Текст книги "Столетняя война. Том V. Триумф и иллюзия (ЛП)"
Автор книги: Джонатан Сампшен
Жанр:
История
сообщить о нарушении
Текущая страница: 63 (всего у книги 73 страниц)
Договор в Пиквиньи ознаменовал конец древнего союза между Англией и оппозиционными принцами Франции. В результате изменилась динамика французской политики. В последующие годы прежняя автономия принцев была ликвидирована, как и предсказывал Эдуард IV в своем обращении к Парламенту. После череды унизительных поражений от швейцарской конфедерации Карл Смелый был убит в битве при Нанси в 1477 г. к нескрываемому восторгу Людовика XI. Герцогство Бургундия и бургундские земли в Пикардии были захвачены и аннексированы французским королем. Фландрия, Артуа, имперское графство Бургундия и германские владения герцогов в конце концов по счастливой случайности перешли к Максимиллиану Габсбургу, эрцгерцогу Австрии, а затем императору Священной Римской империи, положив начало двухвековому соперничеству между Францией и императорами из рода Габсбургов. Фландрия была окончательно и, как оказалось, навсегда отделена от Французского королевства.
Последним заметным аристократическим восстанием старого, привычного типа стала так называемая Безумная война 1487–88 гг., в которой коалиция герцогов Бретонского и Орлеанского, сеньора д'Альбре и графа де Фуа, поддержанная Максимиллианом, выступила против регентов, управлявших Францией от имени несовершеннолетнего короля Карла VIII. Тогда в последний раз Франциск II обратился за помощью к Англии. На призыв откликнулся отряд английских добровольцев. Генрих VII, еще не уверенно чувствовавший себя на троне, раздумывал над идеей вмешательства, но в итоге ничего не предпринял. После смерти Франциска II в 1488 г., не оставившего наследников мужского пола, Бретань была захвачена французской армией, а наследница, дочь Франциска Анна, была более или менее насильно выдана замуж за двух французских королей подряд. В следующем веке Бретань была окончательно включена в политико-административную структуру Французского королевства.
Арманьякский, Анжуйский, Алансонский и Бурбонский дома вымерли по мужской линии в следующем поколении, а их апанажи перешли к короне. Орлеанский дом стал королевским, когда в 1498 г. пресекся род Карла VI и на трон вступил сын Карла Орлеанского (пленника Азенкура). Серия громких судебных процессов о государственной измене, начиная с Иоанна II Алансонского, напомнила крупным феодалам, что они уже не обладают той политической свободой, которая была у их предшественников в решении государственных вопросов.
Укрепление королевской власти сделало практически невозможными новые аристократические мятежи по образцу Прагерии или Лиги общественного блага. Когда в 1523 г. коннетабль Карл де Бурбон-Монпансье попытался поднять феодальное восстание и разделить Францию в союзе с английским королем и германским императором, он не встретил практически никакой поддержки со стороны аристократов. Восстание было подавлено, не успев начаться. Размышляя об этих изменениях в середине XVI в., опытный французский военный и дипломат заметил, что знатные дворянские дома, которые когда-то побуждали людей к восстанию, "теперь исчезли, а их земли и герцогства поглощены короной, так что во Франции не осталось ни одного человека, который осмелился бы уговаривать солдат выйти на поле боя против короля". Иностранные правительства приняли это к сведению. Как устало жаловался Генрих VIII императорскому послу, "бесполезно рассчитывать на восстание и поддержку народа Франции, поскольку он еще никогда не поднимался"[1056]1056
Pocquet (1929), 283–97; Gunn (1986), 609–20; R. Beccarie de Fourquevaux, Instructions sur le faict de la guerre (1548), fol. 9vo (рефлексия); Letters & Papers Henry VIII, xix, no. 730.
[Закрыть].
Претензии английской династии сохранялись еще долго после того, как их реализация стала невозможной. Генрих VII неоднократно вмешивался в дела Франции. Он заключил договор о взаимной обороне с Анной Бретонской и послал несколько тысяч человек на защиту ее герцогства в 1489–1491 гг. в тщетной надежде предотвратить его аннексию Францией. В 1489 г. он вмешался в дела Фландрии, а в 1492 г. помог эрцгерцогу Максимиллиану противостоять французскому наступлению в Нидерландах. Во всех этих случаях Генрих VII ссылался на старые притязания Плантагенетов на французскую корону. Когда в 1492 г. Генрих VII сам вошел во Францию с войском, в договоре с капитанами было записано, что они должны "пройти морем и прибыть в королевство Франция для восстановления там Наших прав". Но Генрих VII был реалистом. Подобные заявления предназначались отчасти для пропаганды, чтобы заручиться предоставлением военных налогов со своих подданных. Они также служили козырем в переговорах о мире, который всегда был его главной целью. Действия короля показывают, что он хотел получить откуп деньгами и обещанием мира, как Эдуард IV в 1475 году. Договор в Этапле (1492 г.) удовлетворил обе цели, положив начало длительному периоду, когда война с Францией будет скорее исключением, чем правилом. Министр Генриха VII Эдмунд Дадли предупреждал своего господина, что наступательные войны на континенте обходятся дорого и не отвечают интересам Англии. "Начало кажется очень приятным, – говорил он, – но выход очень узок, чтобы выйти из него с честью"[1057]1057
Foed., xii, 355–8, 362–72, 377, 438–9, 442–3, 456–7, 490–504; Currin (2000), 384–412; Giry-Deloison, 48–9; Edmund Dudley, The Tree of Commonwealth, ed. D. M. Brodie (1948), 50.
[Закрыть].
Генрих VIII был последним английским королем, который принял старые династические и территориальные претензии за чистую монету. Он стал преемником своего отца в 1509 г. в возрасте восемнадцати лет, амбициозным, стремящимся произвести впечатление и чутким к настроениям в обществе, которое оставалось инстинктивно враждебным по отношению к Франции. Франкофобские настроения, присущие самому Генриху VIII, уже были хорошо развиты к моменту его вступления на трон. Однако пропаганда имела для Генриха VIII большее значение, чем закон или власть, в возрождении этих древних претензий. В начале своего правления он заказал жизнеописание Генриха V на английском языке, основанною на источниках начала XV века, а несколькими годами позже – английский перевод хроники Фруассара, выполненный Джоном Буршье, лордом Бернерсом, который остается одной из самых привлекательных версий этого литературного шедевра.
Первые военные действия Генриха VIII против Франции были направлены на решение проблемы, оставленной Толботом в 1453 году. В 1512 г. король решился на амбициозный план высадки в Кастилии армии численностью 6.000 человек и вторжения в Гасконь через Пиренеи совместно с кастильской армией, собранной его союзником Фердинандом Арагонским. "Настало предсказанное время, настал тот самый момент, – писал королевский пропагандист, – когда красная роза наденет корону Франции". Предприятие потерпело полное фиаско. Летом того же года армия высадилась в Кастилии, но в результате разногласий с Фердинандом не продвинулась дальше. В течение следующего десятилетия Генрих VIII трижды вторгался во Францию. В 1513 г. он в союзе с императором Максимиллианом захватил Турне, что пытался сделать еще Эдуард III в 1340 г., но не смог. После неудачной попытки вторжения в 1522 г. другая английская армия под командованием герцога Саффолка вошла в Пикардию в следующем году, чтобы поддержать неудавшееся восстание коннетабля Бурбона. Саффолк двинулся на Париж и дошел до реки Уазы у Пон-Сен-Максанс. Генрих VIII возлагал большие надежды на эту экспедицию. Он сказал сэру Томасу Мору, что рассчитывает на то, что французы подчинятся ему так же, как англичане подчинились его отцу после битвы при Босворте. Он "уповал на то, что Бог обязательно ему поможет". Это была дорогостоящая иллюзия, что в конце концов признал даже сам король. В 1525 г., когда Франциск I потерпел поражение и был взят в плен имперской армией при Павии на севере Италии, Генрих VIII обратился к императору Карлу V с просьбой гарантировать, что его претензии на французскую корону или, по крайней мере, на Нормандию и Гиень, будут обеспечены условиями освобождения французского короля. Его просьба была проигнорирована, и подобные претензии больше не выдвигались[1058]1058
Франкофобия: Cal. S.P. Venice, i, no. 942, ii, no. 11; Letters & Papers Henry VIII, i, no. 264. Литература: The First English Life of Henry the Fifth, ed. C. L. Kingsford (1911); The Chronicle of Froissart translated out of French by Sir John Bourchier Lord Berners, ed. W. P. Ker, 6 vols (1901–3). Вторжения: Murphy (2015); C. S. L. Davies (1998) [2]; Gunn (1987); C. S. L. Davies (1995), 129. Подробнее: Letters & Papers, Henry VIII, iii, no. 2555.
[Закрыть].
Результатом этих попыток стали неоднократные унижения и катастрофические потери денег и жизней, что в значительной степени подтвердило мрачный взгляд Эдмунда Дадли на континентальные войны. На заседании Парламента 1523 г., отказавшегося выделить субсидию на войну, будущий министр Генриха VIII Томас Кромвель дал проницательный анализ стратегической дилеммы короля. По его мнению, невозможно повторить амбиции Генриха V сто лет спустя, когда состояние Франции сильно изменилось, и бессмысленно захватывать "бесполезные дыры" вроде Турне. Некоторые советники Генриха VIII в частном порядке разделяли взгляды Кромвеля, но в тюдоровской Англии было опасно высказывать свое мнение слишком открыто. Большинство из них держали свое мнение при себе. Одним из таких людей был архиепископ Кентерберийский Уорхем. В письме королю в 1525 г. он сообщал о трудностях, с которыми столкнулся, пытаясь убедить жителей Кента внести свой вклад в "дружеский грант" – принудительный заем, предназначенный для финансирования очередного вторжения во Францию. Друзья Генриха VIII, по словам Уорхэма, доверительно говорили ему, что королю "не следует пытаться завоевать Францию, победа в войне будет скорее обременительной для Англии, чем выгодной, а сохранение завоеванного – гораздо более обременительным, чем победа"[1059]1059
R. B. Merriman, Life and Letters of Thomas Cromwell, (1902), i, 30–44; Orig. Letters, 3rd series, i, 369–75.
[Закрыть].
В последний раз Генрих VIII вторгся во Францию в 1544 г. в союзе с императором Карлом V, но на этот раз цель была иной. Король отказался от плана Карла V похода на Париж, предпочтя более ограниченную стратегию укрепления английского контроля над Ла-Маншем и обеспечения передовой обороны от ответного французского вторжения. По сути, это была стратегия, предложенная в 1436 г. автором Клеветы на английскую политику. Генрих VIII потерял интерес к герцогству Гиень, принадлежавшему его предкам, и в какой-то момент даже попытался обменять претензии Англии на Гиень на претензии Карла V на обнесенные стенами города на Сомме. В результате вторжения 1544 г. была захвачена Булонь. Генрих VIII лично принял ее капитуляцию, въехав в ворота "с обнаженным мечом… как благородный и доблестный завоеватель". В течение следующих шести лет город был занят гарнизоном, более чем вдвое превосходящим по численности тот, который англичане когда-либо держали в Кале. "Лучше, – сказал король испанскому послу, – взять два или три пограничных города, чем сжечь Париж". Представление о том, что стена Англии от вторжения находится в континентальной Европе, стало одной из аксиом английской внешней политики с XVI по XX век. Но в эпоху позднего Средневековья, задолго до того, как Англия стала военной и экономической державой европейского масштаба, она не имела смысла и оказалась разорительной в финансовом отношении. Главным следствием этого в 1540-х годах стало то, что порты Ла-Манша приобрели большее значение в стратегических расчетах Франции. Французский король Генрих II в 1550 г. выкупил Булонь и начал проявлять повышенный интерес к завоеванию Кале[1060]1060
Scarisbrick, 445–8; Letters & Papers, Henry VIII, xvii, no. 468, xix1, no. 730; Hall, Chron., 862; Colvin, iii, 383–93; Grummitt (2008), 54–6. Murphy (2019), 171, 174–5, 201–4.
[Закрыть].
Со времен бургундских авантюр 1430-х годов Кале обладал удивительной устойчивостью к нападениям. Было несколько французских проектов по его захвату, но все они были отклонены перед лицом грозной проблемы прорыва кольца болот и паводковых вод и поддержания блокады с моря. Под конец своего правления Людовик XI признался английскому королевскому советнику лорду Гастингсу, что не испытывает никакого интереса к этому месту и отклонил все поступавшие ему предложения о его возвращении. Для англичан Кале стал последним напоминанием о триумфах Эдуарда III, источником престижа, но уже не власти. Коммерческое значение города уменьшилось с упадком торговли шерстью. Таможенные пошлины на шерсть, проходящую через руки купцов из компании Стейпл, перестали покрывать расходы на оборону города после 1520-х годов. Английское правительство было вынуждено финансировать из других доходов жалованье гарнизона и значительные затраты на модернизацию оборонительных сооружений XIV века. Однако, несмотря на все эти расходы, город оставался уязвимым. Стены не были рассчитаны на противостояние современной артиллерии. Часть из них пришла в серьезный упадок. Замок, который должен был быть самой сильной частью оборонительных сооружений, "скорее давал врагу возможность войти в город, чем защищал его сам", – с горечью констатировал Тайный Совет в 1556 г.[1061]1061
Louis XI, Lettres, ix, 52; Colvin, iii, 359–61; Grummitt (2008), 129–40.
[Закрыть].
В ноябре 1557 г. Генрих II принял решение о ликвидации английского анклава. Назначенный командующим Франсуа де Лоррен, герцог де Гиз, располагал прекрасными и свежими данными о состоянии оборонительных сооружений, которые он с успехом использовал. Десятилетия мира сделали гарнизон самодовольным. Несмотря на все более явные признаки наращивания военного присутствия на северо-западе Франции, ни лорд Уэнтуорт, командующий в Кале, ни Совет в Англии не предпринимали никаких действий, пока не стало слишком поздно. Французская армия появилась на высотах Сангат в канун нового года и начала комплексный штурм в день нового 1558 года. Уэнтворт, обеспокоенный проблемой снабжения города пресной водой, отказался открыть шлюзы на мосту Ньюэнхем до следующего дня. В результате французы смогли захватить форт в Ньюэнхем и снова закрыть шлюзы до того, как равнина была затоплена. Они захватили башню Рисбанк на молу, господствующую над входом в гавань, тем самым закрыв гавань для любых сил помощи из Англии и получив возможность расположить артиллерию прямо напротив самой слабой части крепости. Защитники обоих этих важнейших укреплений отошли в город, не сделав ни одного выстрела. Когда в ночь на 5 января французы взяли замок штурмом, город оказался в их власти. Гарнизон отказался сражаться, и 7 января лорд Уэнтворт капитулировал. Гин продержался еще две недели, прежде чем мятеж в гарнизоне заставил его капитана сдаться. Когда остальная часть анклава оказалась в руках французов, гарнизон Ама сдался и бежал во Фландрию. Потеря Кале стала серьезным ударом по престижу Англии и моральному состоянию ее народа. Выступая через год перед первым Парламентом Елизаветы I, лорд-хранитель заявил, что корона не понесла "большей потери в чести, силе и сокровищах, чем в результате потери этого места". Однако в то время Парламент воспринял эту новость с усталым безразличием. Возможно, более реалистично смотрящие на вещи, чем министры королевы, парламентарии, отреагировали на предложения вернуть Кале, заявив, что времена были плохие, затраты будут очень велики, и "если французы взяли Кале, то они ничего не отняли у англичан, а только вернули то, что им принадлежало"[1062]1062
Potter (1983), 483–507; Grummitt (2008), 165–86; Rose, 153–70; Proceedings in the Parliaments of Elizabeth I, i, ed. T. E. Hartley (1981), 36–7; Cal. S. P. Venice, vi, no. 1164.
[Закрыть].
От наследия Эдуарда III и Генриха V остался лишь титул Rex Franciae, который впервые был принят в качестве части королевского стиля Эдуардом III в 1340 году. Он превратился в пустую формулу, но оказался самым долговечным из актов Эдуарда III. Некоторое время английские претензии продолжали вызывать литературную и дипломатическую полемику. Людовик XI проявлял навязчивый интерес к этой проблеме. Трактат, который он заказал для поддержки французской позиции, вероятно, у ветерана дипломатии Гийома Кузино, стал одной из самых ранних книг, напечатанных во Франции, и регулярно переиздавался вплоть до середины XVI века. В Англии интерес к достоинствам этого утверждения был меньше, и прагматические причины позволяли считать его несбыточной мечтой. Когда Генрих VIII встретился с Франциском I на Поле Золотой Парчи поле в 1520 г., во время периода тесных отношений между двумя монархами, зачитывание статей договора, в которых фигурировал этот титул, вызвало шутливую перепалку. Генрих VIII заявил, что это "титул, данный мне, который не приносит никакой пользы"[1063]1063
Taylor, Debating the Hundred Years War, 1–49; Louis XI, Lettres, vii, 31–3, 112–14, viii, 275–7, x, 218–19; Cal. S. P. Venice, iii, no. 60 (Поле Золотой Парчи).
[Закрыть].
Короли и королевы Англии продолжали называть себя королями и королевами Франции в своем официальном титуле еще почти три столетия, даже в договорах и дипломатической переписке с Францией. Вплоть до революционных войн конца XVIII века никто не придавал этому значения. Во время неудачных мирных переговоров между Великобританией и Францией в 1797 году республиканское правительство Франции настаивало на прекращении этой практики. Напрасно британский полномочный представитель лорд Мальмсбери отвечал, что этот титул ничего не значит и что ни один из бывших королей Франции не возражал против него. Французские делегаты настаивали на том, что его использование оскорбительно для республиканского режима, упразднившего монархию. Докладывая о ходе переговоров в Палате Общин, Уильям Питт неосознанно повторил слова Генриха VIII, сказанные им в 1520 году. По его словам, титул – это "всего лишь безобидное перо". Однако и сейчас не все с этим были согласны. Один из членов Палаты поднялся, чтобы напомнить о славных деяниях своих предков, о великих победах Эдуарда III и о договоре, который он смог навязать Франции в Бретиньи на пике своего могущества:
Ни одно древнее достоинство, которое на протяжении стольких веков украшало английскую корону, не должно было рассматриваться как незначительное и несущественное украшение. Оно было неразрывно связано с честью нации. Если мы допустим, что это перо будет выщипано, я опасаюсь, что за ним вскоре последуют три других перья, тесно связанные с короной и завоеванные в тех же славных войнах, в которых мы впервые заявили о притязаниях наших монархов на это безобидное перо; корона и сам трон едва ли будут в безопасности. Великая нация никогда не должна быть опозорена[1064]1064
Parliamentary History of England, xxxiii (1818), cols. 917, 925–6, 1009, 1021.
[Закрыть].
Но Георг III, например, не был убежден в этом. Когда в 1801 г. Акт об унии с Ирландией предоставил ему возможность изменить свой королевский титул, он воспользовался ей и отказался от короны Франции в своем титуле и от геральдических лилий в своем гербе. В условиях, когда Наполеон находился у власти во Франции, а Людовик XVIII жил в изгнании в Англии, эти символы древней войны стали неудобными.
Глава XV.
Расплата
В начале 1490-х гг. циничный реалист Филипп де Коммин, практикующий дипломат и советник королей и принцев, писал, что
Полтора столетия войны подчеркнули старые различия и породили новые. Война оставила Англию практически невредимой, но нанесла Франции серьезный материальный ущерб, на восстановление которого ушли долгие годы. Война способствовала развитию национального антагонизма, который со временем угас, и самосознания, которое сохранялось. Пока длилась война, она сохраняла автономию Шотландии и феодальных уделов Франции, которые, возможно, были бы уничтожены раньше, если бы не война. Война сформировала институты Англии и Франции таким образом, что оказала влияние на большую часть их последующей истории.
Англия на момент начала войны в 1330-х годах уже была самым централизованным государством Европы. Власть короля распространялась на все королевство. Его двор проникал практически повсюду. Парламент представлял каждую часть Англии. Война сделала государство ближе к каждому его жителю. Растущее преобладание лучников означало, что английские армии набирались из самых разных социальных слоев и во всех частях страны. Реквизиция кораблей, взимание налогов, сбор ополчений, сигнальные маяки на вершинах холмов и прокламации на рыночных площадях – все это было частью повседневной жизни всего населения. Паутина слухов объединяла разрозненные общины. Протоколы обвинительных приговоров уголовных судов, помилований, выданных королевской канцелярией, свидетельствуют о том, что народ, особенно в городах, но не только в них, был сильно заинтересован в политике, обладал сильными предрассудками и мощным общим мнением. Вездесущность государства заставляла людей осознавать не только его амбиции, но и недостатки. Народ объединяли не только триумфы Эдуарда III и Генриха V, но и общие недовольства, многие из которых были вызваны тяготами войны и горечью поражения.
Англичане не считали себя агрессорами. Они воспринимали свою страну как остров, защищенный морем от враждебного континента. В конце XIII века в стихотворной хронике Роберта Глостера, написанной на среднеанглийском языке, говорилось, что Англия – это "хорошая земля, лучшая из всех других земель". "Она расположена на западе, на краю света, и море опоясывает ее… она не боится никаких врагов, кроме тех, кто вторгается вероломно"[1066]1066
Robert of Gloucester, Metrical Chronicle, ed. W. A. Wright, i (1887), 1 (ll. 1–5).
[Закрыть]. В действительности Англия подвергалась серьезному риску вторжения только в одном случае – в 1386 г., когда французские войска, сконцентрированные на побережье Фландрии, вызвали панику по всей стране. Тем не менее, англичане всегда чувствовали себя неуверенно. Они жили в постоянном страхе перед вторжением из Шотландии, хотя набеги шотландцев, при всей их жестокости, никогда не заходили далеко на юг от Дарема. Память о набегах на Саутгемптон в 1338 г., Рай в 1377 г. и Плимут в 1403 г. сохранялась еще долго после того, как опасность миновала и ущерб был восстановлен. Пиратство и рейды на побережье практически не повлияли на ход войны, но оказали огромное влияние на общественное мнение. Защита Кале, как и защита Шербура и Бреста в 1390-х годах и Булони в 1540-х годах, была популярным делом, поскольку эти крепости во Франции считались бастионами Англии, первой линией обороны от вторжения.
Отделение страны от остального известного мира было не только физическим, но и эмоциональным. Англичане считали себя представителями особой культуры, которую они определяли в основном через противопоставление ее стереотипам своих соседей: "диких" жителей кельтских окраин Шотландии, Уэльса и Ирландии, а также властных, мстительных, гордых, лживых, женоподобных и трусливых французов. Самобытность Англии стала темой двух самых популярных английских хроник той эпохи – Polychronicon (Всемирная хроника) Ранульфа Хигдена, переведенная на английский язык в 1387 г., и многочисленных версий Brut (Брут) на среднеанглийском, лондонской хроники, в которой происхождение Англии прослеживалось от мифического троянца Брута. Нередко люди верят в превосходство своей собственной культуры. Ноэль де Фрибуа, один из личных секретарей Карла VII, обвинял своих соотечественников во многом в том же самом. Но объективные сторонние наблюдатели считали, что в Англии это пошло еще дальше, и в поддержку их мнения существует множество литературных и анекдотических свидетельств. Они были "большими любителями самих себя", – сообщал в конце XV века один венецианский дипломат, совершивший большое путешествие по стране. Они считали, что "нет другого мира, кроме Англии"[1067]1067
Coleman, 71–8; Fribois, Abrégé, 191; Relation of England, 20–1, 23–4.
[Закрыть].
Язык был знаком идентичности. Как заявил английский делегат Томас Полтон на Констанцском Соборе в 1417 г., "по божественному и человеческому закону он является подлинным признаком и самой сутью государственности". Среднеанглийский язык, на котором говорили все англичане, за исключением небольшого меньшинства, нигде за пределами Британских островов не использовался даже в качестве второго языка. Карл Смелый, герцог Бургундский, в этот период, был на континенте единственным принцем, который, как известно, владел английским языком. Этот язык не имел международного статуса, как французский, окситанский и даже различные формы нижненемецкого. Уже в 1295 г. Эдуард I пытаясь мотивировать сторонников войны с Францией, обвиняя ее королей в намерении искоренить английский язык. Это обвинение регулярно повторялось в официальной пропаганде на протяжении последующих полутора веков. Уже став языком популярной литературы и политической пропаганды, английский язык вытеснял латынь из законодательства и сферы государственного управления, а французский – куртуазного общения. Родным языком Эдуарда III был французский, Генриха IV – английский. Это изменение во многом было обусловлено переменой в политических настроениях вызванных войной. Генрих V сознательно стремился отождествить нацию с языком и практически во всех своих обращениях к подданным перешел на английский. Его пример был заразителен. Когда в 1422 г. лондонская гильдия пивоваров решила изменить язык своих заседаний на английский, они в числе прочих причин назвали пример Генриха V.
Англо-нормандский французский, изолированный диалект, который когда-то был общим языком дворянства, джентри и патрициата больших городов, умирал. Он постепенно отходил от "стандартного" французского языка Парижа, который представлял собой развивающийся, живой язык, на котором говорило более многочисленное население. Мадам Эглантина у Чосера говорит "по-французски плавно, как учат в Стратфорде, а не забавным парижским торопливым говорком". Поэт насмехался над ней, но он знал, что его читатели поймут эту шутку. Когда послы Ричарда II и Генриха V отказывались говорить по-французски на дипломатических конференциях, они преследовали политическую цель, но их отговорка на то, что они не могут понять тонкости языка, вполне могла быть правдивой. В XV веке знание французского языка все еще было признаком джентльменов, но это был иностранный язык, а не их собственный. Как правило, они говорили на парижском французском, и им приходилось его учить. Дома они говорили и писали по-английски[1068]1068
Mansi, Conc., xxvii, col. 1066; Foed., i, 827; Book of London English, 16; Sumption, iii, 806–7, iv, 371, 374, 601. Карл Смелый: Vaughan (1973), 163.
[Закрыть].
Среди политического и военного сословия неприязнь к Франции была вызвана не столько ненавистью, сколько недоверием к французской элите, с которой у английской на самом деле было много общего. Французы считались лукавым народом, от которого нельзя было ожидать соблюдения любого перемирия или договора. Невыполнение ими договоров – в Бретиньи в 1360 г. и в Труа в 1420 г. – навязанных под давлением гражданской войны постоянно приводилось в пример. Но обида на Францию была присуща не только тем, кто непосредственно участвовал в дипломатических миссиях и войне. Фруассар не без оснований утверждал, что в изменчивом политическом мире Англии элиты были подчинены народным настроениям, более агрессивными, чем их собственные. И не он один так считал. "Как тебе хорошо известно, – писал герцог Беррийский своему брату после переворота, возведшего на трон Генриха IV, – Ланкастер управляет по воле английского народа, а английский народ не любит ничего лучше войны"[1069]1069
Froissart, Chron., i, 214, 311–12, 337–8; *O. Cartellieri, Philipp der Kühne (1910), 152.
[Закрыть].
Длительная история народной ксенофобии в Англии, вероятно, достигла наибольшей силы в XV веке. Чешский путешественник Зденек Лев из Рожмитала, объехавший Европу в 1460-х годах, был в Англии совсем недолго, но достаточно, чтобы понять, что англичане под маской вежливости вероломны и враждебны. Традиционно враждебное отношение к иностранцам исходило из Лондона. Основными мишенями были иностранцы из деловых кругов, обосновавшиеся в городе, и ремесленники-иммигранты, сосредоточенные в районе Саутварк, расположенном за рекой. Лондонские толпы и обе Палаты Парламента обвиняли иностранцев в недобросовестной коммерческой деятельности, шпионаже, распространении чуждой религиозной идеологии, распущенности нравов и различных видах антиобщественного поведения. Это давнее неприязненное отношение к чужакам само по себе не было связано с войной, но война его обострила и углубила. Не случайно Лондон стал ареной столь бурного ликования после побед Англии и гнева после поражений. Черный принц после Пуатье и Генрих V после Азенкура были приняты здесь с экстравагантным поклонением, которое легко перешло в ярость во времена их менее удачливых преемников. Именно в этом политически наэлектризованном городе, с его плотным населением, непостоянными толпами и близостью к центру власти, Хамфри, герцог Глостер, нашел наиболее ярых сторонников своей агрессивной военной политики, а Ричард, герцог Йорк – своей атаки на правительство после потери Нормандии. Лондон лидировал, но не в одиночку. Кентские толпы, ворвавшиеся в город в 1450 г., портсмутские мятежники, убившие Адама Молейнса, жители Уилтшира, линчевавшие Уильяма Эйскоу, и глостерские бунтовщики, разграбившие аббатство Реджинальда Боулерса, были движимы одними и теми же побуждениями. Завоевания Эдуарда III и Генриха V стали эталоном, по которому оценивались достижения последующих королей. Вырос миф о непобедимости и предательстве, который никогда не признавал пределов, которых можно достичь только военными действиями. Спустя полвека после потери Нормандии ученый Роберт Гаген, дважды приезжавший в Англию с французскими посольствами, был поражен "завистливой ненавистью", с которой он там столкнулся. Он сообщал, что англичане до сих пор обучают своих сыновей стрельбе из лука, устанавливая мишень и говоря: "Давай, сынок, учись, как поразить и убить француза"[1070]1070
Rozmital, Travels, 61–2; *O. Cartellieri, Philipp der Kühne (1910), 152; Ormrod, Lambert et al., 60–1, 240–5; Waurin, Cron., iii, 96–7; Gaguin, Épistole et orationes, ed. L. Thuasne (1903), i, 86–7.
[Закрыть].
* * *
Для большинства французов война была гораздо более горьким и непосредственным опытом, чем для англичан. Судьба горожан, зарезанных на улицах взятых штурмом городов, или разбитых пехотинцев и лагерных слуг, которых тысячами рубили всадники, когда они бежали с поля боя, или крестьян и купцов, убитых или похищенных вольными разбойниками, – все это поражало даже мир, привыкший к насилию. Крестьяне и горожане жестоко мстили солдатам, которых они заставали врасплох или в одиночку. В XIV веке ненависть жертв к своим угнетателям обычно была направлена против воюющих сторон в целом и отражала классовый антагонизм в той же мере, что и национальный. Это стало ортодоксальной точкой зрения современных моралистов, которые осуждали все рыцарское сословие, не выделяя при этом англичан. Но в XV веке слово "англичанин" стал синонимом слова "враг". Присутствие в северной Франции после 1417 г. постоянной английской армии и сети постоянных английских гарнизонов неизбежно подчеркивало национальный характер этого противоборства. Классический стереотип мускулистого, светловолосого, много пьющего и говорящего на непонятном языке англичанина зародился в более старые времена, но в эти годы он приобрел свою особую актуальность. Как и всякая карикатура, он был преувеличен, но узнаваем. Но если в карикатуре часто присутствует элемент аффектации, то в полемической литературе XV века его не было. В трактате, представленном Карлу VII вскоре после изгнания англичан из Нормандии и Гаскони, англичане представлялись как вероломные, лживые, жестокие, жадные, надменные и преданные всем порокам плоти люди. По подсчетам другого памфлетиста, в войнах погибло более двух миллионов французов, не говоря уже о тех, кто пострадал от похищений, изнасилований и поджогов. "И все это произошло из-за гордыни этого жалкого поколения англичан". Они были "хищными волками, гордыми, напыщенными, лицемерами, бессовестными лжецами, тиранами и гонителями христианских душ, жаждущими человеческой крови, как хищные птицы"[1071]1071
N. Wright (1988), 80–95; Gauvard (1991), 535–40, 543–51, 556–7; Roch, 53–6; Sumption, ii, 328–31. Ненависть: Rickard, 163–79; Contamine (2009) [3], 207–14; Doudet, 84–8; Pons, L'honneur de la couronne, 68; Fribois, Abrégé, 134–5, 173–5.
[Закрыть].
Англичане оставили Франции шрамы от четырех десятилетий войны, последовавшей за вторжением Генриха V в 1415 году. Численность личного состава армий обеих сторон представляется незначительной. Одновременно во Франции не было более 15.000 английских солдат. Армии Карла VII никогда не превышали 20.000 человек и обычно были меньше. Однако подобные цифры дают неверное представление о масштабах военной деятельности. Реальная численность армий была как минимум вдвое больше, если учесть вооруженных пажей, боевых слуг и вспомогательный персонал. Кроме того, на спорной территории располагались важные гарнизоны и вольные компании, которые жили за счет окружающего населения и не фигурировали ни в каких платежных ведомостях. Влияние всех этих разрозненных сил усиливалось последовавшим за их приходом общим развалом общественного порядка, когда местные жители брали в руки оружие и из-за нищеты и безработицы занимались бандитизмом или пополняли компании рутьеров и живодеров.
