Текст книги "Столетняя война. Том V. Триумф и иллюзия (ЛП)"

Автор книги: Джонатан Сампшен

сообщить о нарушении

Текущая страница: 38 (всего у книги 73 страниц)

В Вестминстере Совет хоть и с запозданием решил послать во Францию новую экспедиционную армию. В мае 1435 г. Толбот и Уиллоуби были срочно отозваны в Англию для ее комплектования. Несмотря на сжатые сроки, 8 и 9 июня были скреплены контракты о найме отрядов общей численностью около 2.000 человек. Вдобавок к субсидиям, направленным Луи де Люксембургу, и расходам на большую и дорогостоящую делегацию на Аррасском конгрессе, это означало серьезные финансовые обязательства. Кардинал Бофорт снова дал в долг более 7.000 фунтов стерлингов, не получив никакого обеспечения, кроме личных уверений вестминстерских советников. Бофорт в свою очередь оказывал неустанное давление на других кредиторов. Попечители герцогства Ланкастерского (одним из которых был сам Бофорт) дали правительству в долг более 3.000 фунтов стерлингов, опять же без какого-либо обеспечения. Еще 2.000 фунтов стерлингов были взяты из накопленных доходов племянника Бофорта Джона, графа Сомерсета, находившегося в плену во Франции. Времени на отправку комиссаров в графства не было, поэтому займы брали у отдельных лиц. О серьезности ситуации, сложившейся в Англии, говорит тот факт, что за шесть недель правительству удалось занять 22.000 фунтов стерлингов у заимодавцев, у которых было мало шансов на скорый возврат одолженного. Армия Толбота и Уиллоуби собралась в Бархэм-Дауне (Кент) и 19 и 20 июля отплыла во Францию примерно в то же время, когда английская делегация прибыла на конгресс[625]625
  Экспедиция: PRO E101/71/3 (880–2); E404/51 (306–10, 312, 320); E403/719, mm. 6–7, 11, 13, 14 (15 июня, 19, 20 июля); CPR 1429–36, 475, 476. Займы: Harriss (1988), 246–7, 404.


[Закрыть].

6 июля 1435 г. в замке Амбуаз на Луаре делегация Карла VII собрала свой Совет, чтобы завершить подготовку к конгрессу. Для представления интересов короля были назначены двенадцать послов. Номинальным главой посольства и личным представителем короля стал герцог Бурбонский, бывший граф Клермонский. Он был назначен на эту должность в силу своего статуса старшего принца королевской крови, а также, возможно, потому, что являлся зятем герцога Бургундского. Однако резкий характер герцога делал его плохим дипломатом. Реальным главой посольства и его представителем на официальных заседаниях Конгресса стал Рено де Шартр, более любезный и выдержанный человек. Он присутствовал в Невере и участвовал во всех предыдущих конференциях под эгидой Альбергати. Его опыт переговоров с англичанами насчитывал около двадцати лет – больше, чем у кого-либо другого. Рено поддерживали коннетабль Артур де Ришмон, граф Вандомский, Кристоф д'Аркур и семь видных советников и чиновников. Им были даны две прокурации, определявшие их официальные полномочия: одна – на ведение переговоров о заключении общего мира, другая – на заключение отдельного мира с Филиппом Добрым в соответствии с предварительной договоренностью в Невере. Подробные инструкции послов не сохранились, но в общих чертах о них можно судить по дальнейшему ходу событий. Послы были уполномочены пойти на крупные территориальные уступки англичанам, распространявшиеся практически на все, что в настоящее время занимали во Франции подданные Генриха VI. Но по двум пунктам инструкции были бескомпромиссными. Во-первых, ни в коем случае нельзя было уступать притязаниям Ланкастеров на французскую корону. Во-вторых, из этого следовало, что любые земли, занятые англичанами во Франции, должны находиться под французским суверенитетом, и за них должен был быть принесен оммаж. Эти положения соответствовали последовательной французской политике последних шестидесяти лет, и никакие дебаты не смогли бы их изменить.

Никто из французских советников, присутствовавших в Амбуазе, не питал иллюзий относительно перспектив заключения постоянного мира. Они ожидали, что их условия будут отвергнуты. Реальной целью конгресса, по мнению французских министров, было достижение примирения с Бургундией. Единственной причиной для уступок англичанам было желание убедить Филиппа Доброго в том, что они сделали разумное предложение, которое оправдало бы его отказ от договора в Труа. В ходе многочисленных бесед в кулуарах конференции в Невере французским советникам удалось составить точное представление о соотношении мнений в Совете герцога и выявить тех, кто был склонен поддержать сепаратный мир. Чтобы побудить их к дальнейшему сотрудничеству, французские послы получили разрешение предложить 60.000 салюдоров (10.000 фунтов стерлингов) в качестве взятки, "считая, что мир и примирение легче достижимы через главных министров и ближайших советников нашего кузена, которым он доверяет ведение своих дел". Самые крупные выплаты – по 10.000 салюдоров – получили Николя Ролен, вероятно, самый влиятельный из всех бургундских советников, и Антуан де Крой, любимец Филиппа на протяжении всего его долгого правления и главный франкофил в его Совете. Еще семь человек получили денежные подарки, в том числе брат Антуана, Жан де Крой, Пьер де Бофремон, бывший генерал-капитан Бургундского герцогства, и Ги Гильбо, казначей Филиппа и человек, занимавший в бургундской администрации второе место после Ролена[626]626
  Thes. nov. anecd., i, cols. 1784–6; Grands traités, 119–23; 'Doc. Croÿ', 71–3.


[Закрыть].

* * *

Аррас был столицей бургундского графства Артуа. Это был обнесенный стеной город на берегу реки Скарп, который в период своего расцвета в XIII веке был одним из богатейших центров текстильного производства в Европе. Как и многие другие французские города, он был разделен на старую часть, Сите (Cité), и новую, Бург (Bourg), каждая из которых имела свои стены, ворота и рвы, а также свой собственный муниципалитет. Сите, расположенный на западе, представлял собой старый город с широкими прямыми улицами и площадями, где главенствовал кафедральный собор и жили в основном церковнослужители, судьи и чиновники. Бург, изначально являвшийся пригородом, вырос вокруг бенедиктинского аббатства Сен-Васт. Он был больше, плотнее застроен домами имел узкие и кривые переулки, которые делили город на торговые и промышленные кварталы и где проживала большая часть населения. Графство Артуа пострадало от войны меньше, чем Пикардия и Иль-де-Франс. Но шрамы нанесенные гражданской войной все еще сохранялись, особенно в самом Аррасе. Пригороды за стенами города с церквями духовных орденов и особняками новых богачей были разрушены во время осады 1414 года. Повреждения стен и ворот, нанесенные артиллерией, так и не были устранены. Длительная рецессия и снижение доходов от земельных владений наложили свой отпечаток на церковных и патрицианских собственников, а прекращение торговли привело к обезлюдению как Бурга, так и Сите[627]627
  J. Lestocquoy, 'Étapes du developpement urbain d'Arras', Revue Belge de philologie et d'histoire, xxiii (1944), 163–85; Clauzel, 19–24; Bocquet, 46–8, 50–6, 58; Monstrelet, Chron., iii, 31; Inv. Chartes d'Arras, 223–7; Denifle (1897–9), i, nos. 23, 25, 933.


[Закрыть].

В Средние века редко когда крупная дипломатическая конференция открывалась в назначенный день. Передовой отряд английской делегации прибыл в Аррас в конце июня и не застал там никого, кроме нескольких бургундских чиновников. Первым значительным делегатом прибывшим на конгресс стал легат Базельского Собора Юг де Люзиньян, кардинал Кипрский, который во главе внушительной делегации въехал в Аррас 8 июля 1435 года. Его кавалькада из 150 человек была торжественно встречена у ворот епископом и всем духовенством Арраса. Кроме кардинала, Собор направил еще четырех делегатов и небольшую армию юристов, капелланов, секретарей, клерков и дворян. Альбергати, не любивший помпезности, через четыре дня прибыл в город со своим, более скромным эскортом. Он привез с собой небольшой, но примечательный личный штат, в том числе двух итальянских секретарей – Томмазо Парентучелли и Энеа Сильвио Пикколомини, в будущем Римских Пап Николая V (1447–1455) и Пия II (1458–1464). Свита Альбергати была на треть меньше, чем у Юга де Люзиньяна, к тому же он не предупредил встречающих заранее, так что у них не было времени на организацию торжественного въезда. Небольшая группа встречающих, спешно собранная для приема кардинала, добралась до ворот, но обнаружила, что он и его свита уже прошли через них[628]628
  Taverne, Journ., 3–6, 9–10; Conc. Basiliensis, iii, 397; *Dickinson, 85–6, 224–5; Le Fèvre, Chron., ii, 306–7.


[Закрыть].

Отношения между Альбергати и делегатами из Базеля хоть и были внешне вежливыми, но определенная напряженность все же ощущалась. Альбергати решительно воспротивился попытке делегатов от Собора взять на себя руководство конгрессом. Базельские отцы первоначально предложили ему выступить в качестве сопосредника с кардиналом Кипра, но картезианец отказался от этой идеи. Он настаивал на том, что является легатом Папы, а Юг де Люзиньян – Собора. Люзиньян был напыщенным человеком, постоянно подчеркивающим свое достоинство сына короля и эмиссара органа, претендующего на высшую власть в Церкви. Когда Альбергати по причине его немощи предоставили комнату для отдыха в аббатстве Сен-Васт, Юг де Люзиньян потребовал себе такую же привилегию. Он также требовал первенства над Альбергати в зале заседаний, но картезианец решил этот вопрос, придя раньше и сев на место председателя. По своему характеру Альбергати терпеть не мог подобных разборок, но на него давил его секретарь Парентучелли, убежденный противник притязаний Собора. Другой его секретарь, Пикколомини, записал в своих мемуарах, что в конце концов оба посредника перестали разговаривать друг с другом.

На практике высокая репутация Альбергати, его кристальная честность и многолетний опыт работы с проблемами обеспечили ему главенствующую роль. Для сравнения: хотя за год до этого Юг де Люзиньян встречался с Карлом VII и его главными советниками, ни он, ни его коллеги-послы не имели реального опыта в решении вопросов и общении сторон. Комиссия в Базеле, которой было поручено разработать их инструкции, оказалась не более мудрой. Она предложила, чтобы в случае невозможности достижения постоянного мира делегация Собора настаивала на длительном перемирии – решении, которое, как знал Альбергати, не даст результатов и которое французы и бургундцы уже отвергли по веским причинам. Насколько можно судить по документам, роль делегации Базельского Собора была в основном церемониальной. Ее члены читали проповеди в знаменательных случаях, возглавляли процессии, совершали мессы и занимали отведенные им скамьи в зале заседаний. Если они и пытались влиять на ход событий, то оставались незамеченными. Наблюдатели не сразу поняли, где находится реальная власть. К немалому огорчению Юга де Люзиньяна, каждое утро перед домом Альбергати собиралась толпа, в то время как улица перед его собственным домом обычно была пуста[629]629
  M. Decaluwé, 'Albergati's diplomacy: communication of friendship between Eugene IV and the Council of Basel', Revue d'Histoire Ecclésiastique, ciii (2008), 85–118; *Dickinson, 90, 91, 224–5; Taverne, Journ., 40; Pius II, Comm., i, 389; *Schneider, 157–8.


[Закрыть].

Въезд каждой национальной делегации представлял собой тщательно срежиссированное политическое представление, в котором участвовали кардиналы-посредники и их свиты, епископ Арраса с канониками собора и городским духовенством, аббат и монахи монастыря Сен-Васт, герцогский губернатор и делегации, уже прибывшие в Аррас, – все они выстраивались перед воротами в своих мантиях, облачениях и украшениях. Так было и на предыдущих международных конференциях – в Авиньоне в 1344 году и Брюгге в 1377 году. Английская делегация пересекла Ла-Манш со свитой из 800 человек в середине июля. Кардинал Бофорт остался в Кале с половиной этой многочисленной свиты, а послы во главе с архиепископом Кемпом и графом Саффолком 25 июля прибыли в Аррас в сопровождении большого отряда конных лучников и обслуживающего персонала. Герцог Бургундский приехал через четыре дня, 27 июля, когда колокола звонили к вечерне. В городе уже находились его послы во главе с канцлером Николя Роленом, но на самом деле Филипп был сам себе послом и привез с собой большую часть своего Совета. Здесь были все представители бургундского рыцарства, главные административные и дипломатические чиновники его двора. Герольд Ордена Золотого Руна перечислил восемьдесят восемь видных деятелей, собранных со всех разбросанных владений Филиппа, не говоря уже о юристах, клерках и слугах. Последней и самой грандиозной была французская делегация. Французы приехали вечером 31 июля, прождав несколько дней в Сен-Кантене, чтобы прибыть в Аррас с максимальным эффектом. Четыре главных посла – герцог Бурбонский, Рено де Шартр, граф Вандомский и Кристоф д'Аркур – прибыли во главе кавалькады из 900–1000 всадников, включавшей большое количество великолепно одетых дворян, толпу герольдов, трубачей, музыкантов, капелланов, клерков, чиновников и капитанов, а также корпус арбалетчиков в ливреях. Герцог Бургундский решил присутствовать на приеме после долгих дебатов в своем Совете, в котором, как видно, были и несогласные. Более того, он не просто присутствовал на приеме, а выехал на три мили из города, чтобы поприветствовать французов на дороге, и сопровождал их в город. Три герцога Бургундский, Бурбонский и Гельдернский подъехали к городским воротам бок о бок, их сопровождали коннетабль Франции, семь трубачей и множество герольдов во главе с гербовым королем Франции. Все эти люди торжественно прошествовали по улицам, заполненным толпами народа, ликующего и кричащего "Ноэль!". Англичане дулись в своих апартаментах[630]630
  Taverne, Journ., 11–12, 21–4, 27–30, *Dickinson, 225–6; *Schneider, 82–3; Waurin, Cron., iv, 74; Le Fèvre, Chron., ii, 307–9, 311; Monstrelet, Chron., v, 132–6.


[Закрыть].

В течение последующих шести недель прибывали все новые и новые делегации от многочисленных правителей, интересы которых затрагивались в результате перекройки политической карты Западной Европы. Герцог Гельдернский прибыл вместе с Филиппом Добрым. За ним последовали делегации от других правителей Нидерландов. Принц-епископ Льежа приехал одетым в пластинчатые доспехи с соломенной шляпой на голове и в сопровождении 200 всадников. Прибыли посольства из Неаполя, Милана, Кастилии, Наварры и Португалии. Ряд заинтересованных сторон по обе стороны политического раскола во Франции прислали своих делегатов. Три посланника представляли интересы герцога Бретонского. Своих представителей прислали Иоланда Анжуйская, герцог Алансонский и граф де Фуа. По мере того как мирный процесс буксовал, а затем и вовсе проваливался, появлялись все новые делегации – от муниципалитета, Парламента и Университета Парижа, капитула Нотр-Дам, а также от главных городов Бургундии, северной Франции и Фландрии. Все эти люди прибыли со своим вооруженным эскортом и толпами слуг и прислуги[631]631
  Monstrelet, Chron., v, 132–3, 150–1; Dickinson, 13–14, 17–18, 53–4, *230–1. Милан: *Taverne, Journ., 110; Бретань: 'Comptes Bretagne', 109 (no. 74). Португалия: *Paviot (1995) [2], no. 180A. Liège, Париж: Taverne, Journ., 56–7, 63–8.


[Закрыть].

Размещением всех этих людей занимались чиновники герцога Бургундского, которые находились в Аррасе с мая. По данным французского официального историографа Жана Шартье, в Аррасе на время конгресса было размещено от 9.000 до 10.000 чужеземцев, что превышало обычное население города. Около половины из них были размещены в Бурге, остальные – в Сите и прилегающих деревнях. Для делегатов было реквизировано большинство роскошных домов Арраса. Их распределение было делом тонким. В условиях сильного национального соперничества и большого количества вооруженных людей в составах делегаций, общественный порядок представлял собой серьезную проблему. Требовались тонкое политическое чутье и внимательное отношение к рангу каждого участника. Единственная зафиксированная жалоба поступила от герцога Бурбонского. Он счел свои апартаменты непригодными для пребывания в них главного посла Франции и потребовал предоставить ему те, которые занимал кардинал Альбергати, пригрозив, что в противном случае он покинет конгресс. Альбергати отказался переезжать, и герцог в конце концов был умиротворен. Герцог Бургундский и его близкие придворные были размещены в Кур-ле-Конте, старинном замке графов Артуа, расположенном в центре Бурга напротив аббатства Сен-Васт. Посредники, французские послы и главные советники герцога Бургундского были размещены в домах в Бурге, где они могли свободно общаться вне официальных заседаний конгресса. Французские делегаты была частыми гостями в Кур-ле-Конт. Они веселились вместе с бургундцами до глубокой ночи. Филипп Добрый играл в паре с герцогом Бурбонским. Однако, что, несомненно, было заранее продуманным решением, англичан поселили в Сите, отделив от центра активности рвом, наполненным водой, и укрепленными воротами, которые на ночь запирались. Англичане провели ряд встреч с герцогом Бургундским и его советниками в Кур-ле-Конт, но их отношения с союзниками не были столь сердечными, как с французами. Кемп и его коллеги консультировались с Филиппом по поводу своей позиции и тактики ведения переговоров и делали все возможное, чтобы вовлечь его в принятие решений, но реакция герцога была в целом прохладной и формальной[632]632
  AD Nord B1954, fol. 44–44vo; Taverne, Journ., 7, 10, 14, 23–4, 25, 33–5, 37–8, 39–40, 110; Chartier, Chron., i, 207–8.


[Закрыть].

Предположительно, именно кардиналы-посредники, помнящие о шумных сценах в Базеле и прямых столкновениях английских и французских делегаций на предыдущих конференциях, разработали процедуру, использованную в Аррасе. Она была направлена на то, чтобы разделить делегации. Местом проведения конгресса стало аббатство Сен-Васт – внушительная, но недостроенная готическая церковь в центре Бурга, окруженная беспорядочным нагромождением монастырских зданий и служб. Два кардинала-посредника и послы Базельского Собора занимали одну из комнат аббатства, переоборудованную под аудиенц-зал. Помещение было увешано гобеленами, а пол устлан коврами. Для каждой национальной делегации были выделены отдельные покои в комнатах аббата, увешанные дорогими шелками и золотыми тканями. Они должны были являться в свои покои дважды в день – с семи до восьми часов утра и с трех до четырех часов дня. Пленарные заседания не проводились. Делегации вызывались в зал заседаний по отдельности, одна за другой, чтобы выслушать и прокомментировать предложения другой стороны. За исключением одного случая под конец конгресса, они никогда не сталкивались друг с другом напрямую, а только заочно, через посредников. Англичане практически не встречались с французами даже за пределами Сен-Васт. Чтобы избежать споров о старшинстве, они даже не совершали богослужений в одних и тех же церквях, настаивая на том, что англичане будут служить мессу в кафедральном соборе, а французы и бургундцы – в церкви аббатства Сен-Васт, причем в каждой церкви должен был присутствовать один из кардиналов-посредников[633]633
  Taverne, Journ., 9, 40, 43, 46; *Schneider, 92, 94–5, 96, 97, 99–100, 139, 143, 144, 146, 148.


[Закрыть].

Взаимное непонимание усугублялось совершенно разными методами ведения переговоров английской и французской делегациями. Французы были политиками, ищущими выгоды и использующими свои сильные военно-политические позиции. Им было неинтересно обсуждать нереальные предложения и спорить об абстрактных идеях. Англичане же вели себя как судебные адвокаты, апеллирующие к прецедентам и авторитетам, как они всегда и поступали. Один из раздраженных французских дипломатов XIV века как-то пожаловался на их привычку прибывать с "красивыми и важными на вид книгами", в которых они записывали все свои претензии вместе с юридическими и историческими доказательствами, подтверждающими их. Через поколение ничего не изменилось. В 1435 г. англичане ссылались на свои прошлые победы, которые были частично аннулированы, на договор в Бретиньи, от которого Карл V отказался в 1369 г., на Парижский договор 1396 г., от которого Генрих V отказался в 1415 г., на договор в Труа, который французы так и не признали, и на уступки, сделанные Дофином перед несостоявшейся конференцией в Алансоне в 1418 г., когда Генрих V находился в зените своего военного могущества, а Франция была искалечена гражданской войной. Епископ Неверский был одним из тех, кто открыто выражал свое раздражение. "Сундуки вскрываются, документы извлекаются из архивов, акты достаются из шкафов, хартии появляются из углов сокровищницы, реестры изучаются, а древние пергаменты эксгумируются из могил", – жаловался он[634]634
  Jean de Montreuil, Opera, ed. N. Grévy, O. Ornato and G. Ouy, ii (1975), 266; *Schneider, 117, 118, 140, 150; Germain, 'Liber', 51.


[Закрыть].

Первая неделя августа была наполнена ритуальными процедурами, ставшими уже привычными для дипломатических конференций. Были произнесены официальные речи на латинском языке от делегации Базеля, ответы, восхваляющие достоинства мира, от Рено де Шартра и архиепископа Кемпа. Долго спорили о форме прокураций послов. Обсуждение реальных вопросов началось только 10 августа. Начальные позиции каждой из сторон показали, какая пропасть лежит между ними. Англичане уже сообщили кардиналам-посредникам, что не намерены обсуждать право Генриха VI на французскую корону. Это была милость, данная королю от Бога, и она не подлежит обсуждению простыми смертными. Поэтому они предложили Карлу VII признать титул Генриха и отказаться от узурпированных им провинций в обмен на разумное жалованье, имущество и титулы, подобающие его положению. Французы, в свою очередь, требовали владения всем королевством и компенсации за ущерб, нанесенный англичанами Франции в ходе войны. Но это были просто риторические заявления, призванные избежать предположений об отказе от своих претензий. 12 августа англичане сделали свое первое серьезное предложение, а именно отложить решение всех спорных вопросов до совершеннолетия их короля, а пока заключить перемирие на срок от двадцати до пятидесяти лет, подкрепив его брачным союзом. Французы ответили, что перемирие их не интересует, так как они приехали обсудить вопрос о заключении постоянного мира. И пока англичане не выдвинут свои предложения, они первыми ничего не сделают. Посредники заставили их смягчить эту линию, и в конце концов они вернулись с предложением. Генрих VI должен отказаться от претензий на французский трон и все территории, которые он занимал во Франции. Взамен ему будет подтверждено владение герцогством Гиень на юго-западе, включая Перигор и Керси, большую часть которых англичане потеряли в 1370-х гг. под натиском французских войск. Это герцогство должно было находиться под суверенитетом Франции и за него должен был быть принесен оммаж, как это было до начала войн в 1330-х годах. Что касается предлагаемого брачного союза, то французы не отвергли эту идею сразу, но решили, что для ее рассмотрения необходимо добиться дальнейшего прогресса по другим вопросам. Позднее они добавили, что сомневаются в целесообразности брачных союзов как способа обеспечения перемирия, ведь именно это ожидалось от брака Ричарда II и Изабеллы Французской, но который  в действительности обеспечил мир всего на три года[635]635
  *Schneider, 96, 98, 99–100, 101–2, 119–21, 140–1; L&P, i, 51–2.


[Закрыть].

Последующие дни были заняты в основном торгом за территории. Французы постепенно увеличивали свои территориальные предложения, но при этом всегда исходили из того, что Генрих VI должен отказаться от притязаний на французскую корону и владеть любой территорией Франции только под суверенитетом французского короля. К территориям, которые они готовы были уступить на юго-западе, они добавили Ажене, Лимузен и Сентонж к югу от реки Шаранта, а также денежную компенсацию в размере 600.000 экю. Таким образом, было бы восстановлено почти все расширенное герцогство Гиень, уступленное Англии Иоанном II в 1360 г., но без богатой провинции Пуату. Проблема этих предложений, помимо извечного вопроса о суверенитете, заключалась в том, что они требовали от англичан отказаться от всего, что они удерживали к северу от Луары. Это было бы расценено как предательство наследия Генриха V и было бы крайне непопулярно в Англии, где Нормандия ценилась общественным мнением гораздо выше, чем Гиень. Англичане добивались уступок на севере. Кардиналы-посредники заставили французов пойти на них. Сначала французы предложили уступить Котантен, а затем и всю Нижнюю Нормандию, за исключением герцогства Алансонского, графств Аркур и Танкарвиль и так и не завоеванного англичанами Мон-Сен-Мишель. Когда англичане возразили, что в ходе предыдущих переговоров им было предложено нечто большее, французы ответили, что это было тогда, а теперь положение кардинально изменилось[636]636
  L&P, i, 53–5; *Schneider, 100–2, 139–40.


[Закрыть].

Англичане отказались обсуждать уступки французских территорий Генриху VI, так как это была неправильная постановка вопроса. Вопрос же, по их мнению, заключался в том, что они позволят Карлу VII сохранить за собой. Утром 16 августа они предложили ему Берри, Турень, Виваре и Лангедок – провинции, которые, по их мнению, приносили 120.000 золотых салюдоров в год. Англичане, со своей стороны, должны были получить "древнее наследие" английской королевской династии, под которым они подразумевали герцогство Гиень, включая Ажене и Базаде, Перигор, Керси, Лимузен и Пуату. На севере они требовали всю Францию к северу от Луары и ту часть Анжуйского герцогства, которая лежала к югу от нее. Но корона Франции должна была достаться Генриху VI. Трудно сказать, насколько серьезно сами англичане воспринимали эти необычные предложения, не имевшие никакого отношения к сложившейся расстановке сил. Они лишили бы Карла VII центральных земель его королевства, а также лишили бы владений некоторых главных принцев крови, включая герцогов Анжуйского, Алансонского и Орлеанского. Когда после обеда английские послы вернулись в зал заседаний, кардиналы-посредники сообщили, что они передали свои предложения французам, которые в ответ лишь рассмеялись и покинули зал[637]637
  *Schneider, 104–5.


[Закрыть].

В городе уже строили планы, исходя из предположения, что мирные переговоры сорвутся. Французская и бургундская делегации вместе посетили мессу в праздник Успения и после службы отправились в Кур-ле-Конт, где в зале был устроен праздничный пир. Из своих апартаментов в Сите англичане с подозрением наблюдали за происходящим, опасаясь, что другие делегации уже замышляют сепаратный мир[638]638
  Monstrelet, Chron., v, 143–4.


[Закрыть]. И для их беспокойства были все основания. Одна группа из французского посольства регулярно собиралась по ночам в жилище Артура де Ришмона в обстановке строжайшей секретности, чтобы разработать план действий против Филиппа и его советников. Сам Ришмон был постоянным гостем в Кур-ле-Конт и до ночи обсуждал с Филиппом Добрым ход конгресса. Он провел несколько встреч в жилищах канцлера Ролена, Антуана де Кроя и других "сторонников мира", которые считали, что договор в Труа должен быть расторгнут. Но самым влиятельным союзником Ришмона при дворе Филиппа была, пожалуй, герцогиня Изабелла Португальская. Эта умная и властная женщина быстро научилась лавировать, добиваясь влияния и власти в сложных перипетиях бургундского двора, и проявила себя как проницательный переговорщик. Французские послы сообщали, что она полностью посвятила себя делу примирения между враждующими ветвями дома Валуа и неустанно трудилась вместе с ними над его достижением[639]639
  *Cosneau (1886), 553–4; Gruel, Chron., 102–3. Изабелла: Vaughan (1970), 167–8; Cartul. Hainaut, v, 339.


[Закрыть].

17 августа в Кур-ле-Конт состоялось заседание Совета герцога, на котором рассматривались последствия назревающего разрыва с Англией. Это было серьезное мероприятие, длившееся пять часов, на котором присутствовало около 200 советников, собранных со всех владений Филиппа. В начале заседания и по его окончании все присутствующие давали клятву о неразглашении того, что услышали. Вероятно, именно для этого случая был подготовлен ряд меморандумов с изложением аргументов за и против отказа от договора в Труа. Один из них, вероятно, принадлежал Николаю Ролену. Он призывал герцога не считать себя связанным договором, так как тот был юридически не состоятелен. Передача наследства  Карлом VI из прямой линии Валуа была, не законна, даже если бы король был в здравом уме. Ролен считал, что положение договора, не позволявшее Филиппу заключить мир, невозможно ничем оправдать. Заключение договора об отказе от заключения мира противоречило естественному и божественному праву. С политической точки зрения договор в Труа полностью не выполнил свою главную цель – установление мира во Франции после десятилетней гражданской войны. Соблюдение его теперь привело бы лишь к затягиванию военных действий. Ролен также считал, что требования англичан о перемирии нереалистичны, а их позиция по другим вопросам неоправданно жесткая и посоветовал Филиппу попытаться смягчить крайние позиции англичан, в то же время тайно готовясь к заключению сепаратного мира с Карлом VII. Главная проблема, которую предвидел Ролен, заключалась не столько в самом договоре в Труа, сколько в клятве, которую Филипп дал, чтобы соблюдать его и чтобы обойти эту проблему, ему придется прибегнуть к помощи кардиналов-посредников.

Аргументы англофилов были зафиксированы в меморандуме, автором которого, вероятно, был Юг де Ланнуа. Они считали, что Филипп Добрый понесет серьезный репутационный ущерб, если нарушит договор и данную клятву. Изобретательные юридические аргументы относительно ее действительности не могли бы найти отклика у иностранных держав. Но их главные аргументы, как и аргументы Ролена, были политическими. Они указывали на то, что герцог вряд ли когда-нибудь полностью примирится с Карлом VII, какое бы соглашение с ним ни было заключено сейчас. Карл VII был причастен к убийству отца герцога. Филипп был главным действующим лицом договора в Труа и в течение шестнадцати лет находился в состоянии войны с Францией. Все это должно было оставить неизгладимое горькое наследие не только в сознании Карла VII, но и в сердцах его придворных, советников и ведущих дворян королевства. Рано или поздно должна была начаться война между Бургундским домом и домом Валуа. Если Филипп порвет с англичанами, они перестанут быть его союзниками и даже могут выступить на стороне Франции. Договор с Карлом VII, по их мнению, не мог обеспечить даже мира. Французский король имел лишь ограниченный контроль над такими капитанами, как Ла Ир и Потон де Сентрай. Англичане же становились грозным противником. Они усилили бы свои гарнизоны во Фландрии и Артуа, подвергнув северные территории Филиппа серьезному военному ущербу и торговым затруднениям.

Сторонники сепаратного мира признавали силу последнего аргумента и были согласны, что это, вероятно, повлечет за собой войну с Англией и что такая война будет разрушительной. Но угроза со стороны Англии на границе с Фландрией может быть ослаблена, если будет захвачен Кале и окружающие его форты. Очевидно, утверждали они, что враждебная Франция способна нанести гораздо больший ущерб бургундским интересам, чем враждебная Англия. В мощном ответе англофилам Ролен повторил все эти пункты, но добавил к ним эмоциональные аргументы, которые редко приводились в бургундской канцелярии. Филипп, писал он, должен заключить мир с Карлом VII не только по политическим, но и по моральным соображениям. Франция была великим королевством. Сам Филипп был французом, родился во Франции, был пэром французского королевства и являлся близким родственником короля Франции. Карл VII делал разумные предложения об урегулировании, в то время как англичане упорно держались за безнравственные и несбыточные надежды на завоевание. Как христианский принц, дорожащий своей честью и репутацией, Филипп не мог игнорировать катастрофический ущерб и человеческие жертвы, которые нанес конфликт и будет наносить до тех пор, пока англичане не будут окончательно изгнаны из Франции. Контраргумент Ролена был замечательным утверждением французской национальной идентичности и показателем изменений в развитии Франции с 1429 года. Трудно представить себе, чтобы такие аргументы десятилетием раньше приводились советником герцога Бургундского[640]640
  Taverne, Journ., 53–4; *Schneider, 185–208; 'Avis du Chancelier Rolin'. Authorship: Dickinson, 241–4.


[Закрыть].

Все политические аргументы, приведенные в этих документах, так или иначе касались долгосрочного будущего Бургундского государства и тех дилемм, которые разделяли советников Филиппа с момента возрождения французской военной мощи. Некоторые из них восходят к первоначальным дебатам вокруг договора в Труа в 1419 и 1420 гг. Тогда проблема заключалась в том, что Дофин был малоспособен противостоять объединенной мощи Англии и Бургундии. Теперь проблема заключалась в том, что возрождающаяся мощь Франции представляла угрозу как для Бургундии, так и для Англии. Стоило ли нести физические разрушения и разорительные расходы, связанные с войной, ради сохранения союза Бургундии с единственной европейской державой, способной выступить в качестве противовеса Франции Валуа? Компенсирует ли открытие торговых путей между Нидерландами и Францией разрыв торговых отношений с Англией, от которых традиционно зависела ее текстильная промышленность? Дестабилизирует ли торговая война с Англией положение Фландрии, как это было в XIV веке? Многое зависело от того, насколько устойчивой в долгосрочной перспективе окажется английская оккупация Нормандии и части Иль-де-Франс. Это, в свою очередь, зависело от ресурсов и военного потенциала Англии и Франции. Очевидно, что значительная часть членов Совета герцога не верила в то, что у англичан хватит воли и ресурсов для продолжения борьбы.