одержит победу. Миф оставил нам в наследство образ идеальной женщины, мудрой, прекрасной и победоносной. Единственное, что Миф мог поставить ей в упрек – церковные контакты с Германией, – он отбросил, чтобы не пятнать светлый образ. Миф сделал для ее прославления все, что мог, и свою задачу выполнил.
Конечно, в реальности идеальных людей не бывает. Конечно, у живой Ольги были недостатки, какие угодно, и физические, и личностные. Но о них мы не знаем ровно ничего. У нас нет никакой информации, чтобы судить о ее недостатках. А вот о достоинствах – более чем. Если выйти из чада мифической древлянской бани и ясным взглядом окинуть результаты Ольгиной деятельности и ее значение для дальнейшего развития державы Русской.
Очевидно, что она была умна и обладала широтой государственного мышления. Она была отважна, трезво оценивала обстановку, понимала, когда стоит идти на риск – и шла на него. Она была гибкой и умела меняться, но держалась выбранного курса. Наверное, не без нотки авантюризма в характере, но это – часть живого воображения, без которого не бывает творца. Она была деятелем в прямом смысле – человеком, способным делать большие дела во всех сферах – военной, управленческой и духовной.
И что же с этим светлым образом случилось? Откуда такая трансформация? Современный человек полностью перестал понимать язык Мифа. Восхваление героини он стал принимать за порицание. Поверив в сказку о древлянских казнях, сделал вывод о ее жестокости, а раз была жестока – значит, холодная, неприятная особа. Властолюбивая, жадная… и так далее. Делая ее непривлекательной, писатели выражают свое осуждение ее мнимой жестокости. Мстят ей за древлян. (Не очень-то мне хочется поднимать вопросы взаимоотношения полов, но порой мелькает подозрение, что писатели-мужчины, естественным образом ставя себя на место Игоря или Святослава, начинают всеми силами бороться с самой идеей слишком умной жены или слишком авторитетной матери.)
А ведь Миф продолжает жить. Об Ольге продолжают думать, ее поступки и личность продолжают подвергать истолкованиям, возникают разные домыслы… Но почему-то способность видеть ее красоту, так многообразно сохраненную Мифом, наши поколения утратили.
Большой тысячелетний Миф – слишком могучий противник, чтобы стоило пытаться его одолеть, да и ни к чему это. Как мы говорили в самом начале, Миф имеет самостоятельную ценность. Что я пыталась сделать – разделить Ольгу истории и Ольгу мифа, показать, где кончается одна и начинается другая, чтобы наши современники не принимали литературную героиню за историческое лицо. Чтобы научились видеть историческую Ольгу позади той, литературной, которая полностью ее заслонила, и перестали принимать литературное произведение (летописную легенду) за свою реальную древнюю историю.
Итак, историческая Ольга не делала многое из того, что ей приписывают.
Она не работала перевозчицей на реке.
Была не так уж одинока, как в летописи, а напротив, имела изрядное количество родни, как в Киеве, так и в других местах.
Она не носила ни шапку, ни царскую корону, ни бармы с каменьями.
Не строила каменных теремов и церквей.
Не закапывала людей живыми в землю, не жгла в бане и не спалила город при помощи птиц.
К ней не сватались ни князь Мал, ни византийский император.
За исключением года в Царьграде, она прожила всю свою жизнь в простой избе с маленькими волоковыми оконцами и печью по-черному (но эту печь очень искусно топили, чтобы копоть оседала строго под кровлей и не портила царьградских покрывал и расписной посуды).
Она не узурпировала власть своего сына, а разделяла с ним заботы, принимала на себя труды по управлению землями, чтобы освободить ему руки для дальних походов, брала на себя дипломатию – внешнюю и внутреннюю. Суть ее «узурпации» ясна хотя бы из того факта, что Святослав, «освободившись» от своей якобы матери-соперницы, продержался после этого всего-то года три и погиб, находясь в разладе с ближними и дальними, утратив свою землю и не сумев приобрести чужой. Но всегда будут находиться непокорные сыновья, винящие в своих неудачах маму…
Так же рассуждал и Карамзин:
«Великие Князья до времен Ольгиных воевали, она правила Государством. Уверенный в ее мудрости, Святослав и в мужеских летах своих оставлял ей, кажется, внутреннее правление, беспрестанно занимаясь войнами, которые удаляли его от столицы».
Однако Ольга на самом деле повернула Русь на новые рельсы и в общественно-административном, и в духовном смысле. Она правильно поняла свое время и те задачи, которое оно ставило перед ней, волею судьбы в такое непростое время оказавшуюся главой государства, и смогла достойно эти задачи решить. Отстояла права свои и своего ребенка с решительностью и твердостью мужчины. Древлянские казни, как мы видели, сказание и не более того. А без них какие останутся основания винить Ольгу в жестокости? Оттон Великий только после одной битвы семьсот пленных казнил, но разве жестокость составляет основу его посмертной репутации? Время было негуманное, и без соответствия законам своего времени успехов не добьешься.
То же самое объяснял читателю Сергей Соловьев: «Таково предание об Ольгиной мести: оно драгоценно для историка, потому что отражает в себе господствующие понятия времени, поставлявшие месть за убийство близкого человека священною обязанностию; видно, что и во времена составления летописи эти понятия не потеряли своей силы. При тогдашней неразвитости общественных отношений месть за родича была подвигом по преимуществу: вот почему рассказ о таком подвиге возбуждал всеобщее живое внимание и потому так свежо и украшенно сохранился в памяти народной. Общество всегда, на какой бы ступени развития оно ни стояло, питает глубокое уважение к обычаям, его охраняющим, и прославляет, как героев, тех людей, которые дают силу этим охранительным обычаям. В нашем древнем обществе в описываемую эпоху его развития обычай мести был именно этим охранительным обычаем, заменявшим правосудие; и тот, кто свято исполнял обязанность мести, являлся необходимо героем правды, и чем жесточе была месть, тем больше удовлетворения находило себе тогдашнее общество, тем больше прославляло мстителя, как достойного родича, а быть достойным родичем значило тогда, в переводе на наши понятия, быть образцовым гражданином. Вот почему в предании показывается, что месть Ольги была достойною местию. Ольга, мудрейшая из людей, прославляется именно за то, что умела изобрести достойную месть: она, говорит предание, подошла к яме, где лежали древлянские послы, и спросила их: «Нравится ли вам честь?» Те отвечали: «Ох, пуще нам Игоревой смерти!». Предание, согласно с понятиями времени, заставляет древлян оценивать поступок Ольги: «Ты хорошо умеешь мстить, наша смерть лютее Игоревой смерти». Ольга не первая женщина, которая в средневековых преданиях прославляется неумолимою мстительностию; это явление объясняется из характера женщины, равно как из значения мести в тогдашнем обществе: женщина отличается благочестием в религиозном и семейном смысле; обязанность же мести за родного человека была тогда обязанностию религиозною, обязанностию благочестия».
Во второй половине XIX века гуманистические понятия в обществе были равны нашим нынешним, и историк понимал, что нужно не только рассказать читателю о легендарных событиях, но и показать, как их правильно понимать. «Жестокости» Ольги были «обязанностью благочестия» по понятиям ее времени; подвигом защиты традиций, героизмом правды; делали ее «образцовой гражданкой»; и то, что она женщина, только усиливало ее обязанность быть хранительницей обычая. Но увы, здесь произошло то же, что с трудом Карамзина: событийная сторона легенды была усвоена, ее смысл – нет.
Здесь важно понять: даже в той части отношений Ольги и древлян, которые подтверждены археологически – разгром Искоростеня, – неверно было бы объяснять действия Ольги ее личными мстительными чувствами и складом ее характера. Она могла вовсе не иметь этих чувств, но это ничего бы не изменило. Месть была ее родовым долгом, защита державного уклада – княжеским долгом. Осуществление мести было необходимым условием для подтверждения наследственных прав ее и ребенка. Она могла вовсе не желать этого делать, но была вынуждена даже вопреки собственному нежеланию. Однако художники даже в самых новых, современных работах продолжают рисовать на лице ее суровость, а в глазах – ненависть на грани безумия. Гораздо большее понимание ее эпохи и личности проявил бы тот, кто изобразил бы в ее глазах боль женщины, своим долгом понужденной делать то, чего не желает ее собственная душа – та самая, которая в будущем привела ее на путь христианства.
Итак, если мысленно разделить Ольгу из жизни и Ольгу из преданий, то между ними откроется огромная разница. О реальной княгине Ольге полтораста лет спустя было известно только место рождения и ближайшие родственные связи. То, что ее образ вообще сохранился в общественной памяти при полном отсутствии письменности, уже доказывает значительный масштаб ее личности в глазах средневековой Руси. Но эта бледная тень была почти полностью поглощена героиней преданий, занявшей ее место. На множестве примеров и параллелей мы увидели, что летописная Ольга – на девять десятых жительница страны легенд; из густого леса взаимно перерастающих сюжетов, образов, мотивов, смыслов и аналогий она вышла фигурой куда более яркой и цельной, чем ее реальный «прообраз» – мать Святослава и бабка Владимира. И теперь мы постоянно видим, как Ольге – реальной исторической личности – пишут характеристики и предъявляют обвинения за действия ее мифологического двойника – той Ольги преданий, что впитала образы невесты-воительницы, убивающей женихов, и многих ей подобных чисто фольклорных фигур. Но если насчет более новой литературы мы еще понимаем, что, например, образ Пугачева в «Капитанской дочке» Пушкина не стоит использовать как источник реальных знаний об историческом Емельяне Пугачеве, то для Ольги понимание этой разницы утрачено: за дальностью лет вымысел полностью слился с реальностью и подменил ее.
Однако княгиня Ольга не возникла из легенд – она существовала на самом деле. Если осознать, что Ольга, женщина, в условиях реального раннего средневековья, а не сказки, где у ловкой героини всегда все получается, осуществила эти судьбоносные повороты «рек истории» – то станет ясно, что это была действительно великая женщина. Она произвела три переворота в сознании и укладе жизни современников:
1) среди языческих понятий, когда после гибели Игоря сумела отстоять свое наследие вопреки потере удачи;
2) когда создала современную государственную структуру взамен древней родовой;
3) когда обратилась к христианству и первой попыталась вести Русь в круг европейских держав как равноправного партнера, а не периодически набегающего грабителя.
Миф понимал это, но выразил ее значение и величие, как умел: окружил ее эпическую фигуру огнем и кровью, осыпал брачными предложениями от князей и даже императора, наделил светозарностью звезд и мудростью библейских персонажей. Не Миф виноват, что с веками произошла демонизация этого блистательного образа в сознании наших современников. Просто мы перестали понимать древний язык Мифа. Но, может быть, дым древлянских пожаров еще развеется. И если читатель хотя бы осознал, что не стоит судить реальную княгиню за дела литературной героини, значит, труды мои были не напрасны.
