Текст книги ""Княгиня Ольга". Компиляция. Книги 1-19 (СИ)"

Автор книги: Елизавета Дворецкая

сообщить о нарушении

Текущая страница: 134 (всего у книги 335 страниц) [доступный отрывок для чтения: 135 страниц]

– И тебе перед ним не стыдно? – лишь однажды шепнула она, поглядев, как на пиру по случаю провозглашения Грозничара князем черниговским Мистина и Ингвар хохочут, на ходу сочиняя очень, очень корявые стихи для прославления себя и своих оружников. И что-то про то, как цесарь Роман пошел в отхожее место и застрял в отверстии…

И подумала – сейчас Мистина снова скажет: «Он мне должен».

– Нет, – весело ответил тот. – Я у него забрал кое-что очень дорогое, но как подумаю, что я ему оставил…

И показал глазами на Грозничара и Хельги, напоминая о зимних событиях. То, что он отнял бы у Ингвара, вздумай тогда пойти у них на поводу, было дороже, чем три жены самой несравненной красоты…

Сразу после этого празднества княгиня отбыла в Вышгород. Хельги Красный тоже собрался в дорогу: на том же пиру он объявил, что поедет в Корчев, в хазарскую часть Таврии, где до сих пор оставалась его жена Пестрянка с маленьким сыном. Их обоих он не видел уже почти год и даже не знал, найдет ли живыми…

Эта новость Ингвара весьма порадовала: он сам вновь собирался уезжать и предпочел не оставлять Хельги вблизи киевского стола. Лето не обещало ему отдыха после проведенной в разъездах зимы. Не всякий смерд, гнущий спину на полях, живет такой беспокойной и утомительной жизнью, как князь киевский. И уж тем более не сулили покоя ближайшие несколько лет – пока предстояла борьба за договор с греками. За зиму Ингвар достиг крайних северных пределов своей земли, а теперь его путь лежал на другой край света – снова к Греческое морю, к устьям Днестра и Буга, к покоренным еще в ранней юности уличам. До того они платили дань царю болгарскому, чьим родичем теперь Ингвар стал. А между землями уличей и древлян кочевало колено Явдиертим – одно из трех племен, что считались среди восьми печенежских колен наиболее сильными и благородными…

Отъезд князя с дружиной стал для стольного города большим событием. Эльга вернулась накануне – не пробыв в Вышгороде и двух недель. Везти с собой Огняну-Марию, которой оставалось до родов около месяца, было, конечно, нельзя, и на это время Ингвар собирался оставить ее в Витичеве. Эльгу решение радовало. Видеть болгарыню или хотя бы знать, что та где-то рядом, ей и сейчас было тошно. А если та – ну вдруг – и впрямь помрет родами, то, случись это в Киеве, княгине не избежать сплетен и облыжных обвинений. Люди ведь охотно верят, что другие совершили все те подлости, какие они сами совершили бы на их месте.

Княгиня провожала Ингвара на причале. С ним уходила половина большой дружины, Мистина со своими людьми, Боян с болгарами – общим счетом вышло около тысячи человек. С собой Ингвар вез сотни сорочков куниц и бобров из собранной дани: Боян должен был доставить их в Царьград и попытаться продать там как свои. Греки не дураки, поймут, откуда шкурки, но разве это повод их не покупать, если цену спросят подходящую? Добыча прошлогоднего похода обеспечила киевских князей некоторым запасом заморских сокровищ, но за зиму, после всех переговоров с князьями, боярами и родней, этот запас усох уже вдвое.

С Эльгой оставались вторая половина большой дружины и брат Асмунд. Точно как год назад, когда все уходили на Греческое море. И от воспоминаний так сжималось сердце, что Эльга не удерживала слез. Год назад она тоже волновалась, но еще не ведала, к счастью для себя, что ей предстоит на самом деле!

И лишь когда слезы высохли, а лодьи вождей скрылись, заслоненные идущими позади них, Эльга подумала: а они-то сами, Ингвар, Мистина и все их оружники, с каким чувством пускаются год спустя в тот же путь? Не мерещится ли им «олядный огонь», навстречу которому они шли минувшим летом с отвагой неведения?

Нет, в пределы Греческого царства они в этот раз не пойдут. Но мало ли на пути воина опасностей и помимо «олядного огня»? За южными рубежами Деревляни начинаются кочевья Явдиертим: один вождь этого колена сидит в порубе на Асмундовом дворе под крепкой охраной, а другой, его старший брат, должен в ближайший месяц ждать встречи с русами у Протолчи. И, наверное, направляется он туда не с любовью в сердце…

* * *

Снова они отправлялись в путь все втроем: князь, его побратим и его шурин-соперник в борьбе за Олегов стол. В этот раз у них было гораздо меньше войска – всего около трех тысяч на троих, – и им предстояло расстаться еще на половине пути. Но по Днепру они шли вместе и на встрече с кангарами князя Ильбуги должны были присутствовать все трое.

По высокой весенней воде и вниз по течению одолевать пороги было не в пример легче, чем на возвратном осеннем пути: шесть из семи порогов преодолевали, пропихивая лодьи вместе с грузом вдоль правого берега, где оставался неудобный, но все же проход между каменистыми выступами. Только для прохода через средний порог, тот самый Ненасытец, их разгружали. По пути сюда вожди опасались, не решится ли Ильбуга в ответ на пленение брата сделать набег на селения у порогов. А это означало бы новую войну, тяжелую, но необходимую: без мира с печенегами Русь окажется просто отрезана от южных морей, Романии и каганата.

Осенью боги войны сделали еще шаг ближе к Руси. Как пал по сухой траве, война подходила все ближе. Где она начала свой путь? – раздумывал Ингвар вечером, на привале после Ненасытца. В Самкрае, на дальнем восточном берегу Греческого моря, откуда сухой путь ведет в сарацинские страны близ моря Гурганского? Ингвар покосился на Хельги Красного, которого сам туда и отправил два года назад. Из Самкрая война перехлестнулась в фему Херсонес, к Сугдее, потом – в само Греческое царство. И вот теперь ее дымы донесло уже до Днепровских порогов. Все это было связано между собой, одно вытекало из другого. А почему греки подтолкнули русов к нападению на Самкрай? Потому что прежний договор больше не действовал после свержения с киевского стола Олега Предславича. А он, Ингвар, пошел на это… потому что все предки его искали себе власти, чести, славы и богатств. Как еще знатный род может оставить след в веках? Каждый, кто рожден конунгом, считает себя обязанным сперва родить много сыновей, а потом каждому из них оставить в наследство собственную державу.

– Что ты смеешься? – Мистина оглянулся, услышав хмыканье.

– С безголовой куряты все началось. У тебя под тыном.

– Ка… а! – Мистина быстро сообразил, о чем Ингвар вспомнил. – Да. Золотое крылышко. Хотел бы я знать, кто в этой саге без головы последним останется!

Ингвар покрутил собственной головой: я ж тебе не норна…

К облегчению русов, Протолча стояла на своем месте целая и невредимая. Ильбуга кочевал в переходе на юго-запад, ожидая появления русского князя. Принеся жертвы на Хортич-острове, Ингвар послала к нему гонца, и еще через три дня Ильбуга явился к Днепру. С собой он привел тоже три тысячи всадников. При посредничестве Тугана и других старейшин ясов договорились обменяться заложниками. Послышав, что с князем пришли сразу три его родича, Ильбуга хотел получить одного из них, раз уж его брат находится в руках у Ингвара. В ответ ему напомнили, что ни один из братьев Ингвара на печенегов пока не нападал. На правом берегу Днепра, за поприще от Протолчи, появились многочисленные вежи, еще дальше паслись табуны.

Встреча была назначена на самом Хортич-острове, перед священным дубом. Для Ильбуги его люди поставили войлочную вежу, украшенную стягами с волчьими хвостами, перед ней расстелили цветные ковры. Для Ингвара и его приближенных напротив, шагах в пятидесяти, отроки приготовили греческий островерхий шатер белого полотна. Поднятый полог позволял видеть деревянную лежанку под шелковым пестрым покрывалом – будто князь собирался провести здесь несколько дней, – лари, низкий ясский столик с дорогой посудой, ковры на земле.

Посередине между шатрами натянули широкий полог для защиты от солнца, расстелили несколько ковров, вокруг – кошмы и овчины. С одной стороны уселся Ингвар с Мистиной, Хельги и Бояном, с другой – Ильбуга с несколькими родичами. Позади и по сторонам каждого встали гриди и батыры-телохранители. Ясы во главе с Туганом разместились сбоку. При них, хранителях брода и священного острова, постоянно шли переговоры о войне и мире, о торговле и заключении браков, и они привыкли к этим обязанностям.

Старшие жрецы святилища – ясин Газак и Перунов служитель Ждигость – принесли чашу пива, возлили на корни дуба, потом подали по очереди Ингвару, Ильбуге и их боярам. Князья обменялись дарами: Ингвар привез два греческих кафтана, по два сорока бобров, куниц и лисиц, а Ильбуга – двух коней в богато украшенной серебром сбруе. Печенежский князь был явно старше и собеседника, и Едигара – глубокие морщины на смуглом обветренном лице говорили, что ему, пожалуй, за сорок. Чертами лица он был ближе к русам и славянам, чем Едигар; среди его спутников тоже одни были более скуласты и узкоглазы, чем другие. Как и всякий кочевой народ, прошедший со времен своего отделения от пращуров половину мира, печенеги несли в жилах смешанную кровь. Иные лицами почти не отличались от славян, хотя в разрезе глаз небольшой намек на степное происхождение был заметен почти у всех. Приближенные Ильбуги для этой встречи оделись в лучшее, что у них было: льняные белые и шерстяные кафтаны с отделкой из шелка, похожие на шлемы высокие шапки с лисой. Все до одного были подпоясаны ремнями с десятками узорных бляшек – серебряных, с позолотой и чернью, и у каждого висел на поясе волчий хвост как знак пращура-зверя. Заметив это, Ингвар глянул на побратима и перевел дух: Мистина, более умный, чем тщеславный, на этот раз свой печенежский пояс, раздобытый на этом самом месте полгода назад, надевать не стал. Зачем раздражать людей, с которыми ищешь согласия? Ильбуга хотел получить назад своего младшего брата без ущерба для чести рода, но русы собирались взамен выторговать нечто куда более для них дорогое и нужное…

– Наш род боги создали знатным, – рассказывал Ильбуга, сидя на ковре с подвернутыми ногами.

Как положено могучему властителю, он сидел почти неподвижно, сохраняя божественную невозмутимость, движения его были скупы и величавы. Косясь на побратима, Мистина замечал, что Ингвар невольно подражает собеседнику и тоже держится более важно, чем обычно. Переводил его речь Мангуш, сын Ранди Ворона, сам наполовину печенег, но возле Ильбуги стоял свой толмач, по виду невольник из славян.

– Прадед наш звался Аяз-бай, был он барсом среди мужчин, и весь народ почитал доброту его мужественного сердца. Род его был многолюден, имел он большие богатства и восемь сынов. Старший сын его был Ишбулды – носил он золотой пояс, не знал он счета своим табунам… Сын его звался Сабан – стада его кишели, как рыба в реке. Подняв стяг свой, с ураном[235]235
  Уран – боевой клич, обычно имя прародителя.


[Закрыть] «Коркут!» угрожал он хазарам…

Ильбуга встречался с Ингваром впервые и считал нужным поведать свое «дерево», как у кангаров называли перечень предков. Ингвар слушал, стараясь не улыбаться при мысли, как несхоже с этим «деревом» его собственное – то, что выросло из Одинова корня далеко-далеко на севере. Поистине причудливо вытянули нить из своей облачной кудели норны, если эти два «дерева», растущие через время и легко перемещающиеся в пространстве, встретились здесь, на Хортич-острове, между лесами и степью, между левым и правым берегами Днепра.

– Мой брат Едигар – истинный барс, – продолжал Ильбуга, когда дело дошло до сыновей его отца. – Желал он взять жену знатного рода, что как цветок, украшающий на лугу травы. Пять раз обмотался поясом он, пять пар верблюдов нагрузил дорогими подарками, когда ехал сватать к болгарам дочь Пресияна. Ехало с ним триста батыров – метких стрелков, красноречивых в разговоре. Еще в два раза больше даров он дал бы, если бы получил милую его сердцу деву, что подобна сиянию луны среди звезд, украшающих небо. Но сказали ему, что дева, обещанная ему, увезена другим… Ярость парда взыграла в мужественном его сердце, подтолкнула на неразумный поступок… Удаль батыра – украсть деву или коня, но боги не дали удачи его желанию мести…

– Вот здесь с нами родич Пресияна и Калимира, – Ингвар указал на Бояна. – Он говорит, что, хоть твой брат и сватался к девушке, она не была ему обещана. А все потому, что цесарь греков не желал родства с вами, жителями степей! Но Едигар пытался мстить за то, что ему и не принадлежало, и неудивительно, если боги не благословили его оружие.

– Мой дед Борис, как ты знаешь, принял Христову веру и завещал, чтобы ее держались все его потомки. – Боян почтительно приложил руку к золотому кресту у себя на груди. – Поэтому мой брат Петр избегает родственных связей с теми, кто придерживается веры своих отцов…

– Но князь Ингорь тоже придерживается веры своих отцов. – Ильбуга показал сперва на Ингвара, потом на дуб, где на вкопанном рядом колу была насажена конская голова от недавней жертвы. – Или для Петра… – он усмехнулся, – он стал на время Христовым человеком?

– Я не предам богов моих дедов, как не сделает этого ни один достойный человек, – сдержанно ответил Ингвар, не желая попрекнуть Боянова деда, который совершил именно это, а за верность прежним богам еще и приказал ослепить родного сына. – Но у Петра была причина нарушить этот завет.

– Какова же эта причина? – Ильбуга окинул взглядом его красный кавадион, затканный золотыми орлами, и меч в ножнах с золоченым набором, намекая: уж не подарки ли?

– Эта причина – греки. Немало поколений болгарских ханов, князей и царей воевало с ними. И мы, русы, издавна воюем с греками – со времен Бравлина, что ходил на Сугдею лет триста назад. Сейчас болгары с греками пребывают в мире, союзе и родстве, но… у нас говорят: вечный мир – до первой драки.

– Между такими могущественными державами мир – это лишь время подготовки к новой войне, – добавил Мистина. – И многие находят нужным соблюдать мир лишь до тех пор, пока дары за миролюбие превышают добычу, которую можно будет взять мечом.

– И тем более нам удивительно видеть, – подхватил Хельги, – что вы, кангары, потомки славного Огуз-хана, о чьей доблести слышали даже на берегах далеких северных морей, – слегка приврал он, поскольку сам об Огуз-хане впервые услышал вчера, – считаете нужным соблюдать мир с греками. Что они против вас? Я слышал, у вас каждый мужчина – воин, каждая женщина или дева – лучник, и потому силы ваши неисчислимы, как ваши стада, а стада ваши многочисленнее, чем звезды в небе. Вам ничего не стоит напасть в Таврии на владения Романа, взять там скот, женщин, вино, серебро и золото, красивые одежды и умчаться обратно в степь задолго до того, как Роман у себя в Царьграде хотя бы узнает об этом! А силы стратига в Корсуньской стране ничтожны. И я сам, и мой друг булшицы Песах, и мой родич Мстислав, – он кивнул Мистине, – в минувшие годы сражались там и брали добычу почти без всякого сопротивления греков.

– Между нами и греками сейчас война, – снова заговорил Ингвар. – И война между нами уже шла в те дни, когда я прибыл во владения баты Калимира в Несебр, в царстве Петра. Потому и Калимир, и сам Петр увидели во мне нужного им союзника. Того человека, что способен поддержать их в любой борьбе против греков, если дела того потребуют.

– Ведь известно, – подхватил Боян, – что греки считают своими навеки любые земли, какие однажды захватили силой оружия. И если эти земли были у них отняты, то говорят о них как о «временно попавших под власть варваров», а сами только и ждут случая снова занять их. В давно минувшие времена их владения простирались до устья Дуная и до Белого острова. Будь их воля, сейчас их царство начиналось бы там, где живут уличи и тиверцы и где кочуют сыны твоего рода, Ильбуга. Потому и я, и Калимир, и мой брат Петр сочли родство, дружбу и союз с Ингваром очень полезны.

– Но хотя муж у жены бывает только один, – с совершенно невозмутимым лицом продолжил Мистина, – у доблестного человека бывает много соратников и союзников в славных делах. Наша война не окончена, и не позднее следующего лета мы вновь поведем наши дружины на Греческое царство. Мы соберем еще более крупные силы. Минувшим летом мы прошли всю Вифинию, были на Греческом море и Пропонтиде, а в следующий раз осадим сам Царьград и получим выкуп не меньший, чем получил наш прославленный родич Олег Вещий. И всякий, кто не трус, раздобудет там хоть десять дев, прекрасных, как лик самой луны.

– Для вашего рода ведь в этом нет ничего нового, – опять добавил Боян. – И десяти лет не прошло, как воины крыла Явдиертим под началом твоего славного предшественника, князя Джурмая, прошли всю Фракию и достигли стен Царьграда. Тогда, я слышал, Джурмай получил неплохие дары?

– Он тогда заключил мир с Романом, – неспешно кивнул Ильбуга. – На тридцать лет.

– Порой люди принимают обязательства на более долгий срок, чем им суждено прожить. Боги ведь уже призвали Джурмая из земного мира? – напомнил Мистина. – А у тебя самого разве есть договор о мире с Романом?

– Такого договора у меня нет. – Ильбуга еще раз воззрился из-под тяжелых морщинистых век на дары из греческой добычи, что лежали на ковре между ним и русами.

– Значит, ты и не нарушишь слова, если пойдешь за добычей вместе с нами! – сказал Ингвар. – Мы двинем свое войско по воде на судах, а ты – по берегу на конях. Наши родичи болгары, – он оглянулся на Бояна, и тот кивнул, – не станут чинить нам препятствий. Баты Калимир, ныне мой шурин, владеет Несебром и береговой полосой в южной части Болгарского царства, а баты Боян – в северной, в Подунавье. Роман не успеет и опомниться, как все мы будем у стен Царьграда! А уж там, поверь мне, найдется довольно сокровищ, чтобы каждый из наших воинов уехал домой в шелковом кафтане и золотом поясе! Могу тебе в том поклясться щитами нашими и оружием!

– Чтобы дать согласие на это, я должен быть уверен, что мой брат Едигар пойдет в этот поход – на лучшем своем скакуне возглавит бесстрашных своих батыров, метких в стрельбе и красноречивых в беседе.

При этом взгляд Ильбуги не отрывался от разложенных даров, но Мистина был уверен: внимание печенега приковано к нему. Ведь от его имени посланцы передали Ильбуге, что будет сделано с его братом, если вождь колена Явдиертим развяжет войну, вздумает напасть на Протолчу или иные южные владения Ингвара или попытается повторить осенний налет. Ни конем, ни женщиной ему тогда уж не владеть…

Ингвар взглянул на Мистину. Как князь, он мог ему приказать выдать пленника, но все же тот считался собственностью Мистины.

– Отчего же князю Едигару не пойти в поход с другими облестными мужами? – обнадежил Свенельдич. – Его нога вполне здорова, и когда мы покидали Киев, он уже мог свободно ходить.

– Ха! – Ильбуга всем телом изобразил, будто сидит не на ковре, а в седле.

– Прокатиться верхом я пока еще ему не предлагал, а то ведь боюсь, что, если этот орел улетит, его больше не поймать, – вежливо приврал Мистина, уверенный, что любой орел улетит от него разве что со стрелой в спине. – Но если взамен за обиду и наших убитых ты пришлешь, скажем… двести коней, то князь, я думаю, повелит мне отпустить князя Едигара в родные кочевья.

Ингвар тайком стиснул зубы, услышав о таком выкупе, но лицо Ильбуги не дрогнуло.

– Я знаю, князь кангаров не станет торговаться, словно жидин, – с вкрадчивым уважением добавил Хельги. – Он ведь не допустит, чтобы люди подумали, будто он дешево ценит своего брата.

– Не в обычаях кангаров торговаться за что бы то ни было, – кивнул Ильбуга. – Наше достоинство нам дороже, чем серебро и шкурки. Но раз уж вы оба, – он посмотрел на Бояна и на Ингвара, – отняли у нашего рода деву, прекрасную, как луна, и знатную родом, может, вы сумеете предложить нам взамен другую?

Русы переглянулись. Потом Мистина усмехнулся:

– Из нас четверых только у меня имеются в доме незамужние женщины, но одной из них сейчас четыре года от роду, другой два. Ни тебя, ни твоего брата мы не можем обречь на десятилетнее ожидание.

– У меня есть сыновья! – оживился Ильбуга. – Младшим из них, помнится, пять, три, два года! Семь лет старшему сыну, кого родила мне дорогая моя госпожа Тансылу. Любой из них как раз возмужает к тому времени, как твои дочери войдут в брачный возраст.

«Ну ты попал!» – мысленно ухмыльнулся Ингвар и покосился на побратима, желая понять, как тот станет выкручиваться.

– Маленькие дети, как ты знаешь, часто умирают. Не станем испытывать судьбу и обождем с обручением хотя бы еще пару лет, пока у старших наших детей минует самый опасный возраст, – улыбнулся Мистина. – И тогда я за честь почту породниться с таким блестящим родом, как праправнуки Аяз-бая!

У Ингвара дернулась рука – схватиться за лоб. Ута, в эти мгновения где-то кормившая кашей свою старшую дочь, нареченную в честь последней моравской княгини Святожизны, и не ведала, что той здесь готовят участь владычицы степных веж…

– Для дружбы сердце мое открыто! – Ильбуга протянул руку. – Значит, отныне ваша радость – радость и моя, а моя радость – радость и для вас! А теперь прошу вас, мои будущие родичи, на пир ко мне в шатер, и да пребудем мы в радости и удовольствиях, и да будет скатерть наша длиной в целый перестрел!

* * *

Паракимомен патрикий Феофан, ныне первое лицо в державе ромеев после василевсов, очень ценил красоту. Роман август пожаловал ему дворец своего зятя и тезки, Романа из рода Саронитов, умершего под следствием о намерении захватить высшую власть. «Уж от тебя-то я такой подлости ожидать не могу, правда ведь?» – посмеивался тогда автократор. Скопец, как любой калека, не может взойти на Соломонов трон, поэтому Роман не тревожился, что, поселившись в доме изменника, патрикий Феофан проникнется изменническим духом.

К прежним богатствам Саронита Феофан за минувшие годы немало добавил сам. А он многое мог себе позволить: довольно долго он занимал должность протовестиария, то есть хранителя царской сокровищницы, а два года назад, после победы возглавляемой им меры над скифами, получил высшую должность в государстве – паракимомена, хранителя царской спальни и начальника телохранителей. К тому же он славился ловкостью в делах общения с варварами и не раз был щедро награжден Романом за удачно выполненные поручения.

Триклиний, где Феофан принимал гостя, был так великолепно отделан, что Боян едва держал нить беседы – отвлекали блеск мрамора, позолоченная резьба и роспись потолка. По стенам чередовались доски цветного камня – зеленоватого и серо-белого, в обрамлении розового с золоченой резьбой. На серо-белых узор шел косыми полосами, и они были положены тоже через одну – полосы то сходились, то расходились. Казалось, все это выписано искусной кистью и красками, а не вытесано из твердого камня. Прохладные цвета отделки, казалось, сами собой охлаждали воздух в триклинии, когда снаружи веяло летним зноем.

На окнах висели узорные шелковые занавеси, преграждая путь жгучим солнечным лучам. Поглядывая на них, Боян думал: всякая боярыня, а то и боярин отдали бы пару зубов за эту занавесь, чтобы сшить платье! А немало русских боярынь с прошлой зимы уже обзавелись такими: Мистина Свенельдич год назад прошелся по усадьбам всей Северной Вифинии, после чего там из украшений остались только каменные колонны…

На дальнем окне занавесь была отдернута, и солнце падало на мозаичный пол: по белому фону был кусочками стекла всех цветов выложен огромный венок из всевозможных цветов, овощей и плодов. Очень многие из них Бояну были вовсе неизвестны.

Как и те, что лежали перед ним на столе. Паракимомен патрикий Феофан принял болгарского царевича весьма любезно: в ответ на просьбу повидаться пригласил к себе в дом и даже сошел на нижнюю ступеньку крыльца, чтобы самолично его приветствовать. И Боян оценил это как знак расположения – может, помогли три сорочка куниц, посланных вместе с просьбой о встрече. Род Бояна шел от самого Авитохола[236]236
  Авитохол – легендарный родоначальник болгарских царей, жил предположительно во II веке.


[Закрыть] и включал множество ханов, князей и даже царей – он принадлежал ко второму поколению своей семьи, носящему царский титул, то есть на словах равный титулу ромейских василевсов. Но на деле болгарские цари были равны ромейским, как свеча равна солнцу. Болгары, чьи правители уже третье поколение носили крест, в глазах ромеев все еще оставались варварами, непримиримыми врагами, захватчиками старинных греческих владений до самого Дуная, с коими лишь последние лет пятнадцать удалось прожить мирно.

В первую очередь за это следовало благодарить, разумеется, Бога. А во вторую – вот этого рослого, грузного, с величественной осанкой и улыбчивым безбородым лицом человека. Крупный нос с горбинкой и высокий лоб – неложное свидетельство ума – придавали чертам Феофана величественность. Подвижный рот меж пухлых, немного отвислых щек, стоило его углам опуститься, мог выразить столько презрения, что его не вместили бы все подземные цистерны Великого Города, даже те, по каким плавают на лодке. Но сейчас он улыбался, как умел улыбаться варварам, будто восхищаясь всеми теми их качествами, за какие ромеи на самом деле их презирали. На нем был кавадий из очень пестрого самита: в крупных медальонах был выткан и всадник с луком в руке, и псы, бегущие за его конем, и дичь, которую он преследовал, и дерево, простершее над ними свои ветви. Всего в узоре сочетались пять разных цветов, и взгляд Бояна то и дело в нем застревал, будто в настоящем лесу. По сравнению с этим его белый льняной кафтан, отделанный зелено-золотым шелком, смотрелся если не бедно, то скромно. Перехваченный поясом из золотых пластин с эмалевым узором, кавадий придавал грузной фигуре патрикия почти молодцеватый вид, словно перенося на нее удаль охотника.

– Да, это те самые доспехи! – Посмеиваясь, Феофан указал на распорку в углу: там сиял начищенный клибанион из золоченых чешуек, снабженный шлемом, наручами и поножами, тоже позолоченными. – Разве мог я еще в детстве, когда наставник мне рассказывал о полководцах и битвах прошлого: о Константине Пятом и его войнах с сарацинами и… э-э-э… Феофиле… о кесаре Варде и его войне с павликианами, о стратиге Петроне и его победе над эмиром Метилены, о походе Василия на Запетру и Самосату, захват Лула и Метилены… и о множестве других славных деяний, – мог ли я тогда подумать, что мне доведется участвовать в чем-то подобном, да еще примерить на свои слабые плечи доспех василевса Льва!

Боян понимал, почему его собеседник, красноречием превосходящий всех ныне живущих, как знаменитый возница Епифан превосходит соперников на дорожках царского Ипподрома, так часто запинается. За последние два-три столетия не было, пожалуй, ни одного цесаря в Романии, кому не пришлось бы воевать с болгарами. С его, Бояна, родиной были связаны их как славные победы, так и позорные поражения. Но сейчас между ними царил очередной «вечный мир», и Феофан не упоминал о прежних раздорах.

Однако имело смысл о них вспомнить.

– Между ромеями и болгарами в былые времена тоже случались раздоры, – заговорил Боян. – И мои деды не раз приходили под стены Константинополя, и ромейские войска являлись на нашу землю. Иной раз их возглавляла сам василевс, а кое-кому Бог судил и лишиться там головы…

Он не стал упоминать о плачевной судьбе головы Никифора: ей было отказано в христианском погребении, и она до сих пор служила чашей на пирах в доме его родича Калимира. Но Феофан и сам об этом вспомнил: тень набежала на его сияющие черты и на миг сделала их надменными и замкнутыми. Взгляд его скользнул по черной косе Бояна, лежащей на плече, – волосы, по древнему болгарскому обычаю выбритые над висками и заплетенные на затылке, напоминали о его приверженности к обычаям предков.

– К счастью, как после ночи неизменно приходит день, так после войны наступает всем желанный мир, – продолжал Боян. – Так было у нас, и так будет, я верю, у ромеев и с русами. Теперь мы состоим в родстве с их архонтом Ингваром, и я знаю, как горячо он желает мира.

– Не очень-то разумно вы поступили, выдав деву за идолопоклонника. – Феофан опустил углы рта и постучал пальцами по подлокотнику кресла.

– У нас не осталось другого выхода – дева была похищена, и нам пришлось признать этот брак, дабы царский род не утратил честь.

– Хотя, возможно, воля Божия вела его в тот раз, – засмеялся Феофан. – И деяние это было добрым, снизошедшим свыше, как всякий дар совершенный. Теперь, когда у Ингера есть жена-христианка, самое лучшее будет ему самому принять Христову веру. Если он это сделает, то василевс куда охотнее подумает о даровании Росии дружбы ромеев.

– Ты, патрикий, намного старше и опытнее меня, – Боян почтительно наклонил голову, – но это требование было бы недостойно твоей дальновидности и мудрости вашей державы. Если сейчас потребовать от Ингвара креститься, он откажется. Даже если, допустим, жена склонит его к этому, Христовой веры не примут его люди, двор и войско, и он просто потеряет власть, как потерял его предшественник. Олег Предславич был из христианской семьи, но сам не был крещен по запрету своего деда – того Олега, с которым заключался прежний договор. Русы свергли его за склонность к христианству. Ингвар не хочет разделить эту судьбу.

– Тогда не вижу, чем тут помочь, – Феофан без особого огорчения развел полными руками. – Я не могу предложить Роману августу подтвердить и наложить свою золотую печать на договор, где вторая сторона клянется не Христовой верой, а какими-то языческими демонами!

– Лев и Александр именно так и сделали, – скромно напомнил Боян.

– У них были на то свои причины, – сухо ответил Феофан, слегка нахмурясь. – Но и вот плачевный исход: русы клялись в любви на мечах, и мечи они пустили в ход, едва нашли предлог нарушить мир.

«А предлогом они сочли то, что ваш стратиг Херсонеса отнял у них половину добычи из Таматархи», – мысленно отметил Боян.

– Когда Роман август заключал мир с моим братом Петром, ему была дана в жены девушка царского дома, и ее имя было Мария, – сказал он вслух. – И его переменили на имя Ирина, ибо ради мира заключался тот брак[237]237
  Имя Ирина значит «мир».


[Закрыть]. Имя нашей родственницы, которая стала женой Ингвара, тоже Мария. И хоть не таким прямым путем, но этот брак тоже послужит делу Христовой веры. С тех пор как Олег-старший захватил власть в Киеве, убив князей-христиан, права христиан среди русов ущемляются. Но сейчас, когда у князя появилась жена-христианка, она сумеет защитить их. Христиан среди русов будет становиться все больше, их влияние будет расти. Куда вернее можно добиться нужной цели, если не требовать от Ингвара крещения прямо, но подарками и дружелюбным обращением склонять к крещению его людей. К примеру, тех, кто будет приезжать сюда ради торговли. Но чтобы это было возможно, должен быть заключен мир.