Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"
Автор книги: Елизавета Дворецкая
сообщить о нарушении
Текущая страница: 124 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]
Кто-то подошел с другой стороны, и Мистина обернулся. Это был Альв.
– Сто сорок шесть, – произнес он в ответ на вопросительный взгляд воеводы и сделал знак, которым в дружине обозначали убитых.
Альва Мистина посылал считать потери. Сто сорок шесть убитых – совсем не много на такое войско, но все-таки еще сто сорок шесть человек, прошедших огонь, чужие земли и моря, никогда больше не увидят родного дома.
И дрогнуло сердце от мысли, что он и сам мог бы оказаться в этом числе. Чем ближе было к дому и к Эльге, тем сильнее язвило душу нежелание умирать.
* * *
Как и было уговорено с князем, Хельги Красный прибыл в Киев на единственной лодье. Он взял с собой десятки Раннульва и Агнера – из числа тех пяти человек, что почти три года назад приехали с ним на Русь. Остальные трое за минувшие два года погибли – кто в Самкрае, кто на перевале близ Сугдеи, кто в Вифинии. Из бояр его сопровождал Перезван, а еще при нем был Синай – Эльга почти сразу заметила знакомое скуластое лицо под остроконечной хазарской шапкой, крытой зеленым шелком. Такие же шапки всех цветов носили все двадцать гребцов, и киевские бояре только глаза таращили от завистливого изумления.
Встречали Хельги у пристани на Почайне все лучшие люди, что этим летом не покидали Киева. Здесь были и князь, и княгиня с сыном, но стояли они не вместе, а поодаль друг от друга, каждый в окружении своих приближенных. Кроме гридей, вокруг Ингвара собрались болгары, а ближе к Эльге теснились полянские бояре: они привыкли именно в ней видеть власть в то время, как князь с дружиной бывал в разъездах.
– Чисто хазарин приехал, – проворчал рядом с Эльгой старый Боживек, отец Острогляда. – И не скажешь, что русы.
Он был прав: на всех людях Хельги белели хазарские кафтаны, отделанные шелком, и только золотистые, русые, рыжеватые бороды на смуглых от солнца лицах давали знать, что это все же свои. Сам Хельги стоял на носу и бросался в глаза издали – рослый, крепкий, в красном кафтане и шапке, тоже красной, но другого шелка. При виде него Эльга подумала об Олеге-старшем – именно так и должен бы выглядеть достойный его потомок. И неважно, сколько людей с ним сейчас. Свою удачу он заключает в самом себе, и она дает ему победоносную дружину – а не наоборот.
Среди мужчин Эльга приметила в лодье трех женщин, закутанных в широкие цветные покрывала и толстые плащи, и удивилась: кто бы это мог быть? Сколько она могла разглядеть, ни одна из них не походила на Пестрянку. Пленницы? Или люди Хельги раздобыли себе жен в Греческом царстве? Точно как отроки из сказаний о юном князе-волхве, что хитростью захватывал вражеские города.
Еще пока лодья шла к причалу, Хельги увидел их обоих: князя под красным стягом и княгиню в голубом греческом платье. Их разделение, влекущее за собой разделение и всех киевлян, много ему сказало. Впрочем, этого он и ожидал. Пока его войско шло на север вдоль побережья Болгарского царства, жители разбегались, стараясь не попадаться русам на глаза, а русы и сами не искали встреч, зная, что болгары – союзники греков. Лишь на рубежах болгарских и русских земель до Хельги дошла весть, что русский князь Ингвар отныне – зять и союзник болгарского царя Петра. Просто так он не принял бы на веру столь невероятное известие, но везде по пути ему подтверждали, что не так давно Ингвар проходил здесь с молодой болгарской женой и ее родичем, князем Бояном. Бояна, Симеонова сына, Хельги знал. И дружба того с Ингваром и его ближним окружением делала новое родство между ними не таким уж невероятным.
Впервые убедившись, что Ингвар ушел в Киев раньше него живой и почти здоровый, Хельги с отчаяния чуть не ударился головой о борт собственной лодьи. Останься он единственным прямым наследником Олега-старшего, и при том, что его сестра уже была провозглашена княгиней русской, – после этого похода ему оставалось бы только войти в Олегову гридницу и сесть на княжий стол. Но на такой исход он почти и не надеялся, поскольку знал от греков, что Ингвар покинул их царство хоть и раненым, но живым. Уходил он жалким разбитым беглецом. То, что по дороге киевский князь обзавелся молодой женой, к тому же состоявшей в свойстве и с Романом, показывало: богини судьбы не совсем от него отвернулись.
Но Хельги Красный не был бы собой, если бы неудачи могли заставить его отступить. Ни на миг он не отказывался от своей цели, лишь менял приемы – перекладывал ложку в другую руку, как говорили на его далекой северной родине.
А новая женитьба Ингвара была палкой о двух концах, и Хельги понял это очень быстро. Даже князь не может иметь двух равноправных знатных жен одновременно, а его сестра Эльга уж точно не из тех, кто удовольствуется половиной мужа. Лежа на земле близ устья Днестра, на кошме, положенной на землю – ни одного шатра дружина Хельги из Греческого царства не вывезла, – он тем не менее был ближе к киевскому столу, чем Ингвар, который опережал его на месяц и вез молодую жену с богатым приданым.
Посланцы подтвердили, что Хельги не ошибся в ожиданиях: разрыв киевской княжеской четы и впрямь свершился или свершится вот-вот. Эльга уже не жила с мужем, а уехала в Вышгород. Хельги сомневался, что для нее было разумно покинуть Киев, оставляя поле за соперницей, но это он исправит. Соединившись с сестрой, он вмиг обретет самое действенное орудие для борьбы.
И то, что он увидел с воды на пристани Почайны, подкрепило его надежды.
Эльга не сводила глаз с рослого мужчины в красном шелковом кафтане; мгновения тянулись, она не могла дождаться, когда же он наконец ступит на причал. Два с лишним года назад, когда Хельги впервые появился в Киеве, она на этом же самом месте ждала незнакомого ей побочного сына своего отца лишь с любопытством. Жаждала увидеть это новое подобие Вальгарда, найти в брате защиту и опору, которая никогда не лишняя для женщины, будь она высокого рода или низкого. Тогда рядом с ней стояли Ингвар и Мистина, и Мистина сказал: «Это верно ее брат? А то ведь не к лицу княгине посреди причала обниматься невесть с кем!»
В том-то и состояла беда, что Хельги Красный на самом деле ее брат и почти такой же наследник Вещего. Мужчина и вождь. Тогда у него еще не было дружины, не было возможности чего-то добиваться силой, однако он нашел способ так растревожить киевских владык, что они не в шутку пожелали ему гибели. Эльга в те дни негодовала на мужа и зятя, требовала, чтобы они не смели покушаться на жизнь ее брата… Но понимала, что Мистина был прав, когда сказал ей: «Он опасен. Для тебя, Ингвара и Святки. И пока мы думаем, что с ним делать, ты подумай, кто из них тебе дороже и насколько».
Не сразу, но все же Эльга сделала выбор. Вернее, подтвердила тот выбор, который сделала за три года перед этим, бежав от кровной родни к Ингвару. Доверившись его судьбе и удаче.
Вспоминая об этом сейчас, она вновь ощущала резкую боль обиды. Хотелось обернуться, взглянуть на Ингвара – она доверяла ему больше, чем брату, а он ее предал! – но не хотелось его видеть. Она выбрала его, а он выбрал… болгарыню. Да кто она такая? Что их связывает?
Стараясь выбросить мужа из головы, княгиня смотрела на Хельги. И вот наконец лодья подошла к причалу, отроки перекинули сходни. Она подала знак Вощаге, чтобы поднес заготовленный рог, – но Хельги уже спешил к ней, протянув руки, и руки эти ожидали встречи явно не с рогом. На его грубоватом выразительном лице отражалась такая жажда скорее прижать ее к груди, что Эльга почти невольно тоже протянула руки и шагнула к нему. Хельги так сильно загорел, что красного родимого пятна на пол-лица, так поразившего ее в первую встречу, стало почти не видно; но сильнее, чем загар, лицо его изменило это выражение целеустремленной, готовой смести все преграды любви.
Уж здесь ей не приходилось сомневаться, на чью сторону встанет ее брат.
Они обнялись прямо возле борта лодьи; неясный гул большой толпы быстро сменился приветственными криками. Встреча брата и сестры – ярких, красивых – будоражила сердца, и радость их захватывала даже тех, кто ждал от приезда Хельги Красного нешуточных бед. Вслед за Эльгой к нему стали подходить бояре – сперва Избыгневичи и Боживек с домочадцами, как сваты Олегова рода, потом и другие. Хельги всех обнимал, приветливо здоровался – казалось, весь Киев ждал его с тем же нетерпением, что сестра, и теперь так же рад.
Из всей родни не стремился в его объятия лишь Свенельд – свекор другой сестры Хельги, то есть Уты. Он стоял возле Ингвара, ожидая, пока Хельги вспомнит о вежестве и подойдет поздороваться с князем. Ингвар держался спокойно, лишь на лице его все сильнее проступало ожесточение – такого труда ему стоило сохранять невозмутимость. Свенельд усмехался, похлопывая себя по ноге своей знаменитой плетью, сделанной из сломанной втулки копья с богатой золотой и серебряной насечкой.
Наконец сама Эльга вспомнила, что киевский князь – пока что Ингвар, и именно к нему Хельги надлежало подойти первым делом. Сделав отрокам знак раздвинуть толпу, она повела брата к мужу.
– Прости, княже! – За три шага Хельги поклонился и даже сдернул свою хазарскую шапку – шелковый шлем, тряхнул длинными русыми волосами, связанными в хвост. За три года он стал говорить по-славянски совсем свободно, и выговор его был много лучше, чем у большинства норманнов в дружине. – Обступили – не пробиться. Будь цел!
На лице его была почти та же радость, что при встрече с сестрой, лишь с оттенком искреннего дружелюбия вместо нежности. Никто бы не подумал, что его появлению на этой пристани предшествовали долгие непростые переговоры, угрозы, передача заложников… Что не шурин вернулся к зятю, не воевода к князю, а прибыл новый искатель княжьего стола…
И вот тут, глядя, как Ингвар без большой горячности, но все же отвечает на объятие, Эльга уловила ту мысль, что мелькнула молнией в сознании, еще пока она глядела на приближающуюся лодью. Племянник Олега-старшего прибыл в Киев к Ингвару, как сам Вещий когда-то прибыл в Киев, где ждал его Аскольд… К этому самому причалу.
И от этой мысли Эльгу бросило в холод – уж слишком длинную цепь потрясений нарисовала она.
* * *
«Что же ты так долго коней-то седлал, бес ты узкоглазый! – думал Мистина на другой день после ночной битвы у Протолчи, сидя на ковре в жилище Тугана и глядя на печенежского вождя напротив. Тот полулежал, опираясь на подушки. – Наскочил бы ты не на меня, а на Хельги – и тебе бы больше свезло, и меня бы от забот избавил».
Хельги Красный проходил здесь уже после того, как князь Ильбуга узнал о женитьбе Ингвара на болгарыне, дочери Пресияна, и «уехал в большом негодовании», как сказал Туган. Успей печенеги перехватить его – тысячная дружина Хельги стала бы довольно легкой добычей четырех тысяч всадников. Но тому и здесь повезло – богини судьбы опять бросили ему счастливую нить и провели над бездной, как в Боспоре Фракийском. И удар принял на себя Мистина, явившийся в эти места две недели спустя.
Этим утром войско должно было отправиться вверх по Днепру – через пороги, к Киеву. Мистина всей кожей ощущал, как дорого время и как непростительно его терять, но приходилось задержаться еще на день-другой. Нужно было допросить пленных, решить, что с ними делать, позаботиться о своих раненых. Ночная битва оставила более двух сотен таких, кого нельзя было перевозить. Приходилось просить Тугана, чтобы принял раненых и обеспечил уходом, пока не окрепнут и не смогут отправиться домой – теперь уж не ранее зимы. Настырный Добрин долго торговался с Ахсаром за печенежских лошадей – ясы наловили их с полсотни голов и утверждали, что это их добыча. На что им указывали, что в битве они вовсе не участвовали и задерживать лошадей – значит отнимать чужую добычу. А это весьма неосторожно, когда настоящие хозяева – люди опытные, хорошо вооруженные и сердитые. Сошлись на том, что на стоимость части лошадей Туган будет кормить и лечить раненых, десяток выдаст им для обратного пути, а остаток возьмет себе за труды. Не говоря об этом вслух, Мистина подозревал, что одну-две лошади Тугану придется пустить на поминальный пир по тем, кому выздороветь не судьба.
Виновник всего этого полулежал перед ним, вытянув сломанную ногу. Обычно степняки, наученные падать с седла, обходились без повреждений, но не когда сама лошадь валится на тебя сверху. Этот еще легко отделался – кости наружу не торчали, нога заживет, хотя ловкости у всадника поубавится. А мог бы хребет сломать. Среднего роста, довольно плотный, широкоплечий, с круглым лицом и широкими, сросшимися черными бровями над узкими, глубоко посаженными глазами, тот был истинным сыном степей. Приглядевшись при более ярком свете, Мистина решил, что пленнику его, пожалуй, ближе к двадцати, чем к тридцати годам: в чертах его, в круглых щеках, покрытых реденькой бородкой, в полных ярких губах сохранилось еще нечто юношеское. Шлем и золоченый пластинчатый доспех хазарской работы с него давно сняли, а под ними оказался зеленый кафтан, отделанный греческим шелком, да еще обшитый бронзовыми узорными бляшками. Вместо пуговиц служили бронзовые бубенчики. Кочевники сами не сильны в окрашивании тканей, и любая цветная вещь у них бросается в глаза. Такой кафтан, как этот, у них стоит неплохого табуна.
Два его пояса лежали на ковре под боком у Мистины, и пленник порой поглядывал на них: возле долговязого руса лежала его потерянная воля. Сам Мистина, замечая эти взгляды, подавлял улыбку. Это была его законная добыча, причем из самых завидных – вместе с воинским поясом к новому владельцу переходят и ратные заслуги бывшего хозяина. Знатные степняки носили по два пояса сразу: к одному крепились налуч и колчан, а к другому – однолезвийный меч. Саадачный пояс, какой имелся у любого воина, был попроще и украшался лишь медными бляшками. Зато второй знаменовал высокий род и сиял четырьмя десятками узорных серебряных бляшек, позолоченных и с чернью. Узорные бляшки покрывали и основной ремень, и два свисавших с него «хвоста». В рисунке полутора десятков литых бляшек угадывалось лицо: брови углом, пышные усы и острый подбородок, круглые глаза, выпуклые щеки. Любопытно было, не означают ли эти бляшки убитых врагов – не носят ли их степняки вместе черепов, до которых охочи честолюбивые юные ясы? На других бляшках, тоже позолоченных, можно было рассмотреть голову зверя вроде кошки – наверное, это и был пард, почитаемый степняками. Эти Мистине даже больше нравились. Тот же узор повторялся на одном из трех наконечников и на щитке пряжки. Среди ременных «хвостов» висел настоящий волчий хвост, прикрепленный при помощи узорной же серебряной трубочки на верхнем конце. Такие хвосты служили личным стягом степным князьям, что вели свой род от витязя-волка.
Хвост, пожалуй, надо снять, а прочее оставить. Такого роскошного пояса до сих пор в киевской дружине не было ни у кого, и Мистина мог по праву гордиться нечаянной добычей.
– Где мой конь? – спросил пленник первым делом, когда отроки его сюда привели.
Толмачом служил Кермен, отрок из числа сестричей Тугана, такой же рыжий и в придачу веснушчатый. Многие ясы хорошо знали печенежский язык, хотя их собственный вовсе на него не походил.
– Погиб твой конь, – ответил Мистина. – В веревке запутался, а потом стрелометом накрыло.
– Он мертв? – Пленник едва не подскочил. – Что ты говоришь? Мой Барс мертв?
– Не помнишь разве? Он упал на тебя. Ну так расскажи – кто ты такой?
Однако пленник его не слышал. Закрыв лицо руками, он испустил стон и стал раскачиваться, глухо восклицая что-то из-под ладоней. Мистина вопросительно глянул на Кермена.
– Жалеет, какой конь у него был хороший, – вслушиваясь, пояснил тот. – Что носил седло все в золоте, узду в серебре, что грива у него была как у прекрасной девы – волосок к волоску, что шея – как гибкая змея, грудь – как у кречета, глаза – как у сокола…
Послушав немного, Мистина кивнул Хруту – тот шагнул к пленнику и легонько ткнул его коленом в плечо. Тот разогнулся и отнял руки от лица, продолжая, однако, бормотать как в полубеспамятстве:
– Глазом влажным сверкал ты по сторонам, будто цепкий волк… в ярости удила жевал… поскачешь ты – птицей взлетишь… изумление всего рода Коркут вызывал ты, мой Барс…
Похоже, гибель коня совсем заслонила от него плачевность собственного положения.
– Хватит коня жалеть, о себе подумай, – посоветовал Мистина. – Ты кто такой, я не услышал.
– Я? – Одолевая горе, пленник взглянул на него с надменностью: – Я – Едигар, сын Алмаса, уруга Коркут, крыло Явдиертим, из числа благороднейших сыновей Огуз-хана. Кто же ты такой, что этого не знал?
Мистина рассмеялся. Он тоже удивился бы, если бы кто-то из вождей в этой части света, сошедшихся с ним в бою, не знал, кто он такой – Мстислав Свенельдич, побратим и воевода Ингвара киевского.
– Хочешь сказать, ты не знал, на кого набросился?
Едигар скривился, выражая презрение:
– Какое мне дело, кто ты такой? Ты – слуга того пса переодетого, что украл мою жену!
– Дайте ему в зубы, – не меняясь в лице, Мистина кивнул телохранителям.
Кермен зайцем прыгнул в сторону, когда Ратияр и Хрут дружно подались к пленнику. Ратияр шагнул вперед и, оказавшись прямо перед сидящим, врезал ему кулаком в лицо; от удара Едигар откинулся назад, и тут Хрут с другой стороны ударил его ногой под ребра. Едигар невольно вскрикнул от боли и завалился на бок. Ратияр бросил взгляд на Мистину; тот слегка кивнул, и оружник добавил ногой в грудь. Мистина глазами показал: пока хватит. Оба отошли на прежние места.
Мистина взглянул на Кермена, и тот сразу понял, что ему делать. Подошел и осторожно помог пленнику снова сесть.
– Ты, я вижу, забыл, кто кого повязал, так вот я тебе напомнил, – заговорил Мистина. – Ты – на земле Ингвара, князя русского. Я – Мстислав Свенельдич, его воевода и побратим. И ты будешь называть его князем русским, великим и светлым. Понял, кто здесь пес переодетый?
Возможно, повторенная неуверенным голосом юного яса эта речь несколько утратила внушительность, но смысл тот донес точно. Едигар медленно сел, провел краем ладони под губой, посмотрел на окровавленную ладонь, потом на Мистину. Прокашлялся, хватаясь за грудь, хотел что-то сказать, но воевода ему не дал:
– И второе запомни: мой князь – не вор. Он не крадет чужих жен. Дочь Пресияна была девой, а не женой, когда родичи вручили ее Ингвару с приданым и по уговору между их родами. Если ты сам желал ее получить и счел себя оскорбленным, то спрашивай ответа у болгар.
– Я отплачу ему, – с трудом шевеля разбитыми губами, ответил Едигар. – Я был… у нас был уговор… еще пока она была ребенком… Ее родичи нарушили слово. И он…
– Кто? – выразительно уточнил Мистина, слегка наклоняясь вперед, якобы чтобы лучше слышать.
– Князь русский… Ингвар.
– Молодец. Значит, ты все еще хочешь получить эту деву или хотя бы нанести урон русскому князю ради мести?
– Это мой долг перед уругом и всем крылом Явдиертим. И я…
– Коня придержи! – Мистина знаком остановил его. – У меня нет времени выслушивать пустую похвальбу. Пока что ты сидишь тут в кровавых соплях и никому отомстить не способен.
– Счастье и несчастье батыра едут вместе на одном коне. – Едигар выпрямился. – Тенью следуют они за ним, то с одним повстречается он по пути, то с другим. Но нет такой силы в мире, какую не одолел бы тот, кто рожден батыром. Против огня он станет водой, против воды он станет горой!
– На всякую гору у Одина есть хороший бурав, – улыбнулся Мистина, отгоняя неуместные сейчас, расслабляющие воспоминания об Эльге.
«Ты будешь сверлить нас, как Один сверлил гору…» – всплыли в памяти собственные слова, и дыхание перехватило от воспоминаний о том соблазнительном видении, что было в тот миг перед глазами…
– И вот как мы поступим дальше. – Тряхнув головой, Мистина заставил себя сосредоточиться на деле. – Завтра я поведу свое войско вверх по Днепру, в Киев. Тебя я беру с собой. Прочих твоих людей, раненых, оставляю здесь. Кому из них боги дадут поправиться, тех отпустят. Пусть они идут к твоему брату Ильбуге и скажут: весной князь русский согласится поговорить с ним о твоей судьбе. Пусть он присылает людей… да хотя бы сюда. К обычному времени прохода первого обоза на Греческое море. А до тех пор пусть проявит благоразумие и соблюдает мир. Иначе я…
Едигар вскинул на него взгляд, полный ненависти и упрямства.
– Нет, я тебя не убью, – Мистина покачал головой. – Не сразу. Сначала прикажу отрезать тебе яйца, потом большие пальцы на руках. Скормлю их собакам. И уж потом велю тебя удавить. Тогда и пойдешь к своим богам – только я не знаю, к какому делу они сумеют тебя пристроить на том свете, если от тебя не будет толку ни на коне, ни на бабе. Выносите, – он кивнул отрокам. – И ковер хозяевам испоганил, вошеед узкоглазый…
Отроки посадили пленника на короткую скамеечку, подняли и унесли. Мистина задумчиво проводил его глазами, потом посмотрел на яркое пятно крови на ковре – из Едигарова носа натекло. Невольно коснулся горбинки на собственном носу. Тогда, в шестнадцать лет, когда вправленный нос начал подживать, но остался с горбинкой и слегка свернутым, он думал, девки любить не будут. А Эльга однажды сказала, что ей так больше нравится. Сказала смеясь, и не поймешь, шутит она или нет. Он тогда еще сам удивился, почему ему так хочется это понять.
С новой Ингваровой женой все оказалось еще сложнее, чем выглядело поначалу. Ингвар не только взял вторую знатную жену в придачу к первой, но и увел ее из-под носа другого знатного жениха, которому она была обещана. Знал Ингвар об этом? Или родичи невесты так желали этого брака, что умолчали о лишних подробностях? Так или иначе, печенеги крыла Явдиертим – одной из трех благороднейших частей этого восьмикрытого народа – считают Ингвара вором, укравшим чужую невесту.
«А такого за ним не водится, – подумал Мистина, глядя на закрывшуюся дверь. – Мой Рыжий – парень честный. Правда, и первую жену он взял не так чтобы с согласия ее родных и прежнего жениха… но тогда не он ее украл. Это сделал я».
И вдохнул поглубже, будто пытаясь сбросить с груди память о том далеком дне, когда Ута – кому бы тогда на ум взошло, что эта дрожащая рыжеватая девчонка и есть его будущая жена, – привела его и четверых оружников в дремучий лес, к логову волхва – Князя-Медведя. Эльга попала в беду, и тогда он поднял ее к себе на плечо и унес оттуда. В ее судьбе все было непросто, но как легко он вытащил ее из той чащи.
А сейчас? Эти пять лет многократно все усложнили. Сейчас ради Эльги он был готов сделать что угодно – куда больше, чем тогда. Но от сознания того, что теперь вместе с ней придется поднять всю Русскую землю, начинали ныть плечи и пробуждалась боль в едва зажившей ране.
* * *
В Киеве Хельги Красный остановился в дружинном доме под Олеговой горой – в одном из тех, что Ингвар поставил в прошлом году ради сбора войска. Но ни единого вечера ему и не пришлось там провести. Еще на пристани Почайны Честонег пригласил его к себе в тот же день, да и другие нарочитые люди наперебой зазывали брата княгини, с победой вернувшегося из дальних стран.
Ингвар с приглашением не спешил – до принесения треб и пира в честь начала зимы оставалось несколько дней, и разговор с родичем он решил отложить до этого срока. Погодить ему посоветовал Свенельд – пусть сперва и Киев, и гости увидят, из чьих рук боги принимают жертвы на Святой горе, и вспомнят, кто здесь истинный хозяин.
Если бы не это обстоятельство, Ингвар мог бы и усомниться в мудрости своего воспитателя. Куда бы его ни звали, Хельги являлся с дружиной в шелковых кафтанах и такой же кафтан подносил хозяину – или красивую застежку греческой работы для плаща, эмалевые перстни и серьги для жены, серебряные чаши, мешочки вяленых смокв чадам. Это были первые «заморские диковины», попавшие в Киев за несколько лет – с тех про как были разорваны старые договора с Греческим царством и каганатом. Новые с тех пор так и не были заключены, Ингвар не мог привозить от греков паволоки и серебро, чтобы одаривать бояр и старейшин взамен увезенных куниц и бобров. А Хельги уже мог. Это навлекало на него восхищение и зависть киевлян – и досаду княжьего двора.
Эльга сопровождала брата на каждый пир, причем три раза подряд, к завистливому восхищению жен, являлась в новом греческом платье – то в желтом с красными цветами, то в темно-синем с золотистыми павлинами, то в «жарком» рудо-желтом с зелеными оленями. Видно было, что свою сестру-княгиню Хельги из добычи одарил не скупясь. Она и сама заметно приободрилась. Новая одежда всегда поднимает дух женщине, кто бы она ни была и в каких бы обстоятельствах ни находилась; Эльге же яркие наряды греческой работы напоминали о том, что близкий ей по крови человек, брат, вернулся из похода с успехом и готов ее во всем поддержать. Она уже не была одинока в борьбе за свою и родовую честь, за будущее наследство единственного сына.
К тому же со слухами о смерти Мистины все оказалось не так страшно, как она поняла из переданных речей отроков. Царев муж по имени Ермий в Никомедии рассказал лишь, что русское войско было осаждено Романовыми полководцами в городе Ираклии и что в битве русы понесли немалые потери. Но даже он не стал утверждать, будто греки захватили тело русского воеводы. Эльга с трудом поверила бы в смерть Мистины, даже очутись его тело у нее перед глазами. Теперь же она отвергала эту мысль и еще сильнее радовалась, что добилась для Хельги позволения войти в Киев. А если без дружины – что за важность? Затевать в Киеве сражение, как сам Хельги ее заверил, он не собирался, а то, что ему и впрямь требовалось для борьбы за родовую честь, он привез с собой.
В эти дни Эльга по-прежнему жила у сестры. Всякий день видела она Свенельда, и оба обходились друг с другом очень приветливо. Укрепившись духом, Эльга решила не передавать ему слухи о смерти Мистины. Не стоило труда убедить молчать Уту и Владиву – обе просто боялись сообщать старшему воеводе такое страшное известие. К тому же, очень может быть, ложное. Поэтому Свенельд, в наилучшем расположении духа, всякий раз, как Эльга собиралась к кому-то на пир, выходил из своей избы посмотреть, как она садится на коня.
– Я вижу, твой братец приехал с полными мешками… любви, – усмехнулся он, обнаружив на ней уже третье новое платье и красный мантион с отделкой из вышитой золотом и мелкими самоцветами тесьмы. – Ведет себя будто князь. Одаривает всех направо и налево. Вчера на Бабьем Торжке видел Творяту – идет в хазарской шапке, старый пень, бороду топорщит от гордости, я его сразу и не признал.
– Мой брат Хельги рад пожаловать тех, кто его любит. – Эльга улыбнулась, прекрасно поняв истинный смысл этой речи. Улыбаться ей было тем легче, что Свенельд высился перед ней, расставив ноги и упираясь рукой в бедро, напоминая Мистину и статью, и выражением лица. – И князю он с удовольствием поднесет достойные его подарки, едва лишь получит приглашение. Братаничу Вещего ведь невместно стоять за воротам и ждать, не допустят ли пред очи.
– Он получит… – будто в задумчивости протянул Свенельд и шагнул к ней, чтобы помочь подняться в седло. И, прикасаясь к его руке, где не хватало двух пальцев, Эльга невольно затрепетала, будто это была рука Мистины. – Он все получит, что ему причитается…
Эльга отвернулась, ничего не ответив. Бывает, что люди изрыгают страшные угрозы, а в них веса как в соломинке; Свенельд же был из тех, кто способен простыми словами ввергнуть в трепет. Княгиня отъехала от крыльца, ясно осознавая: Хельги сейчас ходит будто мимо берлоги. И сохрани Мокошь по-настоящему разозлить ее косматого хозяина…
Но нет, думала она по пути, усилием воли отгоняя тревогу. Ингвар и Свенельд не тронут Хельги по той же причине, по какой не тронули его два года назад, впервые разобрав, какую опасность им несет честолюбивый наследник Олега. Они не решатся кровавым ножом обрезать связи с родом Вещего, убив тем самым и собственные права на киевский стол. Разве что объявят его своим просто по праву силы. Но тем самым они положат начало бесконечным распрям вдоль всего Пути Серебра. И начнется, надо думать, с Деревляни, а это Свенельду совсем ни к чему.
Уже через пару дней весь Киев знал повесть о походе Хельги Красного по Вифинии. Хельги и его люди охотно рассказывали об этом на каждом пиру, а дальше слухи приукрашивали быль вдвое. Рассказ о монастыре Раскаяния Эльга сочла дружинной байкой от начала до конца и поверила, лишь когда Хельги проводил ее до своего пристанища и показал трех гречанок, бывших потаскух и беглых монахинь. Что-то было в этих женщинах особенное, отличающее их от обычных девок и баб, от рождения до смерти живущих в надежно замкнутом кругу рода. Не сходя с коня, Эльга даже попыталась поговорить с Акилиной и Танасией, но уже вскоре чуть не свалилась с седла от смеха.
– Как вам здесь живется? – спросила Эльга, с любопытством вглядываясь в первых увиденных ею греческих женщин.
– О, звездато, – оживленно ответила светловолосая, глядя на оторопевшую княгиню с бойкостью, но без вызова.
– Акилина! – Хельги закрыл рукой лицо, безуспешно борясь со смехом. – Госпоже нужно отвечать «хорошо»!
– Вы все так говорите! – возразила Акилина под хохот оружников. – Что не так?
Все лето и осень проведя среди отроков, гречанки объяснялись на ломаном дружинном языке: треть слов славянских, треть северного языка, треть – бранных на обоих языках. Не то чтобы Эльга, выросшая близ дружин, говоривших именно на этом смешанном языке, его не понимала. Но слишком дико было слышать его из уст женщин, к тому же родившихся так далеко от Руси.
Женщины, разумеется, оставались в дружинном доме, но не только Эльга приезжала посмотреть на них. Рассказ о захвате монастыря очень веселил гостей на каждом пиру; отроки ржали, как кони, подталкивая друг друга и делясь на ухо похабными домыслами и шутками. Однако бояре и прочие разумные люди куда больше хотели слышать о встрече Хельги с Романовым царедворцем Ермием.
– Про царева мужа нам поведай, – едва закончив поднимать рога и чаши в честь богов, хозяев и гостей, просили его Честонег, Добротвор, Себенег. – Правда, что он приезжал от самого Романа говорить с тобой?
– Как с торговлей-то теперь будет?
– Да, что про мир-то слышно? Хочет царь мириться?
– Купцов-то на торги будут допускать?
Еще до приезда Хельги в Киев все проведали, что он виделся с царевым мужем. Эльга охотно рассказывала об этом всякому, кто посещал ее на Свенельдовом дворе еще в дни переговоров с Ингваром. И Ута, бледная и грустная, подтверждала: эти переговоры были и о них знают все спутники их брата.
